Поцелуй меня крепче

– Теперь поднимайся и становись на ноги, – пробуждает старушка Милу от полузабытья.

Мила покорно спускается с полка́, бережно поддерживаемая старушкой, и стоит теперь посреди парилки нагая. Голова больше не кружится, ноги не подгибаются, но присутствует ощущение, что она находится под гипнозом: ни мыслей, ни желаний, ни эмоций, только полнейший покой – и в теле, и в душе.

Старушка старательно растирает Милу полотенцем, одевает в ситцевую рубашку и цветастый халатик, укутывает стареньким одеялом и выглядывает в предбанник.

– Заходи, Алешенька, – зовет она, и в баню робко протискивается Алексей, шагает к Миле и поднимает ее на руки.

«Ах, какой чудесный сон!» Мила боится даже шелохнуться, чтобы не спугнуть его, и только без всякого выражения смотрит Алексею прямо в глаза, отчего ему снова становится не по себе. Бдительная старушка это замечает.

– Да ты не бойся: Люсенька до утра будет смирная, пока лечение действует, – успокаивает она Алексея. – Ты положи ее на кровать да укутай как следует. Там в кухне, на плите, я чай с травками заварила, он еще теплый. Так ты налей из ковша в ее чашку, добавь чайную ложечку меда и напои Люсеньку. Она теперь до утра крепко проспит. А мне тут дела нужно доделать. Что же ты стоишь? Иди! Устала я очень. Сама еле на ногах держусь. Того и гляди упаду.

Алексей выходит из бани с Милой на руках. Она легкая, как перышко. Пока он несет ее до кровати, Мила, обняв его обеими руками за шею, сосредоточенно пялится на Алексея, разглядывая бороду, усы, волосы, но особенно – завораживающие глаза, от которых не может оторваться. Он же делает вид, что старательно смотрит вперед, чтобы не оступиться, усердно пытаясь избежать пристального внимания странной девушки, в упор изучающей его и словно пытающейся заглянуть ему в душу.

Сделав все, как ему велели, Алексей садится на табурет рядом с Милой, опустив голову, и глубоко задумывается. Он, конечно, охотно поможет, чем сможет, но ему прежде не приходилось общаться с сумасшедшими.

Мельком бросив взгляд на девушку, облегченно вздыхает: уснула. Теперь можно спокойно ее рассмотреть. Хотя рассматривать-то особенно нечего: обычная непримечательная деревенская девушка, которая, видимо, мечтая быть похожей на какую-то звездную блондинку, довольно неудачно осветлила волосы и теперь походит на клоуна. Да, но здесь еще и с головой непорядок.

«Сколько еще на свете подобных молодых барышень, обделенных судьбой и грезящих о чужой красивой жизни!» – думает Алексей и, выходя, осторожно прикрывает за собой дверь.

Мила проснулась внезапно, словно от толчка. Она знала, что увидит, когда откроет глаза. Засыпала в полной уверенности, что происходящее с ней всего лишь сон. Но теперь, оказавшись в том же месте, утвердилась в мысли, что находится в самой настоящей яви, жестокой, беспощадной и циничной. Получается, что сон, в котором она видит сон о том, что видит сон, – хорошо бы не запутаться – сном фактически не является?

Отдохнувший мозг снова готов к решению любых задач. Она по-прежнему уверенная в себе, неприступная и решительная Мила Миланская, которой неведомы всякие там сантименты, сомнения и глупые эмоции. Наступил момент истины, и нужно поставить жирную точку на затянувшейся истории абсурда.

Да, в конце-то концов, что за беспредел здесь творится! Как бы это ни выглядело, она немедленно сейчас со всеми разберется. «Или я не Мила Миланская!» – заключила она мысленно.

«А кто? – тут же обрадовался ум. – Люська, что ли? Значит, ты все-таки признаешься, что ты – Люська?»

«Может, уймешься наконец?»

«И не подумаю!»

«Хорошо. Тогда скажи, что делать?»

«А я откуда знаю?» – с издевкой ответил ум.

«Так чего же ты мне голову-то морочишь?»

«Ты себе ее уже давно заморочила. Сама кашу заварила – сама и расхлебывай».

«Да какую кашу-то?»

«Сама знаешь, какую!»

Что ж, Мила не позавидует тому, кто устроил ей этот бездарный спектакль. Не на ту нарвались! С ее связями и деньгами она найдет возможность выявить и наказать виновников явного похищения, этого издевательского фарса, из-за которого она вынуждена терпеть лишения и неудобства. Они ей заплатят за все! Уж по организации скандалов ей в столице равных нет. Недаром Милу в обществе так и прозвали – «девушка-скандал».

Она вознамерилась было тут же вскочить и безжалостно, как умела делать только Мила Миланская, разобраться с обидчиками, но вдруг услышала в соседней комнате знакомые голоса. Любопытство все же взяло верх над яростью, да и необходимые сведения порой бывает легче всего получить, если подслушать. Поэтому решила не торопить события и выяснить хоть что-нибудь, что помогло бы в столь запутанной ситуации. Тем более что какой-либо явной угрозы для ее жизни вроде бы нет, а лишняя информация еще никому не помешала.

– Нет, Алешенька, чую – мало мне осталось: суставы покою не дают, но особливо сердце шалит, да так сильно, что иногда думаю: конец мне пришел. Так схватит, что прощаться со всем светом начинаю, – жаловалась старушка.

– Ну что вы, Степанида Макаровна, все образуется, – как мог, утешал Алексей.

– Ты, Алешенька, не думай, смерти я не боюсь. Люсеньку только жалко – тридцать третий годок ведь уже пошел, а ума как у маленького ребенка.

«Это она обо мне, что ли? Вот зараза, даже знает, сколько мне лет. Ему-то об этом зачем говорить! Теперь будет считать меня старухой, – невольно огорчилась Мила. – Пока не выяснится, что я не какая-то там Люська, а Мила Миланская. Хотя возраст у меня от этого точно не изменится».

– И давно это с ней? – спросил Алексей, видимо, чтобы поддержать разговор.

– А вот как десять исполнилось, сны Люсеньке начали сниться, заговариваться стала. Утром, как проснется, ко мне бежит, радуется, смеется: «Бабушка, бабушка, меня скоро заберут отсюда, я здесь только временно. И я – это совсем не я, а только моя оболочка. А на самом деле я не сирота, у меня есть родители, и они меня очень любят. Я живу с ними в большом городе с высокими домами, там по улицам ездят красивые машины и народу везде полным-полно. У нас большая квартира с дорогой мебелью, там много цветов. Бабушка, вот увидишь, меня скоро заберут отсюда». И так почитай каждый божий день. Если бы она только мне рассказывала. А то ведь всем подружкам, соседям, учителям в школе. Потому и стали ее считать деревенской дурочкой.

«Она и есть дурочка: придуманное выдавать за действительное! Кому же это понравится? Видимо, нажилась сиротой, вот и сочинила про себя чудесную сказочку», – посочувствовала вдруг Люсеньке Мила, очень удивляясь себе, так как она никогда и никого в жизни не жалела, кроме себя, любимой.

– Без этих ее ненужных откровений во всем другом – нормальная девочка, – продолжала старушка. – Я попросила ее не рассказывать больше никому о своих придумках, иначе в больницу заберут и закроют там на всю оставшуюся жизнь. Послушалась, затаилась: испугалась очень. Стала такой, как прежде, только замкнулась в себе. А ведь моя Люсенька школу закончила с золотой медалью, – похвасталась старушка и замолчала, тяжело вздыхая.

«И это она про меня знает. Вот ушлая старушенция, – удивилась Мила. – А впрочем, тех, кто об этом не знает, на свете гораздо меньше, чем знающих. И почему бы этой Люське также не окончить школу с золотой медалью? Мало ли какие совпадения бывают в нашей непредсказуемой жизни. Вот попала же я сюда – сама не знаю куда, и какие-то параметры совпадают с Люськиными… Только что-то их слишком много: внешность, возраст, золотая медаль. Надеюсь, эта Люська не окончила Оксфордский университет, отделение политики и международных отношений, как я? – спрашивала себя Мила, не находя объяснения происходящему. Ей не нравилась параллель, которую она усматривала между собой и ненормальной девушкой. – Проснуться бы уже скорее! Так не хочется возиться с этой мистической историей. Проснуться и навсегда забыть о жутком сне, где я – совсем не я, а какая-то деревенская сумасшедшая».

– Люсенька скоро успокоилась, стала веселой, жизнерадостной. И сны ее больше не мучили. Веришь, она ведь у меня педагогический институт закончила, на психолога выучилась.

«Теперь все ясно! – снова позлорадствовала Мила. – На кого же ей, сумасшедшей, учиться, как не на психолога? Но лучше было выбрать медицинский и учиться на психиатра: и себя бы лечила, и других психов. Ладно, хоть одно отличие у нас с ней появилось, иначе тут с ними и в самом деле превратишься в сумасшедшую Люсеньку. Интересно, а как же она в институт-то поступила с этакой дуростью?»

– Правда, училась она заочно, – между тем продолжала старушка. – Перед поступлением медицинскую справку ей выдали, что она здорова. Так она и была здорова после моего лечения. Честно тебе скажу, Алешенька, я в своей жизни на всяких дураков насмотрелась и только диву даюсь: почему они среди нормальных людей проживают? А мое лечение ей очень помогает, ты даже не сомневайся. Скольких я людей-то за многие годы вылечила! Так вот мы и жили – счастливо и спокойно. Люсенька училась и работала, на жизнь нам хватало… Да только беда приключилась на мою седую голову. – Старушка заплакала. – Что-то сердце стало часто прихватывать. Ты мне дай, Алешенька, отвар там, в кружке на полке, да водичку запить, а то сильно крепкий получился.

Послышался шум наливаемой воды. Миле совсем не нравилось то, что сейчас происходило. Если это сон, все исчезнет само собой. А если не сон? Почему они упорно принимают ее за Люсеньку, деревенскую сумасшедшую? Если, допустим, предположить, что разговор лишь для того и ведется, чтобы его услышала она, Мила, то можно сделать неутешительный вывод: затеян он специально, с целью убедить ее в том, что она и есть та самая ненормальная девушка, о которой идет речь.

Но зачем?! Кому это нужно? Какой самоубийца, какой висельник посмел затеять с ней, а вернее, против нее, эту заведомо проигрышную для него игру? С такими известными и могущественными личностями, как она, вообще опасно играть в какие бы то ни было игры. А уж если дело касается похищения и доведения до невменяемого состояния, так можно и вовсе без головы остаться. «Я вас за это уничтожу! – думала мстительно Мила. – Такие знаменитости, как я, подобны первым лицам в государстве и являются его достоянием!»

– И что же случилось? – после недолгой паузы спросил Алексей.

– А случилось, мил человек, вот что. Валюшка, соседка наша – чтоб ей ни дна ни покрышки, – утащила у своей подружки приглянувшийся ей журнал про этот, как его… тьфу ты… гламур! Про то, как стать красивой, богатой и счастливой.

Сердце Милы забилось так сильно, будто хотело выскочить. Она уже догадалась, о каком журнале говорила старушенция. Вот и разгадка всей этой истории.

«Наконец-то я вас раскусила, деревня неумытая! Сейчас вы будете внушать мне, что я и есть та самая ненормальная Люська, которая насмотрелась картинок в журнале и теперь мнит себя Милой Миланской. На самом же деле нет и никогда не было никакой Люсеньки, моего двойника. Все это – бред! Потому что я – уникум. Такой, как я, на свете просто не может быть в принципе. Я – единственная и неповторимая!»

– Утащила и бегом его Люсеньке показывать, так как весь он заполнен ее фотографиями. Ну можно же додуматься, что та девица, что в журнале, просто очень похожа на мою Люсеньку. Так нет же! Валюшке, видите ли, захотелось посмотреть, как Люсенька поразится просто невероятному сходству со знаменитостью.

– И что? – заинтересованный рассказом, с любопытством спросил Алексей.

«Как они оба в роль вошли! Играют как по писаному. Ну что ж, автора этого глупого сценария я уничтожу первым!»

– Что тут началось! Как увидела Люсенька фотографии, обрадовалась, кричит: «Это я! Это я! Я же вам говорила, что меня здесь не должно быть. У меня совсем другая жизнь – красивая, счастливая. Я живу здесь временно, и меня скоро отсюда заберут». Валюшка уже и сама не рада, что затеяла это. Она же хотела только развеселить Люсеньку. И ей бы это удалось, будь моя девочка такой, как все. А Люсенька поняла все по-своему: увидела в роскошном журнале себя, свою красивую жизнь. И переубедить ее уже было невозможно. Журнал для нее стал доказательством ее правоты. Да еще уговорила-таки Валюшку волосы ей осветлить. Вот и ходит теперь моя Люсенька, похожая на соломенное чучело. Надеюсь, скоро волосы отрастут – краски-то здесь нет баловством заниматься, – и снова моя Люсенька станет похожа на себя.

Старушка заплакала, Алексей принялся ее успокаивать.

– Чем бы дитя ни тешилось, лишь бы не плакало, – сделала заключение старушка. – Ведь она весь журнал наизусть выучила, ходит и повторяет все, что там написано. Да я тебе, Алешенька, сейчас принесу его, сам увидишь. Вот только тихо надо забрать, пока Люсенька спит, иначе нам с тобой несдобровать, – прошептала она.

Мила услышала приближающиеся шаги и закрыла глаза. Старушка подошла к сундуку, приоткрыла его и шустро сунула журнал под платок, укрывающий плечи. Осторожно опустив крышку, на цыпочках вышла из комнаты, не закрывая за собой дверь. То ли из боязни, что та скрипнет и разбудит Милу, то ли специально для того, чтобы разговор, предназначенный для ее ушей, был услышан. Мила все еще втайне надеялась, что происходящее – лишь сон, и пока не решила, какой из двух вариантов выбрать, но больше склонялась ко второму. Однако лучше думать, что верны оба.

– Вот, смотри, как они похожи, – заговорила старушка, и послышался шелест перелистываемых страниц.

«Еще бы! – презрительно думала Мила. – Почему бы мне самой не походить на себя самою? Было бы странно походить на какую-то там деревенскую дуру Люську».

– Да, несомненно, сходство есть. Но я бы не сказал, что такое уж сильное.

«Да быть не может, чтобы какая-то деревенская Люська на меня походила! – Возмущению Милы не было предела. – Таких индивидуумов, как я, на свете больше нет и быть не может. Я – эксклюзивное создание природы!»

– А я-то никак не мог вспомнить, кого она мне напоминает. Ну конечно же, Милу Миланскую! Ее показывают круглые сутки по телевизионному каналу ТВ-Роскошь.

«Да, показывают! – с гордостью думала Мила. – Это я сама себя показываю. Потому что это мой собственный канал. И у меня толпы поклонников. Я – королева светского бомонда, самая яркая звезда общества и успешная бизнес-леди. И главное для меня – мое великолепие!»

– Это ее собственный канал, – продолжал Алексей. – Поэтому она и вытворяет на нем такое, что только диву даешься. Нормальному человеку его лучше не смотреть: сплошной разврат и пренебрежение всяческими приличиями. Это могут осилить только индивидуумы с различными психическими отклонениями.

– Это как же – сумасшедшие, что ли?

– В каком-то смысле.

«Ах ты деревня чумазая! – вспыхнула от ярости Мила. – Сам дурак! Ничего не смыслишь в светской жизни, а туда же – рассуждать! Пенек деревенский, чучело необразованное! Дегенерат паршивый!»

– Хорошо, что в нашем райцентре про такой канал еще не прознали, иначе бы все с ума посходили.

– А как вы сюда-то попали, в тайгу, в самую глушь?

Старушка помолчала. Мила слушала, затаив дыхание, и чувствовала, как в ней просыпается и разрастается щупальцами тревоги неподдельный ужас. При чем здесь тайга?! О чем это они?

– Из-за страха, мил человек. Из-за него, проклятущего. А случилось вот что. Иду я однажды из магазина и вижу: стоит моя Люсенька и разговаривает с высоким седым господином. Мужчина-то видный такой, хорошо одет. Встала я за деревом и наблюдаю. А он говорил-говорил, а потом обнял ее, Люсеньку-то, за плечи, да и повел к машине, которая рядом стояла. Машина большая, красивая, черная. Выбежала я из-за дерева и бегом к ним. Схватила Люсеньку за руку, чтобы увести от него подальше, а он меня… сектанткой обозвал. Нет, Алешенька, ты представляешь: я, православная, – и вдруг сектантка?! Отчитала я его тогда, Люсеньку же в магазине укрыла, где людей побольше. А Люсенька-то моя словно не в себе, точно загипнотизированная. Мужик за нами не пошел, остался возле машины нас дожидаться, пока выйдем. Ну, думаю, беда пришла, надо что-то срочно делать.

– Вы его раньше видели?

– Никогда.

– Тогда почему так испугались?

– А как же! Ведь он же, ирод проклятый, Люсеньку к машине повел. Значит, увезти хотел. Она же доверчивая, как маленький ребенок: соври ей поскладнее, всему на свете поверит. И он не мог этого не заметить. Зачем ему не совсем здоровая девушка? Чтобы посмеяться, поизгаляться? А то и жизни порешить, если она не такая, как все?

– Да, похоже, что его намерения и в самом деле были недобрыми.

– Так ведь и я о том же! Вышли мы с Люсенькой через подсобку и черным ходом на задний двор пробрались, а там задворками домой побежали. Дома у нее спрашиваю: «Что он тебе говорил, мужик этот?» А она молчит, слова не вымолвит. Видимо, испугалась очень, совсем в себя ушла. Тут еще Валюшка масла в огонь подлила. Мол, видела мужика, который Люсенькой интересовался да спрашивал у людей, где живет и с кем. А люди-то у нас добрые: и расскажут, и покажут. Так что мужик этот, напугала меня Валюшка, может вот-вот у нас появиться, и не лучше ли будет нам с Люсенькой у нее схорониться.

Мила, затаив дыхание, слушала рассказ старушки, ей уже самой стало интересно, чем же все дело закончилось.

– И тогда я решилась: нечего нам здесь делать, среди людей-то. Каждый обидеть норовит. В один день продала домик Валюшке, она давно на него глаз положила. Почитай, за бесценок продала. А чтобы она могла его на себя переписать, дарственную на нее оформила. Вот и отправились мы с Люсенькой к моей дальней родственнице – матушке Серафиме, настоятельнице православного монастыря. Никому не сказала, куда едем, даже Валюшке. Прожили мы в монастыре с месяц, а потом отправились с монахами в скит. До сих пор не верится, что добрались, не сгинули где по дороге. Ну ты и сам знаешь, ведь так же сюда попал.

– Так же. Полгода ждал, пока монахи соберутся сюда идти. Никто, кроме них, дорогу не знает. Ни на одной карте это место не обозначено. Как они его находят, просто диву даешься. А почему вы в монастыре не остались? Разве тут подходящая жизнь для молодой девушки?

– Люсеньку матушка Серафимушка лечить пыталась, да не смогла. Сказала, что нужно сюда идти, к Святому озеру. Теперь только оно сможет ей помочь, потому что силой обладает неимоверной, любые болезни лечит.

– Разве такое может быть?

– На свете может быть все что угодно, надо только верить в это. И молиться, и грехи замаливать. Вот я и замаливаю. Ты ведь, поди, тоже за этим сюда явился, а не за тем, чтобы дичи пострелять?

– Пожалуй, за этим самым, – задумчиво произнес Алексей. – Здесь и дышится спокойно, и думается не о мелочном. Полностью теряется ощущение бессмысленного бега, в который втянут жизнью. Благодатное уединение. Для высшего проявления человечности. Для единения с небом, с Богом.

– Да, здесь воистину Божья благодать.

«Ты смотри, как спелись-то! И что это еще за дела такие? – возмущалась Мила. – Какие монахи, какой, к черту, скит?! Они что тут, с ума, что ли, все посходили? Или спектакль специально для меня разыгрывают? Дверь-то не зря приоткрыли: чтобы я весь разговор слышала. Умники! Плохо вы меня знаете. Совсем не знаете! Но скоро вам станет ясно, что не стоило со мной связываться: себе же дороже выйдет. Дураки всегда учатся только на своих ошибках».

– Вы действительно верите, что озеро ей поможет?

– Конечно, верю. Здесь, в скиту, все верят, деваться-то некуда. Давно бы от тяжелой жизни поразбежались, да на всех тайна одна. Для меня теперь главное – как Люсеньке помочь.

«А старушенция-то, похоже, тоже с головой не дружит, как и ее блаженная Люсенька. Вот попала так попала: целое поселение дураков! Потому его и на карте нет. Свозят сюда, наверно, всех умалишенных, для которых места в психушке не нашлось. Я, конечно, любительница экстрима, но не до такой же степени!»

– И сколько вы здесь жить собираетесь? – поинтересовался Алексей.

– Как получится Люсеньку полечить. Все равно нам в другом месте житья не дадут. А ведь как хорошо мы жили. Она для районной типографии книжки с иностранных языков на русский переводила. Люсенька у меня аж три иностранных языка практически самостоятельно изучила. И все у нее так ладненько получалось с переводами, что все диву давались и уважали очень.

– Действительно умница, – похвалил Алексей.

Мила зарделась, словно он похвалил лично ее. Да, она прекрасно изъясняется на английском, французском и немецком. И считает, что незнание иностранных языков в наше время – все равно что неумение грамотно писать.

– Вот только не успели мы к Святому озеру сходить. Она в тайгу убежала. И что на нее опять нашло? Видимо, крепко в ней засело, что она – Мила Миланская, вот и рвется на волю.

– «Кто хочет стать Милой Миланской», – прочел Алексей заголовок глянцевого журнала, любимого детища Милы.

Это скорее толстая глянцевая книга с яркими и красочными фотографиями, подробнейшим жизнеописанием единственной и неповторимой королевы великосветского бомонда. Если уж завидовать, то завидовать по полной программе: ее незаурядной внешности, потрясающей сексуальности, недвижимости здесь и за рубежом, машинам и яхте, но главное – тем неограниченным возможностям, которыми она обладает, а также известности и славе. И все это с потрясающими цветными снимками и не менее впечатляющими рассказами о вкусах, интересах, мыслях, предпочтениях и великосветской жизни знаменитой теледивы. Смотрите все – и умирайте от зависти!

– Профурсетка светских тусовок. Самовлюбленная взбалмошная блондинка без тормозов с ярко выраженными признаками психического расстройства, – задумчиво произнес Алексей. – Профессиональный провокатор: единственное, что она умеет. Поэтому без скандалов Мила Миланская – просто пустое место. Но это не мешает ей провозглашать себя мессией – спасителем человечества, пророчицей и законодательницей моды и стиля, образа жизни и поведения, сексуальных взаимоотношений. У скольких еще девушек крышу снесет после прочтения этого порнопродукта! И скольким еще захочется стать золотыми блондинками и самой Милой Миланской!

«Ах ты, козел драный! – задохнулась от негодования Мила, злобно кусая губы. – Ответишь мне за эти слова! Уничтожу! С лица земли сотру!»

– Словно в ловушку попала моя Люсенька, – продолжала сетовать старушка. – Попробуй скажи что наперекор, тут же начинает возмущаться: «Это я, это я, посмотри на меня. Я всегда знала, что не своей жизнью живу. Вы все меня обманывали. Никакая я вам не Люсенька! Я – Мила Миланская! Как я попала сюда? Я должна быть там, в том чудесном прекрасном мире, где все сверкает, радуется, поет и танцует. Моя настоящая жизнь там!» Твердит каждый день одно и то же, ну что ты с ней будешь делать! – Старушка заплакала. – А потом в нашем райцентре интернет-кафе открыли. Так она в нем с Валюшкой и днями, и ночами стала пропадать. Изучила всю информацию, какая только была про эту злосчастную Милу Миланскую. И совсем я перестала узнавать свою Люсеньку. С виду вроде она, но уже и не она, а совсем неизвестная мне особа.

Алексей молчал. Видимо, у него слов подходящих больше не находилось. Никакие утешения здесь не помогут, если такая беда.

– Люсенька-то моя смотрит теперь на себя в зеркало не насмотрится: «Я – красавица, я – Мила Миланская». И совсем мне, старой, житья не стало. То она раньше веселая была, все смеялась и песни пела. А теперь сядет у окна, вперит взор куда-то вдаль, задумается – и будто окаменеет. Тогда уж к ней бесполезно подходить: ничего не видит и не слышит. Вот как она первый раз увидела эту Милу Миланскую, так ее словно громом и поразило. Смотрит на нее, как в зеркало, оторваться не может: одно лицо – те же зеленые глаза, тот же нос, губы, волосы, фигура.

«Что-то многовато совпадений, – забеспокоилась Мила. – Да быть такого не может, чтобы на свете существовал еще хоть один человек, так на меня похожий. Меня повторить невозможно! И нет на земле больше такой, как я! Значит, они всё врут. Это лишь спектакль, разыгранный для меня, чтобы я поверила, что я не Мила Миланская, а Люська. Интересно, они оба в сговоре или старуха одна притворяется? Чтобы Алексею голову насчет меня заморочить и сделать его своим сторонником, а то и соучастником. Старовата она, конечно, для такой роли. Но другой версии все равно нет».

– Я сама первый раз как глянула в журнал, так меня будто оторопь взяла: как же похожи! Аж страшно сделалось. А что уж о ней говорить? Совсем с ума сошла. Твердит одно и то же: «Это я, это я!» Вот теперь из скита пыталась сбежать, чтобы попасть в ту жизнь, что в журнале. Говорит: «Меня там потеряли, везде разыскивают. А как увидят – обрадуются, что я вернулась. У меня контракты, у меня договоры с телевидением, модными журналами, очень крупными бизнесменами. Я известная, знаменитая. Я сказочно богатая. А вас будут судить за то, что вы меня здесь удерживаете».

«Но это действительно так, – невольно подумала Мила. – И контракты, и то, что меня сейчас везде разыскивают, так как все дела стали. И неустойки я буду вынуждена платить, если меня вовремя не найдут… Засужу, уничтожу!»

– С монахами хотела уйти, а они ее не взяли. Так она разозлилась на них, кричит: «Я вас всех тут засужу! У меня связи, самые известные адвокаты. А денег столько, что я всех могу купить и продать». Порой, когда Люсенька-то спит, сяду и я, грешница, посмотреть журнал. Любопытно все-таки, совсем другая, незнакомая жизнь. А там такие безобразия, что мне страшно становится: и куда мир катится? Скоро все нормальные, наверное, станут походить на мою бедную Люсеньку: разве мозги выдержат этакую похабщину-то?

Старушка замолчала, видимо, устала.

«А старушенция-то как разошлась, – неприязненно думала Мила. – Нашла свободные уши, вот и решила слить все, что накопилось. Ну и терпение у мужика! Кто другой давно бы сбежал от этого жалостливого бабского нытья. А этот – нет, сидит, слушает. Наверное, такой же зануда, как и она».

– Люсенька как поняла, что ей никто не верит, – переведя дух, продолжила рассказ старушка, – так в тайгу и убежала. Понадеялась, наверное, что сама выберется. Да разве ж из нашей тайги выберешься? Люсеньку Бог уберег для чего-то, не иначе. Это же надо было столько верст отмахать и не заблудиться, не сгинуть в болотах! Да и зверье тут всякое водится. То волки, то медведи – как рассказывали монахи – вокруг скита шастают. Поэтому у всех и ружья охотничьи – мало ли что? Пойду гляну, может, уже проснулась. – Старушка зашаркала к двери и заглянула в комнату.