Помоги проекту - поделись книгой:
Идомена прикусила язык. Она и в самом деле не слышала на Крите о том, чтобы женщины работали и получали деньги. Все жили за счет своих мужей или при храмах. Мысль о работе Идомене только сейчас в голову пришла. Да уж лучше бы не приходило – вон как разозлился хозяин!
– Да кто тебя в служанки возьмет? – неистовствовал он. – У всякой госпожи для этого есть свои рабыни.
– У меня нет рабыни, господин, – послышался хриплый женский голос, при звуке которого у Идомены подогнулись ноги от ужаса. – И если ты отдашь мне эту девку, я выплачу весь ее долг.
Фирио! Огромная, широкоплечая, мужеподобная, в черном хитоне, в жгуче-черном парике. Стоит, поигрывая плетью и не сводя узких глаз с Тимандры.
Попасть к ней в услужение?! Да она же убьет за малейшую провинность! Плетка извивается в ее руках, словно верткая черная змейка. Вот-вот ужалит Идомену!
– Что, Фирио, свежатинки захотелось? – оглушительно захохотал Бакчос. – Ладно, все равно в ремесле с нее толку не будет, я это сразу понял, а у меня взгляд наметанный. К тому же, она явно не в своем уме: стоит только послушать, что несет про работу и оплату! Бери ее. Только денежки вперед! Слышишь? За прошлую девку ты мне заплатила, только когда я пригрозил намекнуть стражникам, кто эту бедняжку сунул в сточную канаву и забыл вытащить. Поэтому прямо сейчас неси монеты, а потом забирай эту дурочку и забавляйся с ней, как хочешь.
– Хорошо, Бакчос, – довольно протянула Фирио, которая все это время не сводила с Идомены прищуренных глаз, и взгляд их резал девушку, словно навостренное лезвие. – Сейчас я сбегаю за деньгами, а ты малышку постереги, чтобы не вздумала бежать. Погоди, давай вот так поступим.
Фирио проворно развязала пояс, которым была перехвачена ее квадратная фигура, и, обмотав одну руку Идомены так проворно, что девушка даже вырваться не успела, другой конец веревки завязала вокруг запястья хозяина.
И, издав утробный смешок, она исчезла, а черный распоясанный хитон развевался за спиной, словно черные крылья злобы, которые унесли Фирио.
– Ты куда?! – заорал Бакчос, но Фирио и след простыл. – И сколько мне тут стоять прикажешь?! Неужто мне делать нечего?!
Идомена, онемевшая было от ужаса, наконец-то обрела дар речи:
– Господин, я не хочу быть рабыней Фирио! Она убьет меня!
– Может, и убьет, – равнодушно кивнул Бакчос, – а может, и поживешь еще, если будешь ее хорошенько ублажать и даже одним глазком в сторону не покосишься. Фирио – она баба для баб, но ревнивей любого мужика. Чуть на другую засмотришься – вышибет мозги!
– Баба для баб? – похолодевшими губами повторила Идомена. – Что это значит?
– Ох и тупая же ты! – покачал головой Бакчос. – Из какой дыры тебя вытащили ловцы-мореходы?!
Идомена только вздохнула, отдавая дань тягостным воспоминаниям о глупости бедняжки Тимандры. Никто ее ниоткуда не вытаскивал. Она сама далась им в руки, этим ловцам… На все готова была, только бы сбежать с Крита. Целый остров казался ей недостаточно просторным, чтобы найти на нем убежище от Сардора, – настолько она была напугана этим служителем Молоха!
И вот куда попала…
Убежав из селения, Тимандра пряталась в пещерке на вершине небольшой горы на побережье, ломая голову, что же делать дальше. И вдруг она услышала плеск весел, а потом голоса.
Осторожно выглянула.
У самого берега стояла галера; несколько мореходов со связками больших тыквенных бутылей брели по мелководью – набрать пресной воды из ручья, шумевшего между скал.
Тимандра встрепенулась. Может быть, эти люди смилуются и увезут ее с Крита? Куда может направляться галера? Хорошо, если бы она шла на Наксос… По слухам, на этом острове по-прежнему процветает культ Великой Богини. Ведь именно там Тезей покинул Ариадну – потому что во сне ему явился Дионис, который пожелал, чтобы богиня-на-земле стала его супругой. Наксос никогда не променяет древнюю веру ни на эллинских богов, ни, тем более, на ужасного бронзового Молоха. Маленькая танцовщица из критского храма может найти там пристанище!
А главное, Наксос далеко от Крита, там-то Сардор ее уж точно не настигнет!
Тимандра решилась заговорить с мореходами. При виде ее они так и вытаращили глаза, а потом начали как-то странно переглядываться и перемигиваться. Тимандра насторожилась: уж не собираются ли эти бродяги наброситься на нее всем скопом и изнасиловать? Впрочем, она не слишком беспокоилась, не сомневаясь, что успеет убежать и скрыться в одной из многочисленных пещер. Однако стоило ей заговорить о том, что ей нужно попасть на Наксос, как мореходы сообщили, что держат путь именно туда – и охотно возьмут с собой Тимандру.
Разумеется, не даром. Она должна оплатить дорогу.
Тимандра задумалась. У нее не было ни халка, зато была золотая шпилька Великой Богини. Одну такую шпильку из волос Тимандры выдернула жрица, другая так и оставалась в туго закрученной косе, пока Тимандра не спохватилась и не вытащила ее. Правда, девушка не знала, достаточная ли это цена для того, чтобы добраться до Наксоса.
Тимандра, конечно, немного опасалась, что Великая Богиня разгневается на нее за то, что она торгует священной храмовой реликвией, но надеялась умилостивить владычицу, когда будет служить в ее храме на Наксосе.
При виде шпильки мореходы пришли в восторг и успокоили Тимандру, что этой драгоценности более чем достаточно, чтобы заплатить за дорогу. И вообще, капетаниос, конечно, вернет ей часть денег. Так что она должна как можно скорее отправиться на судно, прихватив свои вещи.
Тимандра смущенно призналась, что у нее ничего нет, и даже еды на дорогу не запасено. Те два дня, что она пряталась на берегу в ожидании удачи, она собирала крабов, которых в изобилии оставлял между камнями прилив, и ела их нежное, вкусное мясо, однако его никак не запасешь впрок, на жаре оно мигом испортится… Мореходы добродушно уверили ее, что и тут беспокоиться не о чем: на галере вдоволь еды, а запас воды они сейчас пополнят.
И после этого доверчивая птичка сама полетела в западню…
Взобравшись по веревочной лестнице на борт галеры, Тимандра оглянулась. Ей еще не верилось, что она покидает Крит и сейчас навсегда прощается с прошлым. Что ждет ее впереди?
Через миг она узнала, что ждет ее трюм, куда ее тотчас затолкали мигом утратившие всякое добродушие мореходы. В трюме оказалось еще девятнадцать молоденьких девушек – настолько измученных морской болезнью, что они лежали пластом и почти не в силах были говорить.
Их захватили на побережье Тринакрии [20] афинские ловцы-мореходы. Так назывались команды кораблей, которые отправлялись то на Тринакрию, то в Финикию, чтобы привезти новых девок для афинских и пирейских диктерионов, по-прежнему, как и во времена Солона, благословляемых государством. Что и говорить, за два столетия промысел ловцов-мореходов перестал быть таким прибыльным, как в былые времена, однако они по-прежнему получали недурную плату за иноземных красавиц, которые и внешне отличались от дебелых и медлительных афинянок, и были – самое главное! – куда темпераментней. Черноглазые вертлявые финикиянки очень нравились неистовым эллинам, а потому ценились дороже всех, хотя и тринакрийские девушки пользовались большим спросом.
Однако ловцы-мореходы слишком уж по-свойски обращались со своим товаром! Девушкам приходилось в пути служить подстилками для всей команды, и порой их привозили в Пирей совершенно замученными и мало к чему пригодными в дальнейшем. Кое-кто не выдерживал пути, а многие оказывались беременными. К делу приступали повивальные бабки, которых было в Пирее почти так же много, как портовых шлюх, но после их поспешных, грубых эктроси [21] мало кто выживал.
В конце концов афинское правительство спохватилось, что выбрасывает немало денег впустую. И для ловцов-мореходов были установлены новые – и непреложные! – правила. Теперь им платили деньги не за каждую девку поштучно, а за деки, то есть десятки. Кроме того, мореходам запрещалось портить груз, чтобы сберечь девственниц: за них порнобососы готовы были драться, ибо они ценились несравненно дороже! Ну и страх подцепить бленорагию, которую в обиходе часто называли «финикийской заразой», тоже немало отпугивала ловцов-мореходов. Тринакрийские девки были почище и поздоровей финикийских, однако капетаниосы ценили свои деньги куда дороже, чем минутная прихоть мореходов, поэтому тринакриек тоже не трогали.
Плата устанавливалась очень хитро: только за целую деку. Одиннадцать девушек или девятнадцать стоили одинаково – так же, как десять. За двадцать можно было выручить в два раза больше, поэтому мореходы норовили привезти именно столько. С тридцатью в трюме не протолкнешься, половина груза в пути перемрет от духоты и недоедания. А двадцать – в самый раз! Правда, существовал риск, что какая-нибудь девушка все же умрет в пути. Поэтому, как правило, мореходы норовили прихватить еще одну пленницу – про запас.
Именно двадцать одну молодую красотку захватили на Тринакрии, да вот беда – две девушки погибли в пути, не выдержав тоски плена и страшных мыслей о будущем. Так что теперь мореходы везли в Пирей всего лишь девятнадцать пленниц и очень боялись выручить ничтожные деньги. Конечно, они не теряли надежды подобрать случайную глупышку на каком-нибудь острове по пути… И вот на Крите им попалась именно такая! Мало того, что сама в руки далась, да еще свой проезд оплатила!
Когда на галеру привели Тимандру, обрадованный капетаниос принял решение идти прямиком до Пирея, не блуждая в Кикладах: [22] чутье морехода, да и поведение альбатросов предупреждало о близости сильного шторма, из-за которого можно или погубить судно, или задержаться в какой-нибудь тихой бухте. А задерживаться не хотелось – припасы на судне шли к концу…
Гребцы налегли на весла, одолевая ветер, а Тимандра в трюме оплакивала свою несчастливую судьбу. Девушки то рыдали, то спали, то ссорились или даже дрались. Тише всех вели себя две подруги, рядом с которыми нашла себе местечко в трюме Тимандра. Они целыми днями сидели в обнимку, или шептались, или напевали что-то себе под нос, или просто подремывали, однако не раз сладострастные стоны будили Тимандру по ночам, и она невольно наблюдала неистовые, бесстыдные ласки подруг, озаряемые светом плошки, качающейся под потолком. Именно тогда она узнала, что такое – девушка для девушек.
Как-то раз ночью одна из подруг, заметив, что Тимандра наблюдает за их возней, жестом позвала ее присоединиться. Тимандра подскочила и бегом, наступая на руки и на ноги спящих пленниц, кинулась к противоположной стене каюты, где и провела остаток этой ночи – и следующую, оставшуюся до прибытия в Пирей…
Не зная мужских объятий, боясь их, Идомена все же испытывала отвращение и к женской любви. Даже на тех молоденьких и хорошеньких подруг ей было смотреть противно. Что же с ней станется, если ее прижмет к себе Фирио, начнет лапать, а потом прикажет целовать ее срамные губы?!
Идомена повалилась на колени, и Бакчос, поскольку их руки были связаны, вынужден был нагнуться к ней. Он дернулся, чтобы вырваться, но не смог, попытался выпрямиться, однако Идомена не хотела подниматься, а только кричала в голос:
– Отпустите меня, господин! Не отдавайте меня Фирио! Клянусь, я покончу с собой, если не умру от отвращения и стыда!
– Да что мне до этого?! – рявкнул Бакчос, дергаясь с такой силой, словно хотел оторвать руку или Идомене, или себе, только бы освободиться. – Но ты должна мне и Афинам почти тридцать оболов, а за эти деньги я тебя не только Фирио продам, но и всякому, кто заплатит!
– Ну так продай ее мне, если тебе все равно, – послышался насмешливый голос, и Идомена с Бакчосом разом вздрогнули и повернули головы.
Перед ними стоял мужчина, который показался обоим необычайно высоким. Бакчос едва доставал ему до плеча, а Идомена была и того меньше. Он был одет в белое, словно жрец, однако затейливый узор на его гимантии сразу выдавал человека состоятельного и далекого от храмовых служб. Вдобавок, гимантий не достигал середины икр, как предписывалось правилами приличия, а волочился по земле. Даже Идомена знала, что это считается признаком заносчивости и расточительства, а потому осуждается большинством людей!
Однако сразу было видно, что этому человеку наплевать на «большинство людей», их мнения и выдуманные ими правила. Голова его была вскинута с вызывающим высокомерием, и казалось, что даже на тех, кто выше его ростом, он умудрится смотреть сверху вниз! Вьющиеся волосы его лежали небрежными волнами, однако за такую небрежность многие афинские щеголи готовы были дорого заплатить мастеру причесок и завивок!
Бакчос, навидавшийся богатых и знатных людей, сразу понял, что перед ним – один из самых богатых и знатных. Идомена же взирала на незнакомца, словно на божество, сошедшее с Олимпа.
– Ты говорил о тридцати оболах? – проговорило божество. – Эй, Ксантос! Заплати ему, и пусть освободит девчонку. Мне она, конечно, и даром не нужна, однако терпеть не могу, когда измываются над беззащитными женщинами!
Из-за спины божества выступил плотно сбитый, крепкий человек, у которого через плечо висел немалый кошель, как водилось у казначеев богатых граждан. То, что он был одет в плотный короткий хитон, доказывало, что это раб, а не свободный слуга, однако сразу было видно, что ткань этого хитона отличного качества и дорогая, а хламиде его позавидовал бы и свободный гражданин. За широкий пояс казначея был заткнут кинжал в искусно выделанных кожаных ножнах. Раб готов был прикончить всякого, кто покусился бы на деньги хозяина!
Лицо у него было суровым и нахмуренным, а рот казался слишком узким – так крепко и явно неодобрительно были стиснуты его губы.
– Как прикажешь, господин, – с трудом разомкнув их, проскрипел казначей, однако не спеша развязывать кошель. – Но ведь ты видишь, что этот ничтожный порнобосос нагло врет, желая поживиться за счет вашей безмерной доброты? Портовая шлюшка со всеми своими долгами стоит раза в два, а то и в три раза дешевле! Да и следует ли тратить твое богатство на эту немытую нищую бродяжку?! Не лучше ли сделать щедрое пожертвование в храм Афродиты Пирейской, покровительницы мореплавателей и странников? Ты сейчас как раз собираешь в путешествие на Мелос, тебе не помешает ее помощь!
– Успокойся, Ксантос, – улыбнулся его хозяин. Он слегка картавил, однако этот недостаток, который обычно вызывает насмешки, придавал его речи особое очарование. – И умерь хотя бы немного свою страсть беречь мое богатство! Его хватит и на мой век, и на век моих детей, если я когда-нибудь обзаведусь ими. А что до этой девчонки… Если ее отмыть и приодеть, она окажется хорошей служительницей Афродиты, ты уж мне поверь, я кое-что в этом понимаю. Так что богиня на нас не обидится. Слышишь, малышка? Как твое имя?
– Ти… – начала было девушка, но тут же спохватилась: – Идомена, господин мой, мое имя – Идомена.
– Прекрасное старинное критское имя, – кивнул незнакомец. – Да, ты в самом деле похожа на критянку. Тогда ты должна лелеять свою красоту так же, как лелеяли ее прекрасные критянки времен Ариадны и Федры. [23] Твои волосы должны быть надушенными и завитыми, а не болтаться свалявшимися прядями. Их надо украшать сверкающими гребнями, в ушах следует носить блестящие подвески, а на этой тоненькой шейке будут прекрасно смотреться тяжелые ожерелья из чеканных золотых звеньев. Ну и, само собой, тебе нужны красивые наряды. А главное, чистые и благоухающие! Ты и сейчас прелестна, а если твоей прелести дать подобающую оправу, от тебя вообще глаз будет невозможно отвести. Я бы с удовольствием тобой занялся и потратил на тебя гораздо больше, чем эти несчастные пять драхм, однако, как ты могла услышать, я должен отправиться в путь, а задержаться никак не могу, но ты дай мне слово, что, если боги еще раз нас сведут, ты предстанешь передо мной совсем в другом обличье. Найди себе покровителя, да побогаче. С такими глазами, как у тебя, это не составит труда, поверь. Знаешь ли ты, что они похожи на двух голубок – прелестных черных голубок? А твои губы…
С этими словами он коснулся двумя пальцами подбородка Идомены, и та прерывисто вздохнула, почувствовав дивный аромат, исходящий от этих пальцев. Пахло легкой смолкой – именно так пахнут весной крошечные, еще мягкие, самую чуточку липкие шишечки кедра, который растет на Крите – не на побережье, нет, к морю он не спускается, – а чуть повыше, на горных склонах, нисходя в каменистые долины. Мелкие шишечки собирают, делают из них целебное масло и душистую эссенцию, которую очень любят критские щеголи. Значит, ее любят и богатые эллины!
– Твои губы… – вновь прошелестел шепот, от которого у Идомены замерло сердце.
– Господин! – обеспокоенно прошипел Ксантос, и душистые пальцы в последний раз ласково стиснули дрожащий подбородок Идомены, а когда взгляд красавца оторвался от ее глаз, и она вдруг почувствовала себя одинокой и покинутой.
– Ну, мне и в самом деле пора, – усмехнулся он, выпрямляясь, и в глаза Идомене бросилась большая карфита, [24] придерживавшая край гимантия на его груди. На ней с необычайной четкостью и редкостным искусством был изображен крылатый Эрос с мечом.
Тем временем незнакомец снова велел слуге:
– Достань деньги, Ксантос! И твой нож наконец-то пригодится, чтобы перерезать эту грязную тряпку и освободить девочку.
Ксантос послушно выхватил нож и чиркнул по поясу Фирио. Движение было таким резким, что Бакчос упал на колени. Ну что же, зато в такой позе было куда удобнее собирать монеты, которые Ксантос горстями сыпал из сумки, с непостижимой быстротой пропуская их между пальцами и шевеля губами – считая.
Идомена уставилась на него, потом перевела глаза на Бакчоса, который ползал на коленях, собирая вожделенные оболы, – и расхохоталась.
Она поняла, что Ксантос нарочно швырял Бакчосу оболы – более мелкую монету, – а не отсчитал пять увесистых драхм. Ксантос хотел унизить порнобососа.
Идомена пришла в восторг!
Она повернулась, чтобы поблагодарить своего спасителя, – да так и ахнула, не увидев его. Божество словно вознеслось на Олимп, с которого изволило снизойти на несколько счастливых мгновений!
Хотя нет: Идомена чутким ухом уловила удаляющиеся шаги в улочке, ведущей к морю, кинулась туда – и еле успела увидеть удаляющуюся фигуру в развевающихся одеждах. Ее спаситель двигался с беспечной грацией, высоко держа голову, весело и равнодушно поглядывая вокруг, и Идомена вдруг догадалась, что божество, которое только что обворожило ее словами, взглядами, улыбками и всем восхитительным благоуханием своей красоты и своего великодушия, уже забыло о ней! Этот необыкновенный человек уходит – и она больше никогда, никогда не увидит его!
В отчаянии Идомена рванулась вслед – и внезапно наткнулась на Ксантоса, который внезапно выступил из-за угла… похоже, он подкарауливал там девушку!
Одной рукой Ксантос схватил Идомену за тонкие запястья и без особого усилия приподнял над землей.
– Эй, девка, – тихо проговорил он, словно бы с неохотой выталкивая слова из своего узкого рта, – вот что я тебе скажу. Я так и знал, что ты развесила уши, слушая эти сладкие речи. Но господин мой Алкивиад, сын Клиния Евпатрида, рожден для того, чтобы сводить людей с ума: что мужчин, что женщин, – и, если бы меня не было рядом, толпы этих влюбленных в него безумцев изорвали бы на клочки его хламиду, и гиматий, и хитон. Не зря говорят, что в юности Алкивиад отнимал у жен мужей, а когда вырос, отнимает у мужей жен! Но я рожден для того, чтобы оберегать господина моего Алкивиада от назойливых поклонников и поклонниц, а самое главное – от грязных потаскух вроде тебя.
Вслед за этим Ксантос снова вытащил нож и поднес его к горлу Идомены, которая по-прежнему болталась над землей.
Задумчиво спросил:
– Ну что, перерезать тебе горло, или ты предпочитаешь, чтобы я воткнул этот нож тебе в сердце?
Девушка таращилась на него, не в силах вымолвить и слова, но в это мгновение звучный, очаровательно картавящий голос пронесся над переулком:
– Ксантос! Куда ты запропастился?
– Иду, господин мой! – закричал слуга и разжал руку.
Каким-то чудом Идомена удержалась на ногах и не распростерлась в пыли у ног Ксантоса.
– Господин мой Алкивиад снова спасает тебя, – криво ухмыльнулся он своим крепко стиснутым ртом. – Твое счастье! Живи!
И исчез в тех же проулках, где скрылся его хозяин.
– Алкивиад… – прошептала Идомена, и ей почудилось, что каждый звук этого имени ласкает ее губы, подобно пьянящему медовому напитку, а прекрасное, высокомерное – и в то же время такое доброе, такое ласковое лицо снова возникло перед глазами.
– Алкивиад! – повторила она, зажмурившись от неописуемого восторга, который пронзил ее сердце, словно острие меча.
О да, да!.. Эрос с мечом был отчеканен на карфите Алкивиада. Обычно Эроса изображают со стрелой, однако знающие люди говорят, что стрелу эту можно со временем выдернуть, а рану – залечить. Однако меч поражает сердце смертельной любовью, и эту рану уже никто и никогда не исцечит. Не зря Ксантос говорил о толпах безумцев, обожающих Алкивиада. Теперь и Идомена присоединилась к этому сонмищу. Сердце ее кровоточило, но кровоточило блаженством первой – и вечной, она это знала наверняка, словно Афродита нашептала ей! – любви.
– Алкивиад, Алкивиад, Алкивиад… О, какое имя, какое прекрасное имя!
– Что ты тут бормочешь всякие глупости, дурочка! – раздался рядом свистящий женский шепот. – Или впрямь спятила?! Чего замерла, как столб придорожный? Бежим!
Идомена открыла глаза и с трудом сообразила, что перед ней стоит никто иная, как Родоклея, и не просто так стоит, а дергает ее за руку, пытаясь сдвинуть с места.
– Очнись! – прошипела она. – Нет ничего более глупого для маленькой порны, чем замечтаться об этом блистательном любимчике богов! Он спас твою дурацкую жизнь не для того, чтобы тебя настигла Фирио, которая уже приближается. Бакчос не так глуп, чтобы ссориться с ней. Он и деньги этого богатенького красавчика присвоит, и с Фирио отступного возьмет. Так что бежим, если не хочешь превратиться в игрушку этой гнусной твари! Давай руку и следуй за мной!
Ужас нахлынул на Идомену. Ей уже чудилось за спиной зловонной дыханье Фирио. Она без раздумий протянула руку Родоклее – и сводня потащила ее прочь.
– Ну и как тебе понравился Крит, друг мой Панталеон? – спросил симпосиарх [26] Мильтеад, сын Павсания, поворачиваясь на своем апоклинтре [27] и делая знак хорошенькой аулетриде наполнить чашу гостя.
На самом деле Пантолеон, сын Пантия Омира, вовсе не был другом Мильтеаду, однако обычай требовал чествовать гостей симпосия – даже если кто-то из них тебе неприятен! – чтобы не уронить собственную честь. Рыжий, желтоглазый, сплошь усыпанный веснушками Панталеон был ему просто отвратителен Мильтеаду не только потому, что он терпеть не мог рыжих, но, главное, потому, что Панталеон явился в его дом, чтобы напомнить о старинном долге отца Мильтеада. Он умер два года, и вдруг является этот человек с полустертой восковой табличкой, на которой значится заемная запись, и требует возврата пяти талантов, якобы взятых у него Павсанием Симусом Мильтеадом незадолго до кончины!
Немалая сумма! Хоть и не разорительная, но способная изрядно опустошить сундук кого угодно, а не только Мильтеада, который и так большую часть наследства отдал на покрытие долгов отца, который просаживал состояние на петушиных боях и на поездки в Коринф, где до самых последних дней предавался распутству с изощренными коринфскими гетерами. Там он и умер – в разгар пирушки. Панталеон же был известен, как завзятый путешественник. Где-то в странствиях он и познакомился со старшим Мильтеадом. И вот вам, пожалуйста, привез эту табличку…
А правдива запись или это ловкая подделка (на что только ни горазды мошенники, а рыжие, гласит молва, мошенники все как один!), известно только отцу, который теперь блуждает себе в полях асфоделей, [28] позабыв и родных, близких, и вообще все на свете, не только какой-то там долг!
Если бы Панталеон пришел в обычное время, Мильтеад отправил бы его восвояси, однако он с расчетом явился во время симпосия: гость – особа священная.
К тому же, физиономия этого гостя имела самое склочное выражение, и Мильтеад побоялся, что, начни он выпроваживать наглеца, тот устроит такой скандал, который надолго опорочит и самого Мильтеада, и его покойного отца, память о котором надо было уважать.
Пришлось найти ему свободное место на апоклинтре и вести вежливую беседу. Хорошо хоть, что Панталеон много повидал во время своих путешествий, и ему было, что рассказать пирующим.
– Крит? Да его теперь почти не отличить от Спарты, – рассеянно ответил Панталеон, с большим вниманием изучая соски аулетриды, которая склонилась над его киликом [29] и осторожно наливала туда вино из большого сосуда, наполненного заранее разбавленным в кратере вином.
Обычные гости внимательно следили за цветом вина – не переусердствовал ли симпосиарх, хозяин симпосия, разводя вино водой? Не слишком ли опасается походить на какого-нибудь скифа который хлещет вино неразбавленным? Конечно, скифы – сущие дикари, однако чем больше в вине воды, тем больше оно напоминает воду… Но взгляд Панталеона так и впился в подкрашенные киноварью остренькие соски, и Мильтеад приметил, как хитон (на симпосиях гости совлекали с себя гиматии, чтобы не испачкать их едой или не залить вином) его приподнялся спереди.
Поделиться книгой: