Магия любви и чёрная магия

В ответ на настойчивые расспросы хозяев она поведала удивительную историю. Однажды вечером, повторяя в пещере мани[15] девушка заснула. Проснувшись от прикосновения рук, она увидела подле себя великое божество Ган-Тэсэ. Он был почти нагим — лишь бедра его прикрывала тигровая шкура, — с бледным как луна лицом и ожерельем из крупных ягод рудракша[16], висевшим у него на груди. Девушку охватил священный ужас. При всем своем желании она не смогла бы ни закричать, ни сдвинуться с места, да и мыслимо ли было отказывать божеству?

Набожный, довольно доверчивый Лагпа охотно поверил бы, что божество с сияющим нимбом предстало перед его супругой или перед ним самим, дабы милостиво ниспослать благодать на их союз. Однако ему показалось подозрительным, что божество награждает девственницу ребенком. Древние предания, в которых он никогда не сомневался, рассказывали о таких чудесах, происходивших очень давно, но вряд ли подобное могло повториться в наши дни, тем более с его служанкой. Впрочем, малышка всегда вела себя благоразумно и, казалось, искренне верила в то, что говорила. Значит, ее рассказ не был вымыслом?

Однако, скорее всего, решил скептичный, рассудительный Лагпа, это было не само великое божество Кайласа, которое почитают индусы, а один из его приверженцев-йогов, которые прячут свою наготу под тигровыми или леопардовыми шкурами, носят ожерелье рудракша и покрывают лицо золой, чтобы стать «белыми как лупа» и во всем походить на свое божество.

Быть может, невинная Ньерки была заворожена одним из этих псевдосвятых, которые ночуют на кладбищах, едят мясо недавно похороненных трупов и совершают другие жуткие оккультные действа. Следовало ли предупредить об этом девушку? Надо ли было осквернять чистую душу Ньерки, чтобы на смену ее детским мечтам явились стыд и раскаяние? Добрый Лагпа решил, что это было бы жестоко. Он сделал вид, что поверил в легенду о сверхъестественном зачатии и рассказал ее слугам, попросив их не разглашать эту тайну. По возвращении им надлежало придерживаться версии, что Ньерки вышла замуж и ее муж умер вскоре после свадьбы. Слуги пообещали следовать этим указаниям, думая про себя, что отцом будущего ребенка вполне мог быть сам хозяин, решивший таким образом умножить свои шансы на наследника.

Ньерки строго-настрого запретили даже упоминать о своей ночи любви с божеством. Ей было велено рассказывать, что она овдовела вскоре после свадьбы. Но в доме Лагпы и среди его соседей все разделяли уверенность трех слуг в том, что подлинным отцом является богатый землевладелец.

Вскоре после возвращения домой обе женщины разрешились от бремени с интервалом в несколько дней, причем каждая из них родила сына. Лагпа избрал для ребенка своей служанки имя Гараб («необычайная радость» или «абсолютно счастливый») в качестве счастливого предзнаменования, сулившего удачу бедному, лишенному отца малютке.

Детство Гараба не было отмечено сколько-нибудь значительными событиями. Будучи ровесником хозяйского сына, он играл с ним в одни игры, а затем, когда Лагпа нанял амчода[17], совмещавшего религиозные обязанности с работой наставника, стал обучаться вместе с ним.

Гараб научился читать, писать и считать гораздо быстрее своего товарища. Он превосходил его во всем: в красоте, в физической силе, ловкости и уме, так что Лагпа, несмотря на свою природную доброту и участие, которое он принимал в ребенке, оставшемся без отца, в конце концов загрустил. Сын служанки затмил его наследника! Он отстранил Гараба от учебы и послал работать в поле; однако к тому времени мальчик уже усвоил то немногое, чему мог научить его наставник. В Гарабе очень рано проявились склонность к лидерству, упрямство и гордость, не вязавшиеся с его подневольным положением, как бы мягко с ним ни обращались, он принадлежал хозяину, который мог распоряжаться им по своему усмотрению.

Гараб не раз принимался расспрашивать мать о своем отце, но та неизменно, как ей было велено, повторяла легенду о раннем вдовстве. Однако с возрастом он стал улавливать странные замечания в свой адрес, сочетавшиеся с особым расположением, которое питал к нему Лагпа, и снова пристал к матери с расспросами.

— Ты не вдова, — резко заявил он, — это ложь. Мой отец — Лагпа, не так ли? В таком случае, если ты — его вторая жена[18], а я — его сын, то почему мы ютимся в жилище слуг, а не живем в доме вместе с его старшей женой и моим братом?

Бедная Ньерки, застигнутая врасплох дерзким подростком, не смогла больше отпираться. Она поведала ему о чуде, приключившемся с ней у подножия святой горы. Нет, он не был сыном хозяина, не имел права жить в его доме, но его отец намного превосходил богача Лагпу благородством и могуществом. Его отцом было великое божество Кайласа.

Из всей этой истории, которую с плачем поведала ему мать, Гараб усвоил только одно: он не был сыном хозяина. Подросток посмеялся над выдумкой о своем божественном происхождении. «Видимо, — думал он, — у матери помутился разум…»

Мать Гараба умерла, когда ему едва исполнилось восемнадцать лет. На следующий день после ее похорон он поднялся в комнату хозяина и спросил его напрямик:

— Правда ли, что я — ваш сын, как все считают? Вам не кажется, что в таком случае было бы справедливо сказать мне об этом и отвести мне в вашем доме подобающее сыну место или хотя бы помочь мне занять приличное положение. У меня нет никакого желания оставаться слугой.

Лагпе не понравился дерзкий тон юноши.

— Ты не мой сын, и я ничего тебе не должен, — холодно возразил он. — Разве твоя мать говорила, что была моей любовницей?

— Нет. Она рассказала мне дурацкую сказку о божестве.

— Эта история была для нее реальным событием. Ты совершишь грех, если сохранишь о матери дурную память.

И он поведал Гарабу во всех подробностях рассказ о паломничестве к Ган-Тэсэ и поделился с ним своими догадками о его отце.

— Теперь, когда ты узнал о своем происхождении, — сказал он в заключение, — вспомни, что я всегда обращался с тобой по-хорошему. Я собирался делать это и впредь, но ты должен помнить, что твоя мать не была свободной женщиной. Она принадлежала моему дому, подобно тому как ее родители принадлежали моим, и точно так же ты — в моем распоряжении. Не забивай себё голову глупыми мыслями. Тебе нельзя отсюда уйти, ты не можешь занять приличное положение. Ты должен оставаться здесь и усердно выполнять порученную тебе работу. Тебе не придется страдать от голода, ты будешь прилично одет, и на склоне лет у тебя будет свой угол.

Как только Лагпа умолк, Гараб выбежал из комнаты, не попрощавшись.

«Видимо, мне придется принять меры, — решил Лагпа после его ухода. — Этот парень совсем обнаглел. Надо его проучить; может быть, устроить ему легкую порку на глазах у всех. Завтра я приму окончательное решение». Однако, проснувшись на следующее утро, Лагпа обнаружил у двери своей комнаты короткую записку.

«Дядя Лагпа, — писал Гараб, — мои представления о жизни слишком отличаются от Ваших, поэтому я не могу больше оставаться у Вас. Всякий труд требует вознаграждения. Моя мать работала на Вас, ее родители также служили Вашим верой и правдой. Я тоже старался приносить Вам пользу. Посему сочтите справедливым, что я вознаградил себя за труды и заочно частично погасил Ваш долг моим близким, поскольку Вы с Вашим отцом не удосужились этого сделать».

Гараб убежал ночью на лучшей лошади хозяина, прихватив два больших мешка продовольствия.

Когда рассвело, беглец был уже далеко. День выдался солнечным и теплым, свежий воздух бодрил, и Гараба охватило дотоле неведомое чувство ликования. Свобода! Прощайте, докучливые заботы и покорность! Гараб вдыхал полной грудью живительный воздух высокогорья, круживший ему голову, и обводил окрестности взглядом победителя.

У него не было ни цели, ни четкого плана. Побег, мысль о котором созрела в глубине его подсознания, был, в сущности, импульсивным действием, и он понятия не имел, как вести себя дальше.

Всю ночь он думал только о том, чтобы поскорее как можно дальше уехать от дома Лагпы.

Предстояло выбрать, куда направиться. Гараб прикинул: что подумает Лагпа? Очевидно, он вообразит, что сын его покойной служанки, без гроша в кармане, решит как можно скорее отделаться от украденного коня. Чтобы продать его повыгоднее, вне пределов досягаемости законного владельца, он доберется до крупного китайского поселения. Гарабу доводилось общаться с китайскими солдатами, расквартированными в их местности, и он мог объясняться с ними без переводчика. Лагпа знал об этом. Представив ход его рассуждений, Гараб догадался, что хозяин вышлет за ним погоню на большую дорогу, ведущую в Дарцедо[19]. Значит, ему следовало избрать другое направление. И он свернул на первую попавшуюся тропинку, которая петляла по лесу и вела на север.

У Гараба не было ни гроша, но благодаря тому, что он набил мешки сушеным мясом, цампой, маслом и чаем, в течение нескольких недель он не знал нужды в еде. Он никуда не спешил, и лучше было дать коню увезти себя подальше, чем продавать его впопыхах.

Время шло, а беглец все скакал по горам, наслаждаясь ранее не изведанным счастьем вольной жизни. На лужайках и пустынных пастбищах, где он делал привал, в ту пору было вдоволь травы, и его коню хватало корма. Этому превосходному скакуну вороной масти было всего четыре года. Нагпо — так звали коня — был еще резвым жеребенком, а Гараб — неугомонным мальчишкой, и они часто неистово резвились вдвоем в степи. Гараб не был сентиментален, но часто испытывал смутное желание любить и быть любимым. Эта потребность пе находила выхода в его ближайшем окружении. Мать Гараба — простая служанка — любила его по-своему, но никогда не баловала нежностями или ласковыми словами, которых ребенок подсознательно жаждал. Лагпа был добродушным хозяином, но не подпускал Гараба к себе, а хозяйский сын, с которым они вместе играли, был изрядным эгоистом. Нагпо, подходивший к мальчику с ржанием и тершийся носом о его грудь, вызывал у Гараба более живое, более теплое чувство, заставлявшее трепетать в глубине души неведомые, дотоле молчавшие струны. Между юношей и жеребцом завязалась нежная дружба, а одиночество, которое беглец делил с украденным им скакуном, скрепило эти узы. Продать Нагпо! От этой мысли у Гараба сжималось сердце. Порой он просыпался ночью и шел приласкать своего любимца, привязанного неподалеку в какой-нибудь скрывавшей их обоих чаще.

И все же, что он будет делать, когда запасы продовольствия подойдут к концу? Немыслимо просить милостыню, восседая па столь дорогом коне… Юноша не знал, куда его завели лесные тропинки. С тех пор как он свернул со столбовой дороги, ему встретились лишь две деревушки, которые он объехал стороной.

С самого начала Гараб отказался от мысли вновь пойти в услужение. Продав Нагпо, он мог бы выручить изрядную сумму и открыть собственное дело либо стать компаньоном какого-нибудь зажиточного торговца. Однако его решение становилось все более непреклонным: он ни за что не хотел расставаться с Нагпо. Как же быть?

Погрустневший от забот Гараб продолжал блуждать без цели, как вдруг, проезжая через пустынное кладбище, он заметил вдали отряд из шести вооруженных всадников, направлявшихся в его сторону. Никаких сомнений: это были разбойники. Спрятаться было некуда, и Гараб остановил коня.

Внезапно его осенило: в приближавшихся всадниках он узрел свою судьбу.

Он ждал с неистово бьющимся сердцем, но не показывал волнения, с легкой улыбкой восседая на своем коне.

— Спускайся на землю!.. Отдай коня и не вздумай прятать деньги! — завопили подъехавшие грабители.

Гараб усмехнулся.

— Мой конь принесет вам больше пользы, пока я сижу верхом, — ответил он. — У меня нет денег, но я очень надеюсь вскоре их раздобыть. Вы поняли, братья? — И, окинув их взглядом, добавил: — Я вас искал.

Шестеро разбойников застыли в изумлении. Что за странный парень оказался перед ними?

— Откуда ты? — спросил один из них.

— Лихие люди не любят вопросов, — спокойно отвечал Гараб.

— Это твой конь?

— Так же, как те, на которых вы сидите, — ваши.

— Ты его украл?

— Допустим, выиграл или одолжил, как вам больше нравится.

Разбойники расхохотались.

— Ты, как видно, веселый малый, — сказал один из них, вероятно, главарь. — Так говоришь, искал нас?

— Я хочу разбогатеть и, как уже сказал, искал отважных товарищей. Но пока не знаю, подойдете ли вы мне.

— Ты большой и сильный, хотя еще юнец. Ты уже бывал в походах?

— Вы можете оценить меня в деле.

— Что?! Ты просишься к нам?.. Чужак!..

— Давайте познакомимся и все обсудим. Я угощу вас первоклассным чаем. Разведем костер, присядем у огня и выпьем. Возможно, к нам придут хорошие мысли.

Дерзость и хладнокровие юноши понравились разбойникам.

Они решили, что незнакомец принадлежал к банде из другого района, распавшейся после разгрома или по иной причине. Конечно, он был, как и они, разбойником с большой дороги.

В дальнейшей беседе Гараб сумел выставить себя в выгодном свете, ловко уклоняясь от вопросов о нем самом и его приключениях. Разбойники, с которыми он столкнулся, были всего лишь заурядными грабителями, обчищавшими путников, их ограниченные умственные способности не позволяли им тягаться с хитроумным Гарабом. В конце концов они предложили ему вступить в их шайку.

Гараб согласился: лишь таким образом он мог сохранить Нагпо. На первых порах, пока новичок не разбогатеет, одни из разбойников пригласил его пожить в своем доме, в горном селении.

То, что разбойники так быстро решили взять Гараба к себе, объяснялось тем, что они задумали напасть па обоз, который ждали в их местах через неделю. Дело было сопряжено с большим риском. Караван должен был состоять из большого количества вооруженных купцов и их слуг, а банда, шестеро членов которой повстречались Гарабу, насчитывала всего лишь одиннадцать человек. Двенадцатый разбойник, казавшийся с виду храбрым и решительным, мог укрепить их ряды.

Несколько дней спустя Гараб блестяще проявил себя на новом поприще, которое он выбрал, пусть не по своей воле, но без неприязни и сожалений, с легким сердцем. Вскоре он полюбил свое опасное ремесло и сумел в нем отличиться. Три похода, в которых юноша принимал участие, увенчались успехом и позволили ему сколотить небольшое состояние, после чего он распрощался со своими сообщниками. Хотя они не подозревали о его подлинном происхождении, он предпочел покинуть край, где прошла его юность. Многочисленные вооруженные до зубов банды промышляли тогда в районе, прилегавшем к верховьям Желтой реки. Гараб отправился в те края. В конце концов ему удалось завоевать доверие местных пастухов-разбойников и обосноваться среди них.

В течение трех лет он совершал набеги в бескрайних степях северного Тибета, через которые пролегал путь богатых караванов монгольских паломников и китайских купцов. Никто не мог сравниться с ним в отваге и ловкости. Его состояние умножилось; он завел собственные палатки в стойбище и приобрел скот.

Но однажды разбойники, как правило не знавшие поражений, столкнулись с неожиданным сопротивлением. Разве могли они знать, что два каравана объединятся, чтобы миновать опасную зону? Среди торговцев оказались прекрасные стрелки: четверо разбойников были убиты, другие ранены; упал с лошади, сраженный наповал, и сам атаман. Его гибель, умножившая и без того большие потери, посеяла среди бандитов панику.

Они стали спешно отступать, но Гараб галопом нагнал беглецов и преградил им путь. Красноречивыми жестами указывал он на бросаемую ими добычу, стараясь разжечь в сообщниках жадность, осыпал их градом брани, жестоко высмеивал их трусость и в конце концов заставил разбойников вернуться на поле боя.

Торговцы не смогли выдержать нового натиска разъяренной банды. Победа, а вместе с ней и добыча достались грабителям.

На другой день, посовещавшись, разбойники единодушно избрали Гараба своим предводителем.

Глава III

Паломничество разбойников в Лхасу. — У Всеведущего. — У ясновидящего. — Прошлое мистика.

Лхаса раскинулась на равнине, у подножия горы Потала, возносящей к небесам отвесные стены дворца-крепости, увенчанного золотой крышей. Каждый тибетский странник с благоговением входит в святое место. Таинственный неприступный город, столь долго пребывавший в безопасности под защитой самых высоких в мире гор, для миллионов жителей Азии то же, что для христианского мира — Рим и Иерусалим, а для мусульман — Мекка. Может быть, даже нечто большее. Другие святые города стали таковыми благодаря историческим событиям, Лхаса же обрела свою святость в силу оккультных причин. Эта окутанная особой атмосферой «Земля богов»[20] граничит с миром, непохожим на тот, который воспринимают наши органы чувств. Голые горы окаймляют широкую долину, где низкие белые домишки теснятся, словно верующие, преклонившие колено в молитве, и где дуют странные ветры, которые незаметно обволакивают людей и вещи, проникают в них, переделывают их и придают им новый облик, вдыхая в них новую душу, будь то на несколько дней или на века. Лхаса не просто место, где происходят чудеса. Она сама — подлинное чудо.

Войдя в Лхасу, Гараб и его спутники прониклись ее особым духом. Грубые разбойники, которые везли награбленную добычу, тотчас же превратились в благочестивых торговцев, скитавшихся по тибетской столице в поисках пристанища.

За исключением больших праздников, которые приходятся на первый месяц года[21], в Лхасе всегда можно найти ночлег, особенно богато одетым путникам на хороших лошадях, нагруженных тюками с товаром.

Гараб и его товарищи остановились на окраине города в доме с просторным двором и большой конюшней. Разбойники, игравшие роль слуг, из предосторожности разместились в пристройке к дому. Грабители не могли допустить, чтобы местные воры поживились их добычей. Несколько человек, располагающая внешность которых позволяла им изображать из себя приятелей торговца, а также его секретаря и счетовода, поселились в доме в одном помещении, а главный «купец» Гараб с «супругой» заняли отдельную комнату.

Первый день после приезда все посвятили отдыху. Гараб велел доставить из ближайшего трактира роскошный обед и ячменное пиво, чтобы отметить прибытие в столицу. Но пили разбойники немного: следовало быть начеку, ведь любое неосторожное слово, сказанное в хмельном угаре, могло навлечь на них беду. С тех пор как Гараб стал главарем шайки, он пользовался неоспоримым авторитетом. Разбойники признавали его умственное превосходство, убедившись на собственном опыте, что повиновение всегда обоснованным его приказам приносит им удачу и прибыль. Гараб решил, что в Лхасе они будут вести себя умеренно, никто не должен слоняться по городу вечерами, «слуги» будут стеречь товар, и, кроме того, все они не станут проявлять чрезмерного религиозного рвения, как подобает добропорядочным зажиточным торговцам.

В Лхасе, где люди болтливы, как и повсюду, слухи быстро облетают город. Вскоре все прослышали о приезде богатого купца. Гараб и его сообщники не успели провести в городе и дня, как утром у их дверей раздался нестройный хор голосов, поздравлявших их с прибытием. Это были рогьяпа, согласно древней традиции взимавшие пошлину с каждого мало-мальски знатного гостя, приезжавшего в Лхасу[22].

Рогьяпа — в Лхасе особая, как бы низшая каста. Им запрещается жить в пределах города и заходить в дома почетных граждан. Они перевозят тела покойников за город, где расчленяют их и оставляют на съедение хищным птицам, а также убирают трупы умерших животных.

Бесстыдство рогьяпа нынче несколько поубавилось, а в прежние времена оно не знало границ. Они буквально преследовали путешественников, которые отказывались подчиниться их требованиям, осыпали их бранью и насмешками всякий раз, когда те появлялись на улице, вынуждая либо уступить, либо покинуть город.

Хорошо осведомленный об этом Гараб поспешил отдать посетителям необходимую сумму; вопли тотчас же смолкли, и «сборщики налогов» удалились.

Тем же утром «секретарь» прибывшего «богатого купца» предпринял первые шаги для получения аудиенции у Далай-ламы.

Когда Лхасу посещает большое количество паломников, Далай-лама устраивает им торжественный прием. Он восседает, скрестив ноги, на высоком тропе в окружении придворных: членов совета, шапэ[23], сидящих на коврах, и других приближенных — чиновников, телохранителей и слуг, стоящих возле трона.

Никто не получает доступа к ламе бесплатно. Верующие собирают необходимую сумму, прошение об аудиенции подается от имени того, кто внес больше всех денег, и ему разрешается взять с собой сколько угодно родственников, друзей и даже случайных людей. Нередко бедные паломники подстерегают процессию, направляющуюся к ламе, и, вложив в руку того, кто ее возглавляет, мелкую монету, получают разрешение присоединиться к богомольцам.

Главный жертвователь, шествующий впереди процессии, сам складывает все дары у подножия трона. Остальные следуют за ним гуськом; каждый ненадолго останавливается перед Далай-ламой, сложив руки и склонив голову, и тот дотрагивается до головы верующего метелкой, украшенной разноцветными лентами. Считается, что благотворные токи, исходящие от Далай-ламы, пройдя по ручке метелки и привязанным к ней лентам, переходят в человека, до которого он дотрагивается. Если паломники приносят более щедрые дары, церемония разворачивается аналогичным образом, но в таком случае каждый из них самолично кладет свое приношение перед троном, в то время как секретари и счетоводы ведут учет деньгам и преподнесенным вещам.

Порой эти приемы носят другой, менее пышный, но более почетный характер и устраиваются для знатных посетителей и особенно щедрых дарителей. Подобные аудиенции называют по-тибетски зимчун, то есть «комната», поскольку гостей принимают в личных покоях Далай-ламы[24].

Гараб добивался именно такого приема, отчасти из тщеславия, отчасти из предосторожности. Частная аудиенция в узком кругу позволяла избежать нежелательных встреч — в большой толпе могли оказаться люди, знавшие кого-нибудь из разбойников, или даже купцы из недавно разграбленного каравана. Далай-лама в этом случае будет окружен лишь двумя-тремя приближенными, ни один из которых, как и сам Далай-лама, естественно, никогда не видел ни Гараба, ни его людей. И, кроме того, самолюбие сына безвестного отца и служанки тешило себя перспективой более почетного приема, нежели шествие в толпе заурядных богомольцев.

Человек, на которого Гараб возложил секретарские функции, был хитрым парнем с обрывками знаний, способный в случае необходимости прочитать или написать несколько слов. Он нашел подход к камергеру, ведавшему прошениями о частных свиданиях, ловко вставил несколько слов о своем хозяине, якобы богатом купце, обосновавшемся па китайской границе, а затем принялся перечислять дары, которые тот намеревался преподнести самому Далай-ламе и его приближенным в Лхасе в знак глубокого уважения, а также для того, чтобы получить благословение Драгоценного Покровителя.

Подобно тому как нельзя предстать перед ламой с пустыми руками, невозможно явиться к камергеру без подарков, а для того, чтобы получить к нему доступ, необходимо щедро одарить слуг низшего ранга.

Этот обычай был хорошо известен «секретарю», и потому он с честью справился с возложенной на него миссией. Прием должен был состояться через восемь дней, в благоприятное время, в пятнадцатый день лунного месяца.

Между тем Гараб и его сообщники занимались распродажей награбленного, оставив себе лишь лошадей и мулов для обратной дороги. Разбойникам сопутствовала удача, и они выгодно продали все товары. Предстоящее благословение Далай-ламы уже приносило свои плоды.

В назначенный день Гараб и его люди с раннего утра начали готовиться к приему. Они умылись и оделись в самые нарядные платья, захваченные у паломников. Одни подвесили к правому уху серьгу, другие нацепили на указательные пальцы толстые нефритовые кольца. Наконец, когда пробил час, все они, в полной мере осознав важность своей миссии, отправились в Норбулинку — резиденцию Далай-ламы[25], расположенную за городом, среди садов.

Дэчема в платье из голубой парчи, надевшая на себя все украшения, подаренные Гарабом, ехала верхом рядом со своим «мужем», стыдливо опустив глаза.

В Норбулинке разбойникам пришлось долго ждать в саду, прежде чем их провели к Далай-ламе. Их религиозное благоговение постепенно улетучивалось, уступая место страху. Они оказались в логове льва. Драгоценный Покровитель, Тамчед кенпа[26] при малейшем подозрении мог подвергнуть их мучительным пыткам и казни.

Гараб почувствовал, как в души его спутников закрадывается страх, который мог заставить кого-либо из них потерять голову и погубить всех.

— Нас слишком долго заставляют ждать, — промолвил один из разбойников.

Сделав вид, что он хочет обсудить детали предстоящего свидания, предводитель собрал своих людей и сказал им тихим, но твердым голосом:

— Всеведущий не подозревает, кто мы такие и откуда у нас эти дары. Он никогда об этом не узнает.

Гараб говорил мудрые слова. Конечно, иначе и быть не могло, ведь они приняли надлежащие меры предосторожности.

— Следует думать лишь о благих вещах, которые нас ожидают, — посоветовал «секретарь».

Лица разбойников прояснились. Далай-лама не должен был ни о чем догадаться.

Ни один из грабителей не усматривал противоречия в том, что Всеведущий, которого они собирались одурачить при всем своем почтении к нему, ни о чем не должен был догадаться. Это звание давно потеряло для них, как и для всех их соотечественников, свое буквальное значение, превратившись в обыкновенный титул вроде «его величества». Рассуждая о произволе властей и прочих бедах, от которых им приходится страдать, жители Тибета постоянно говорят те же слова, что произнес Гараб: «Всеведущий об этом не знает».

Всеведущий действительно ни о чем не догадался или, как решил бы всякий тибетский богомолец, не подал вида из жалости к грешникам, распростертым у его ног.

Он принял дары разбойников — украшения из бирюзы, серебряные слитки, ружья, седла, ковры и крупных мулов, которых подвели поближе, чтобы он мог их разглядеть.

Столь щедрый гость заслуживал большего, чем обычное прикосновение метелкой. Далай-лама удостоил его особым вниманием. Гараб отвечал на все вопросы уклончиво, стоя с опущенной головой. Он сказал, что торгует в Синкайцзе, в далеком городе, расположенном в краю гяронгпа[27] и неизвестном Далай-ламе и его приближенным. По его словам, он просто доставал при случае различные товары, а затем перепродавал их с выгодой. Гараб говорил тихим робким голосом, разыгрывая из себя простодушного парня.

— Я благословляю вас, сын мой, — промолвил Далай-лама, — вас, вашу супругу и ваших слуг, которые пришли сюда вместе с вами, и тех, что остались дома. Да будет ваша жизнь долгой, пусть болезни обходят вас стороной, а ваши дела процветают все больше и больше.