Помоги проекту - поделись книгой:
В ту ночь я принимал в спасении Финна самое активное участие. Я делал это не потому, что имел большой опыт работы ветеринаром, просто мне нужно было быть рядом с моим другом, нужно было помочь ему. О том, что я буду сидеть в комнате ожидания, не могло быть и речи. Я должен был оставаться с Финном до конца, потому что на протяжении последних семи лет он всегда был со мной. Мысль о том, что я оставлю друга в одиночестве в тот момент, когда он, возможно, умирает, была для меня невыносимой.
Поэтому я не ушел в комнату ожидания, и врач, видимо, понимая, что спорить со мной бесполезно, позволил мне сделать всё, что было в моих силах.
Моя роль в основном заключалась в том, чтобы морально поддерживать Финна, гладя и успокаивая целовать и обнимать его, пока ветеринары будут проводить осмотр, чтобы немного уменьшить его страх, раз уж я не могу ничего поделать с болевыми ощущениями.
Любой, кто видел своего обожаемого питомца в критическом состоянии, понимает, какие чувства я испытывал в тот момент. Дыхание Финна было частым и прерывистым — так дышат, если тебе отчаянно не хватает кислорода, — и я понимал, что теперь адреналин тут не при чем. Дело было в том, что в груди у пса скопилось слишком много воздуха, мешавшего нормальной вентиляции легких, как если бы кто-то сидел на его ребрах. С каждым вздохом организм собаки старался получить как можно больше кислорода, но безрезультатно. Финн угасал прямо у меня на глазах.
Мне казалось, что я нахожусь в эпицентре невероятно сильного шторма. Повсюду была кровь и летали клочья шерсти, рация непрерывно трещала, звонили мобильные телефоны, пищали различные приборы, а по углам комнаты, думая, что я ничего не слышу, врачи вели свои разговоры. Эта ситуация была из разряда самых невероятных происшествий, какие только могут происходить с людьми, ситуаций, которые мы обычно видим лишь в новостях или голливудских фильмах. Поэтому все собравшиеся в тот момент в помещении — ветеринарный врач, две медсестры, Скотт, который привез нас сюда, и, конечно, я, сидевший на полу, как того требовала ситуация, — казалось, не знали, что лучше всего сделать в данном положении.
А посреди всего этого пугающе тихо лежал мой друг, такой же добрый и верный молодой пес, каким он был все эти годы, который доверил
С каждой минутой его дыхание учащалось, становясь всё более тяжелым, и, пока ветеринары продолжали осматривать его, внутри у меня всё сжималось от ужаса. Почему же они
На самом деле они внимательно оценивали состояние собаки и, наконец, облегченно вздохнули, сказав, что Финна можно отправлять на рентген, мы вчетвером подняли его, положили на каталку и осторожно отвезли в абсолютно темную комнату. Там, конечно, пса пришлось оставить одного.
Финн спокойно дал мне уложить его на нужное место и уйти.
До того дня он повсюду следовал за мной, не отпуская ни на шаг, поэтому его поведение лишь еще больше напугало меня. Я испугался так сильно, что подумал, что задыхаюсь, и когда рядом оказались двое коллег, Конрад и Карл, уговорил последнего остаться рядом с Финном, пока я сбегаю на улицу, чтобы немного подышать свежим воздухом.
Сопровождавший меня Конрад не пускал обратно, пока я не промыл и не перевязал свою рану. Не было никакой суеты или ссор (хотя в тот момент я плохо запоминал события) — просто мы помогали друг другу как коллега коллеге.
Каз со своей собакой по кличке Отто всё еще оставалась на месте ограбления водителя такси, выслеживая подозреваемых. Так как предполагалось, что на свободе остаются еще несколько членов банды, операция была в самом разгаре. Позже я был поражен, узнав, что Карл и Конрад приехали ко мне из городов Хемел-Хемстед и Кембридж, находящихся от Стивениджа примерно в сорока пяти и сорока восьми километрах, соответственно. Карл также закрывал мою машину: увидев, сколько крови потерял Финн, он был удивлен, что пес всё еще жив.
В больницу приехал ветеринар по фамилии Хейли: значит, моего питомца ждет новый осмотр, а также болезненная операция по зашиванию колотой раны на голове, тянувшейся от уха до ресницы. Когда кто-то осматривал Финна, это оборачивалось для него новыми болезненными мучениями. К счастью, сейчас кровотечение, кажется, замедлилось, что было уже само по себе хорошо, однако оставалось непонятно, не началось ли у него внутреннее кровотечение. Новый осмотр также привел к обострению основной проблемы: поднимая ему ногу, мы снова вызвали поступление новой порции воздуха в грудь Финна, в результате чего дышать ему стало еще труднее. Тот факт, что сейчас пес вдыхал стопроцентный кислород, не имел никакого значения: если вентиляция легких станет невозможна, то он не сможет дышать. А затем наступит смерть.
Поэтому все вокруг снова начали тихо суетиться, снова и снова мы, поднимая пса, пытались перевязать рану, обматывая его тело с помощью специальной липкой пленки, пытаясь создать своеобразный кожух перед тем, как мы будем забинтовывать его. Но чем чаще мы двигали Финна, тем больше воздуха попадало ему в грудь. Было понятно, что, несмотря на то что врачам удалось ранее перевязать псу рану на груди, мы ведем борьбу с естественными процессами и обречены на провал.
Невооруженным глазом было видно, как ухудшается состояние Финна. Прежде худой, физически натренированный пес раздувался, словно бочка, и по мере того, как под действием скопившегося в организме воздуха давление на его легкие возрастало, это приводило к необходимости избавиться от него за счет движения, делая тщетными все наши предыдущие попытки перевязать рану. У нас не оставалось другого выбора, кроме как, используя поршневой шприц с клапаном, откачивать воздух из груди Финна, одновременно пытаясь закрывать рану, чтобы не допустить его попадание обратно. Это было медленное, тяжелое и крайне бесперспективное занятие. Но мы должны были справиться со своей задачей, чтобы стабилизировать состояние Финна перед предстоящей ему транспортировкой для операции. Операции, которая, по словам Хейли, была единственным шансом спасти моего друга. Но время неумолимо шло вперед, и положение становилось всё более отчаянным. Если мы не сможем предотвратить попадание воздуха в грудную клетку Финна, то он умрет еще до операции.
В двадцати минутах езды от нас, в деревне Хайэм Гобен, находилась ветеринарная клиника
Вопреки (а может быть, благодаря) уколу морфина, Финн снова выглядел очень взволнованным. Поэтому, пока машина с трудом и ревом пробиралась по дороге, я начал трепать его за уши и шептать приободряющие слова, чтобы успокоить.
Как и тогда в саду, когда пару секунд показались мне целой минутой, так и сейчас каждая минута, в течение которой Финн мог умереть, представлялась мне отдельной жизнью. Но, наконец, мы приехали на место, где нас уже встречала целая группа ветеринаров. Пока Хейли передавал врачам бумаги о состоянии здоровья Финна, группа медсестер, убедившись, что в его организме достаточно кислорода и морфина, ввела ему наркоз, а затем очень аккуратно поставила ему в грудь специальный зонд, чтобы следить за уровнем выкачиваемого воздуха и хоть чуть-чуть облегчить его дыхание.
Старший ветеринар клиники по имени Ронан, смотря на меня поверх очков, объяснял, какими будут следующие шаги врачей. Сначала они перевяжут рану (мне оставалось только верить, что у них это все-таки получится) и будут измерять уровень притока воздуха в легкие и из них, чтобы получить более полное представление о том, что происходит в организме Финна. Вскоре забрезжил первый робкий луч надежды на выздоровление: измерив псу давление, Ронан был очень обрадован, что нож задел лишь легкое.
— Но вы, Дэйв, больше ничем не можете ему помочь, ― вежливо сказал он мне. ― Подлечите свои раны и уезжайте отдыхать домой.
Я знал, что когда-нибудь этот момент настанет, так как всё обычно идет по заранее заведенному порядку: сначала совершается преступление, затем я должен показать свои раны доктору и, наконец, задокументировать это, так как это тоже своего рода доказательства. Но поскольку я не имел никакого представления о том, увижу ли я еще моего друга живым, то при мысли о расставании с ним мое сердце разрывалось.
— Папочка любит тебя, ― прошептал я, уткнувшись лицом в шерсть Финна. ― Тобой можно гордиться.
Он ответил мне, слабо помахав хвостом.
— Пожалуйста, спасите моего мальчика, ― умолял я Ронана. ― Сегодня он спас мне жизнь.
Главврач больницы ответил, что постарается сделать всё, что в его силах.
У меня не было другого выбора, кроме как поступить так, как мне сказали. Сержант полиции отвез меня в ближайшую больницу, я остался глух ко всем его попыткам завязать со мной разговор. Несмотря на всё его добродушие, мне было попросту нечего ему сказать. Я онемел. Мною завладели опустошение и страх. Я думаю, что за весь разговор со своим собеседником произнес не более десяти слов: адреналин в организме закончился, и мое сознание было заполнено ужасными воспоминаниями. Этот нож, металлический блеск, тот момент, когда оружие вонзается Финну в грудь. Затем другое воспоминание: подозреваемый направляет нож на меня, но мой друг нейтрализует удар, подставляя голову, и после долгое время держит подозреваемого за ногу. Мой пес никогда не сдается, никогда не отлынивает от работы.
Как и все пациенты, приезжающие в отделение скорой помощи, я должен был сначала пройти регистрацию. Судя по табло, которое показывало время, я простоял в регистратуре полтора часа, однако совершенно этого не заметил. Дежурной медсестре пришлось задавать все необходимые вопросы дважды.
Затем вместе с сержантом мы сели ждать своей очереди, но скоро (по крайней мере, для меня) стало понятно, что в условиях, когда Финн находится между жизнью и смертью, я ни при каких обстоятельствах не смогу просидеть четыре с половиной часа в комнате ожидания. Я оглядел людей, которые обычно приходят в отделение скорой помощи, — у большинства из них разбиты головы, вывихнуты руки и ноги или же покраснели от чрезмерного пьянства лица. Моя же рука была в порядке. Ведь в госпитале для животных коллега перевязал ее. Да, на ней есть порезы, но от этого она же не отвалится прямо сейчас? А каждая минута в ожидании чего-то большего, чем простое заполнение бумаг, представлялась мне пустой тратой времени, которую я не должен и не могу допустить. Моя обязанность — быть с моим мальчиком, верно?
Сержант, без сомнения, знавший и понимавший всю тяжесть моего горестного положения, пошел узнать, что можно сделать в данной ситуации. К счастью, для меня — хотя в тот момент я еще не знал этого — немного раньше сюда же привезли одного небезызвестного мне человека. Это был наш молодой подозреваемый, которого доставили в наручниках с жалобой на укус собаки. Я думаю, что, узнав это, сержант сказал примерно следующее:
— Вы помните молодого человека, который ранее напал с ножом на полицейскую собаку и ее хозяина? Так вот этот человек и есть ее хозяин. Его собака находится в очень тяжелом состоянии, и у мужчины нет никаких сил сидеть здесь. Есть ли хоть какая-то надежда на то, что вы примете его сейчас же?
В результате через несколько минут меня вызвали в отдельный кабинет, где осмотрели и сфотографировали раны. С сожалением надо признать, что правда состоит в том, что во многих случаях бывает так: если ты человек в форме, то в больнице тебе не слишком рады. Врачу, которая меня осматривала, я должен сказать большое спасибо: она была очень добра и внимательна ко мне и помогла потихоньку начать приходить в себя. Женщина сказала, что мне очень повезло и, должно быть, нож был очень острым. Она также знала, в каком тяжелом состоянии находится Финн, знала, что он настоящий герой, которому, по-видимому, повезло меньше.
— Как он себя чувствует? ― спросила она, стараясь не задеть меня за живое.
— Не слишком хорошо, ― последовал ответ. ― Как, впрочем, и я. Хотелось бы оказаться рядом с ним.
— Ваша собака поправится, ― ответила женщина. ― Врачи приложат все усилия, чтобы поставить ее на ноги.
Речь доктора была совсем короткой, однако она успокоила меня.
Женщина снова перевязала мои раны, на этот раз наложив на них пластырь
— Прошу прощения, Дэйв, ― сказал сержант извиняясь, ― но я должен отвезти тебя домой, а потом кто-нибудь придет и заберет одежду. Ты же знаешь, как это делается.
Было уже семь часов утра. Наступал новый день. Город пробуждался ото сна. Всё вчерашнее осталось в прошлом. Люди начинали заниматься своими делами.
Конечно, мой коллега был прав. Я и сам был полицейским, поэтому знал, как всё устроено.
Глава 3
Самый большой страх собаки — это боязнь того, что однажды, уходя из дома один, без нее, вы больше не вернетесь к ней.
Моя старшая дочь Джейми записалась в Лондоне в секцию плавания. Она регулярно ранним утром ездит туда на занятия, и в то время как я нехотя отправлялся в клинику, моя жена вместе с тремя нашими дочерями совершала путешествие в столицу и обратно длиной в сто двадцать с небольшим километров, отвозя Джейми в секцию, а младших детей в школу.
Обычно, если я работал в ночную смену, то как раз в это время жена ожидала от меня весточки (чаще всего это было СМС-сообщение), сообщавшей, что у меня всё в порядке и я еду домой отсыпаться. Не получив ее (мы оба работаем полицейскими, поэтому такая ситуация происходит довольно часто), она включила на своем
Валясь с ног от усталости и желая осознать произошедшие события, я не отвечал ни на какие сообщения от коллег и начальства. Единственный звонок, на который я бы непременно ответил, мне очень не хотелось получать. Если нет звонка, значит, нет и новостей — подумав, я решил, что это уже хорошая новость. Но на звонок от жены я тоже не мог не ответить. Я стал говорить Джемме какие-то глупости про то, что я поздно освободился с работы и теперь еду домой, думая, что так будет лучше для нас обоих и прежде всего для нее, так как она едет за рулем, и надеясь сказать ей правду, когда моя семья благополучно доберется до дома.
Но план практически сразу потерпел крах.
Через минуту после первого звонка Джемма вновь набрала мой номер:
— Дэйв, скажи, что у тебя происходит, черт возьми? ― спросила жена.
Оказалось, она получила сообщение от коллеги, который писал, что только что узнал, что с Дэйвом и Финном что-то случилось, и просил узнать, не требуется ли какая-то помощь. Но так как в машине вместе с женой ехали и мои дети, я не мог ничего рассказывать и постарался успокоить супругу.
— Отвези детей в школу и приезжай домой. Буду тебя ждать, ― ответил я.
Домой меня отвозил тот же самый сержант, который забирал в больницу, и снова я едва ли обмолвился с ним парой слов. Выполнив всё, что было нужно, я остался наедине со своими мыслями.
Так как я работал полицейским, в памяти у меня всегда было много такого, что хотелось бы выкинуть из головы, но ты должен как-то отрефлексировать это, иначе что еще остается делать?
За годы своей службы я видел пострадавших в перестрелках, участвовал в столкновениях с применением холодного оружия, видел коллег из отрядов прикрытия, у которых от постоянного нажатия на курок стиралась кожа на пальцах, сталкивался с преступниками, наставлявшими на меня пистолет. Я выезжал на серьезные аварии, видел оторванные руки и ноги, искал людей, которых на полной скорости выбрасывало из машин. Меня даже просили найти лес для человека, желавшего совершить самоубийство, где можно было бы повеситься, а затем я обнаружил, что он исполнил задуманное. Если говорить коротко, я видел многое, но всё это происходило с другими людьми. В таких случаях всегда находится способ избавиться от неприятных впечатлений. Ты просто убеждаешь себя, что это твоя работа.
Но сегодня всё было по-другому. Дело касалось меня и Финна. Нас соединяла неразрывная связь, не так ли? Мы преследовали и задержали более двухсот человек. Мы разнимали дерущихся до крови футбольных фанатов. Мы обезоруживали сотни преступников: вступая с ними в борьбу, мы никогда не знали, чем всё закончится, но всегда оказывались победителями. Мы бились с миром насилия вдвоем, вступая в схватку за схваткой и одерживая верх.
И вот к чему теперь мы пришли — вернее, к чему пришел я, посмотрев в лицо смерти. В лицо тому, о реальности чего ты даже не позволяешь себе задумываться. Можно ли было этого избежать? Этот нож — Боже мой,
Воспоминания о произошедшем, чувство вины и отчаяния сплелись в моей душе в один клубок и жужжали в голове, словно рой сердитых ос. Довезя меня до дома, похоже, осознав, что мне необходимо побыть одному, сержант даже не попрощался. Сказав, что скоро сюда придет человек, который заберет мою форму, он уехал еще до того, как я успел дойти до порога. В этот момент из дома выходила моя соседка, собиравшаяся на работу. Во взгляде, который женщина бросила на меня, читались немые вопросы: почему меня привезли на чужой машине? где мой грузовик? куда делись Финн и Жемчужина?
Я поспешил в дом, где был сразу же окружен другими моими собаками — Рори, Милли и Макси, — которые бешено виляли хвостами, взволнованно обнюхивая меня. Мои руки всё еще были в крови, но я нашел в себе силы смыть ее. Она в основном принадлежала Финну, и часть меня протестовала против моих действий — я чувствовал, что как будто бы смываю Финна из своей жизни. Затем я дал волю эмоциям и заплакал, уткнувшись в шерсть Макси.
Я всё еще продолжал плакать, когда в дверь позвонили. Я успел снять с себя форму, одеться во всё новое и аккуратно сложить перед дверью, чтобы ее забрали. Но я не мог идти в душ: у меня просто не было сил. Поэтому, когда в квартиру пришел служитель правопорядка — это была женщина, коллега Джеммы, — я спрятался от нее под лестницей, снова начав плакать и винить себя в том, что произошло. Рядом со мной никого не было, ничего не нужно делать, никто не давал мне никаких инструкций, и я опять стал блуждать в лабиринтах своей памяти, испытывая угрызения совести.
Выглядевшая расстроенной и встревоженной, женщина-полицейский аккуратно завернула мою одежду, сапоги и спасательный жилет в коричневую бумагу и через несколько минут ушла, оставив меня в одиночестве.
В таком положении и застала меня жена после того, как отвезла девочек в школу. Ее начальник, тоже сержант, сообщил ей, что я получил небольшое ранение, но так как в машине были дети, а мужчина говорил по громкой связи, жена попросила его не рассказывать подробности. Поэтому сейчас настал мой черед раскрыть все карты, и, конечно, Джемма сразу же разрыдалась. Финн был и ее ребенком тоже.
Затем была еще одна тяжелая поездка в больницу к Финну. Я предпочел бы вернуться в первую клинику, где мы были, лишь бы быть чем-то полезным моему другу. А так я провел время впустую, был эмоционально опустошен, не спал уже в течение примерно двадцати двух часов подряд и, вероятно, полностью расклеился. Но, по крайней мере, ветеринар до сих пор не позвонил мне. Когда я приехал в клинику, весть о том, что Финн находится в стабильном состоянии, приободрила меня.
Ронан также сказал мне, что Финном будет заниматься Роб Адамс — хирург, специализирующийся на оперировании мягких тканей. Он уже осмотрел моего любимца и заявил, что дренажная система, установленная в грудной клетке, функционирует нормально. Несмотря на это, а также на то обстоятельство, что защитная повязка с внешней стороны оставалась неповрежденной, воздух всё равно проникал в грудную полость Финна из его легких через ножевые раны. Роб уверенно заявлял: у пса проколото легкое и воздух попадает туда, где его не должно быть, что может обернуться катастрофой, если в организм проникнет инфекция или попадут бактерии, которые могут затаиться и развиться при благоприятных условиях, сведя на нет всё, что было ранее сделано. Так завершится то, что началось с ударом ножа.
Всё это означало, что Финну срочно требуется операция, а также (и Роб, несмотря на весь свой оптимизм, четко дал мне это понять) что никто не может гарантировать, что пес выживет.
Нас с Джеммой попросили пройти в комнату ожидания, где мы провели весь оставшийся день. С десяти часов, когда полиция выпустила пресс-релиз по поводу случившегося, наши телефоны стали разрываться от звонков. Финна хорошо знали полицейские во всей округе, он был любимой и уважаемой собакой и был героем множества публикаций в нашей служебной газете. Поэтому, как только о произошедшем стало известно, сразу же посыпался град встревоженных сообщений. К нам скоро приехали близкие друзья и один из моих начальников (тоже хороший приятель). Все вместе они помогали мне пережить трагедию, а также старались отогнать размышления на тему «что было бы, если бы…», вывести меня из состояния шока и избавить от чувства вины, пусть даже и на короткое время.
Но вот со страхом за жизнь Финна ничего поделать было нельзя, несмотря на то что Роб регулярно посылал нам сообщения о его состоянии здоровья. Наконец, в три часа дня хирург, всё еще одетый в стерильный костюм, вышел к нам и объявил, что всё закончилось и Финн находится в послеоперационной палате.
— Он счастливейший из всех самых несчастных псов в мире, ― восклицал врач. ― Операция прошла успешно, и Финн всё еще жив.
Чем дольше я слушал речь Роба, тем больше мне казалось, что происходит настоящее чудо. Несмотря на чудовищное зло, исходившее от удара ножом с лезвием длинной в двадцать пять сантиметров, и жестокость, с которой он был нанесен, сердце задето не было. Во время операции Финну вырезали два участка поврежденного легкого, хотя, с другой стороны, это решение было принято слишком быстро, и, возможно, затронутые ударом участки можно было спасти.
Прошел еще час, еще один час мучительного ожидания, прежде чем нам с Джеммой разрешили пройти в сопровождении Роба в здание напротив, чтобы увидеть Финна. Многие из медсестер, готовившиеся к другим операциям, оставили свои дела, желая вместе с нами посмотреть на пса. Казалось, они все знали, куда именно мы направлялись и как выглядит наш питомец. Когда мы пришли в палату, воцарилась пугающая тишина.
Хотя я был морально готов увидеть Финна в таком состоянии, его вид меня всё равно шокировал и встревожил. Моего друга подключили к множеству аппаратов, среди них были и такие, которые облегчали его дыхание, и, хотя Роб подробно объяснял мне, для чего предназначен каждый из них, я увидел только, что мой пес — смелый и готовый на всё мальчик — сильно ослаб. На нем почти не осталось шерсти, нижняя часть тела была накрыта синим жилетом, который обеспечивал неподвижность всех труб и закрывал огромные раны, оставшиеся после операции. Я опустился на пол и лежал с Финном некоторое время, шепча ему ободряющие слова и поглаживая его по ушам, пока Роб аккуратно не сказал мне, что пришла пора уходить. Он пообещал мне, что вечером, перед тем как уйти домой, известит меня о состоянии здоровья моего друга, и если всё будет хорошо, то завтра я смогу снова увидеть его.
Уходя от Финна, я опять ощутил камень на душе. Он следовал за мной по пятам и, по правде говоря, я почти никогда не оставался один, особенно если находился на работе. Поэтому, даже находясь в ослабленном состоянии, под воздействием лекарств, пес, собрав все силы, пытался встать и пойти со мной. Но анестезиолог осторожными движениями удержал его на месте, и обессиленный Финн снова лег. Мы заторопились уходить, так как я не мог вынести этот взгляд.
По пути до полицейского участка мы с Джеммой не проронили ни слова. Думаю, жена, у которой была хорошая интуиция, поняла, что я не смогу связать и двух слов, не сорвавшись, и мне нужно поберечь эмоции и осознать произошедшее.
Я же мог думать только о Финне, которого оставил в одиночестве — возможно, оставил умирать. Неужели я видел его сегодня в последний раз? От подобных мыслей избавиться было нельзя. Никакие вдохновенные тирады, нашептанные в уши, не смогли бы хоть на немного избавить меня от засевшего в животе страха. С каждой минутой мы всё дальше уезжали от моего друга, и я всё больше чувствовал себя предателем. Но у меня всё равно оставались свои дела, и я ни под каким предлогом не мог от них отлынивать. Моя встреча с преступником — это один из основных эпизодов, на основании которых мужчине можно было предъявить обвинение.
Дорога до Стивениджа заняла двадцать минут, и чем ближе мы подъезжали к зданию полицейского управления, тем сильнее становилось мое беспокойство. Помню, что, входя внутрь, я чувствовал себя словно приговоренный к казни, с трудом воспринимая те ободряющие слова, которые говорила мне Джемма, и те объятия, в которых сжала нас обоих при встрече начальница городской полиции Кирсти Ричардсон, занимавшаяся оформлением бумаг. Я был словно маленький ребенок, витавший где-то высоко в облаках и механически делавший то, что говорили другие. Я работал на износ, так как хотел заглушить свои эмоции.
Кирсти провела нас обоих в комнату, где собрались наши коллеги, и хотя я в тот момент плохо осознавал происходящее, всё же понимал, что нахожусь в обществе самых преданных мне людей, готовых свернуть любые горы, чтобы расследование шло как можно быстрее. Если кого-то из сотрудников отдела ранят или убьют (неважно, человек это или собака), то любой из его коллег будет приходить на работу ни свет ни заря и уходить, только убедившись, что сделано всё, что можно.
Пока Джемма рассказывала всем последние новости о состоянии Финна, меня отвели в другое помещение, где я дал показания относительно происшествия одному из полицейских, расследовавших это дело. Обычно мы сами пишем отчеты о происшествиях, но в этот раз Джемма заранее предупредила Кирсти, что я не в состоянии выполнить эту работу.
В данной ситуации это было единственно правильным решением, но рассказ дался мне нелегко. Мне как человеку, всеми силами пытавшемуся держать себя в руках, и любое проявление сочувствия к которому могло привести к эмоциональному срыву, было особенно сложно сидеть и рассказывать всё коллеге-детективу. В тот момент мне в первый раз приходилось вспоминать события, произошедшие шестнадцать часов назад с точностью до минуты, так как именно это было необходимо моим товарищам. Вспоминать последовательность случившегося, каждое принятое мною решение и его причины, мои чувства и страхи в тот момент, вспоминать, что, как я думал, должно произойти дальше, тот ужасный миг, когда я увидел, что из груди Финна торчит нож, наши старания обезоружить противника, ужасные картины, звуки, запахи… Когда протокол был заполнен, мы оба рыдали.
Затем всё было кончено. И я снова погрузился в этот безбрежный мир цветных картинок своего мозга, где воспоминания о произошедших событиях смешивались с переживаниями по поводу того, что, как я считал, должно скоро стать реальностью. Я много раз говорил Джемме, что знаю, что Финн заплатит своей жизнью за мое спасение. Неужели так и будет? Неужели, спасая меня от лезвия того страшного ножа, он сам погибнет от его удара?
Выйдя из комнаты, я обнаружил, что Джемма разговаривает с Кирсти. Пока я диктовал свои показания, они обменивались данными об этой истории. Тогда я не знал, что супруга просмотрела записи с камеры, закрепленной у меня на одежде, и видела все эпизоды борьбы, а также мой сильно раскачивавшийся фонарь, слышала ужас и отчаяние в моем голосе. Джемма в течение долгого времени работала рука об руку с констеблями — полицейскими, расследующими различные преступления, — и уже сталкивалась с подобными нападениями, а поэтому у нее был как личный, так и профессиональный интерес в том, чтобы раскрыть это дело. Она также предусмотрительно сказала Кирсти, что лучше сообщать всю новую информацию по данному делу ей, а не мне. Жена понимала, что сейчас мне не будет дела до всего этого. Единственная новость, которую я хотел получить, — это сообщение от Роба, где было бы сказано, что наш мальчик всё еще жив.
Было уже семь часов вечера, когда мы сели в машину и поехали домой. Я испытывал огромное облегчение от того, что мне не придется ни с кем больше сегодня разговаривать. Если, конечно, не считать Джемму, детей и мою свекровь Вивьен, которая приехала к нам на несколько дней, чтобы позаботиться о детях, так как жена должна была в эти выходные ехать в Борнмут — город на берегу Ла-Манша — на семинар кинологов, чего с большой долей вероятности теперь не будет. Я был рад, что в это сложное время мать Джеммы будет с нами — это значит, можно уйти в себя, оставшись один на один со своими эмоциями. Мне было понятно, что я не смогу сейчас нормально общаться с дочерями — слишком уж я переживал, ожидая звонка от Роба.
Несмотря на это, когда он позвонил, сообщив, что «всё идет хорошо и Финн находится в стабильном состоянии», ожидаемого облегчения не наступило. Я не мог есть, говорить, успокоиться, отрешившись от своих мыслей. Как это можно объяснить? Даже не знаю. Роб заверил меня, что всю ночь рядом с Финном будет дежурить медсестра, но не разрешил приезжать в больницу. И это огорчало больше всего.
Глава 4
На следующий день я проснулся в шесть часов утра и долго лежал с открытыми глазами. Судя по часам, я проспал примерно четыре часа, но на самом деле гораздо меньше. Я ежеминутно переворачивался с боку на бок, вскакивал с постели в холодном поту, меня переполняло чувство вины за то, что я оставил Финна. Но сейчас уже наступила пора вставать. Оставив попытки заснуть, я потянулся за телефоном. Социальные сети, несмотря на все недостатки, могут излечить мою душу. Я знал, что последние новости о состоянии Финна появятся в Интернете гораздо раньше, чем Роб позвонит мне.
Обычно полицейским не рекомендуется иметь аккаунты в социальных сетях и читать оттуда новости. Это просто совет, который дают сотрудникам всех государственных организаций. Но к моменту описываемых событий я уже зарегистрировался в «Твиттере» и «Фейсбуке», где общался в основном со своими друзьями, коллегами и членами их семей, которых знал лично, а также с кинологами из Англии и со всего мира.
Я довольно серьезно отношусь к совету не размещать никакой информации в социальных сетях. Тем не менее, как уже было сказано ранее, коллеги общаются друг с другом, обмениваясь различной информацией, а именно короткими (конечно же, хорошо отредактированными) сообщениями о нашей работе, в которых ставятся специальные обозначения на манер счета футбольного матча, выражающими оценку произошедшего:
Финн — 1 (или 2, 3 и даже 5, как было в один памятный вечер), преступники — 0.
Я также регулярно пишу отдельные посты, главный герой которых, собственно, Финн. Я говорю о том, как хорошо пес выполняет свою работу, какой он смелый и добрый, и о том, как сильно я его люблю. Мои коллеги по отделу полиции хорошо знали его, так как он участвовал в расследовании огромного числа происшествий. Я часто получаю ироничные комментарии с просьбами дать Финну немного отдохнуть и уступить место другим полицейским и их питомцам. Но Финн, как и любая другая служебная собака с выдающимися способностями, также приобрел широкую популярность среди большого числа кинологов. Но я даже не представлял, насколько он знаменит.
Никогда мне не приходилось сталкиваться ни с чем подобным тому, что было в то утро: с разных концов света приходили письма со словами поддержки. Было удивительно и в то же время приятно осознавать, что столько людей озабочено состоянием здоровья моего любимого пса и желает ему выздоровления. Если бы жизнь Финна зависела только от того, насколько сильно мы его любим, он был бы самой здоровой собакой на свете.
Джемма встала, как только услышала, что ее мать ходит по дому: я не сомневался, что в ту ночь жена тоже плохо спала. Как обычно, она последовала своему распорядку дня, своим видом показывая, что она позаботится о том, чтобы девочки не были слишком сильно травмированы произошедшим. Это было важно нам обоим. Дети любят Финна так же сильно, как и мы: они вообще любят всех животных, живущих у нас дома. Когда несколько лет назад умер наш обожаемый Макс (наша первая собака), девочки были вне себя от горя. Даже теперь младшая дочь Индия всё еще плачет из-за него. Поэтому в условиях, когда один из нас (я) ожидал худшего, а другой (жена) надеялся на лучшее, было очень важно жить так, будто почти ничего не изменилось.
Нехотя мы занялись обычными делами. Пока я пытался справиться с хаосом в своей комнате наверху, Джемма позвонила своему начальнику и, сообщив, что не сможет сегодня выйти на работу, стала вместе со своей мамой собирать детей в школу. Я в любом случае мог лежать в кровати — после ночных смен в этом не было ничего необычного, — а поскольку по утрам мы никогда не включаем телевизор, можно было быть уверенным, что дети не узнают ничего такого, что мы хотели бы скрыть.
Может показаться, что мы слишком оберегаем детей от влияния всего негативного. Но так как мы с женой работаем в полиции, мы подходим к данному вопросу более серьезно, чем большинство людей: в нерабочее время не упоминаем о событиях, свидетелями которых мы являлись, и о людях, с которыми сталкивались, стараясь оберегать святость дома и делать его тихой гаванью. Мы не хотим, чтобы наши дети невольно подвергались влиянию жестоких вещей, происходящих в нашем обществе, пока они не станут взрослыми и не смогут анализировать это сами. Наши дочки знают только, что папочка и мамочка — а также Финн и, конечно, Жемчужина — ловят плохих людей.
Так как и я, и Джемма работаем посменно, дети достаточно самостоятельны для своего возраста и делают всё, что нужно, без особых капризов. Они также обедают в школе: иногда в период моего дежурства в школьной столовой Джемма сама готовит для них еду.
Поделиться книгой: