Помоги проекту - поделись книгой:
Генерал-лейтенант Николай Головин позднее вспоминал положение с солдатской обувью, когда он был начальником штаба VII армии на Юго-Западном фронте осенью 1915 года в Галиции: «Высадившись с железной дороги, части этой армии должны были пройти 4–5 переходов, чтобы занять назначенные на фронте места. Это походное движение совпало с осенней распутицей, и пехота потеряла свои сапоги. Тут начались наши страдания. Несмотря на самые отчаянные просьбы о высылке сапог, мы получали их столь ничтожными порциями, что пехота армии ходила босая. Такое катастрофическое положение длилось почти два месяца…»
Отметит указание в этих словах не только на нехватку, но и на плохое качество спешно пошитых армейских сапог. Уже в эмиграции в Париже бывший царский генерал Головин вспоминал: «Такого острого кризиса, как в снабжении обувью, в прочих видах снабжения не приходилось переживать».
В 1916 году командующий Казанским военным округом генерал Сандецкий доносил в Петроград, что 32240 солдат, состоящих в запасных батальонах округа и подлежащих отправке на фронт, не имеют обуви и так как обуви нет и на складах, то пополнение округ вынужден отправлять в купленных по сёлам лаптях.
О вопиющих проблемах с обувью на фронте подтверждают и сохранившиеся письма солдат Первой мировой войны. Например, из таких писем, сохранившихся в архивах города Вятка, о положении с обувью можно прочитать следующее: «…обувают нас не в сапоги, а выдают ботинки, а пехотным лапти выдают…»; «…ходим наполовину в лаптях, над нами германец и австриец смеются – возьмут в плен кого в лаптях, с него лапти снимут и вывесят на окоп и кричат – не стреляйте в лапти свои…»; «Снаряжение у наших сплошь австрийское – у кого шинель, у кого ботинки…, глаза бы не глядели на наших солдат, прямо рвань такая…»; «… солдаты сидят без сапог, ноги обвернуты мешками…»; «…привезли лаптей два воза, доколе вот такой срам – войско в лаптях – до чего довоевали…»
Пытаясь как то бороться с «обувным» кризисом, уже в 13 января 1915 года командование Русской императорской армии разрешило шить для солдат сапоги с укороченными на 2 вершка (5 сантиметров) голенищами, а затем последовало предписание выдавать солдатам, вместо положенных по уставу кожаных сапог, ботинки с обмоткам и «парусиновые сапоги», то есть сапоги с голенищами из брезента.
До войны рядовым русской армии полагалось всегда носить сапоги, теперь же для работ «вне строя», чтобы сберечь сапоги от лишнего износа, разрешили выдавать солдатам любую другую имеющуюся в наличии обувь. Во многих частях наконец стали использовать шкуры забитого на мясо скота дня изготовления примитивных кожаных лаптей.
С подобной обувью наш солдат впервые познакомился ещё во время русско-турецкой войны 1877-78 годов в Болгарии. У болгар кожаные лапти именовались «опанками», и именно так они названы, например, в приказу по 48-й пехотной дивизии от 28 декабря 1914 года. В самом начале войны эта дивизия из Поволжья была переброшена в Галицию и уже через несколько месяцев, столкнувшись с нехваткой сапог, была вынуждена делать для солдат кожаные лапти-«опанки».
В других частях подобную обувку именовали на кавказский манер «каламанами», по названию лёгкой кожаной обуви горцев, или на сибирский манер «котами» (ударение на «о»), как сибиряки называли женские полусапожки. В 1915 году такие самодельные кожаные лапти уже были распространены по всему фронту.
Так же солдаты плели для себя обычные лапти из лыка, а в тыловых частях и запасных батальонах изготавливали и носили сапоги и ботинки на деревянной подошве. Вскоре армия даже начала централизованную закупку лаптей. Например, 1916 году и з города Бугульма Симбирской губернии местное земство поставило в армию 24 тысячи пар лаптей на сумму в 13740 рублей. То есть пара лаптей из Поволжья обходилась армейской казне в 57 копеек.
Понимая, что силами отечественной промышленности и крестьянскими лаптями с дефицитом армейской обуви быстро не справиться, царское правительство уже в 1915 году обратилось за сапогами к западным союзникам по «Антанте».
Осенью 1915 года в Лондон из Архангельска отплыла русская военная миссия адмирала Александра Русина с целю разместить во Франции и Англии русские военные заказы. Одной из первых, помимо просьб о винтовках, стояла просьба о продаже для нужд России трёх миллионов пар сапог и 3600 пудов подошвенной кожи.
Сапоги и обувь в 1915 году, не считаясь с расходами, пытались экстренно купить по всему миру. Для солдатских нужд пытались приспособить дажепартию резиновых сапог, закупленных в США, однако по гигиеническим свойствам они оказались не приспособлены к повседневной носке.
Как позднее вспоминал генерал Лукомский, начальник мобилизационного отдела русского Генштаба: «Пришлось уже в 1915 году сделать очень крупные заказы на обувь – преимущественно в Англии и в Америке. Эти заказы обошлись казне очень дорого; были случаи крайне недобросовестного их выполнения, и они заняли очень значительный процент тоннажа судов, столь драгоценного для подвоза боевых припасов».
Трудностью с обувью, пусть и не в таких масштабах, испытывали почти все союзники и противники России по Первой мировой войне.
Из всех стран, отправивших на бойню свои армии в 1914 году, полностью одеты в кожаные сапоги были только солдаты России и Германии. Армия «Второго Рейха» начала Первую мировую войну в сапогах образца 1866 года, введённых ещё армией Пруссии. Как и русские солдаты, немцы тогда предпочитали носить солдатский сапог не с носками, а с портянками – Fußlappen по немецки. Но в отличие от русских, сапог немецкого солдата имел голенища на 5 сантиметров ниже и был скроен иначе, его голенища сшивались двумя швами с каждого бока. Если все русские сапоги были обязательно чёрными, то в армии Второго рейха некоторые подразделения носили коричневые сапоги.
Подошва укреплялась 35–45 железными гвоздями с широкими шляпками и металлическими подковами на каблуке – таким образом метал покрывали почти всю поверхность подошвы, это придавало ей долговечность и характерный лязг, когда колонны германских солдат шагали по мостовой. Масса металла на подошве сохраняла её во время долгих маршей, но в сильные холода это железо промерзало и было способно застудить ноги солдата.
Кожа так же была несколько жёстче, чем у русских сапог, не случайно немецкие солдаты в шутку прозвали свою казённую обувку Knobelbecher – «стакан для игральных костей». Солдатский юмор подразумевал, что нога болтается в действительно жёстком и крепком армейском сапоге, как кости в стакане.
В итоге более низкий и жёсткий немецкий солдатский сапог был чуть крепче русского – если в мирное время в России пара сапог полагалась солдату на год, то в экономной Германии на полтора года. Но в морозы, этот подкованный массой металла сапог был неудобнее русского. Впрочем, когда он создавался в 1866 году, Генштаб Прусского королевства планировал воевать только против Франции или Австрии, где не бывает морозов 20 градусов ниже ноля.
Французская пехота начала Первую мировую войну не только в синих шинелях и издалека заметных красных штанах, но и в весьма любопытной обуви. Пехотинец «Третьей республики» носил кожаные ботинки «образца 1912 года» – по форме это точь-в-точь современная модельная мужская обувь, только вся подошва была проклепана 88 железными гвоздями с широкой, почти в сантиметр шляпкой.
От лодыжки до середины голени ногу французского солдата защищали накладные кожаные «гетры образца 1913 года», фиксировавшиеся кожаным шнурком. Начавшаяся большая война быстро показала недостатки такой обуви – армейский ботинок «образца 1912 года» имел неудачный покрой в районе шнуровки, легко пропускавший воду, а кожаные «гетры» не только тратили дорогую в условиях войны кожу, но и были просто неудачны в использовании, их было неудобно одевать и при ходьбе они натирали икры ног.
Любопытно, что союзница Германии Австро-Венгрия начала войну просто в ботинках, отказавшись от сапог, коротких кожаных Halbsteifel, в которых солдаты «двуединой монархии» провоевали весь XIX век. Брюки солдат сужались к низу и у ботинка застёгивались на пуговицы. Но и это решение оказалось на войне не удобным – во-первых, нога в низком ботинке легко промокала, во-вторых, ничем не защищённые брюки в военно-полевых условиях быстро рвались в клочья ниже колена.
В итоге, к 1916 году большинство солдат всех участвовавших в Первой мировой войне стран носили оптимальную для тех условий военную обувь – кожаные ботинки с матерчатыми обмотками. Именно в такой обуви в августе 1914 года вступила в войну армия Британской империи.
Богатая «фабрика мира», как тогда называли Англию, подобно милитаризированным России и Германии, могла позволить себе полностью одеть армию в кожаные сапоги, но британским солдатам на излёте XIX столетия приходилось воевать за интересы своей колониальной империи в Судане, Южной Африке и Индии. Кожаные сапоги в тех условиях были не оптимальны, и практичные британцы адаптировали для своих нужд элемент обуви горцев в гималаях – те плотно обматывали вокруг каждой ноги длинный узкий кусок ткани от лодыжки до колена.
На санскрите такой элемент обуви именовался «patta», то есть лента. Вскоре после подавления сипайского восстания, когда англичанам пришлось немало повоевать в Индии, эти «ленты» были приняты в качестве элемента обмундирования солдат «Британской индийской армии». К началу XX века уже вся армия Британской империи в полевых условиях носила обмотки, а в английский язык из хинди перешло слово «puttee», которым эти «ленты» и обозначались.
Любопытно, что на начало XX столетия обмотки были и общепринятым элементом одежды спортсменов Европы в зимнее время – бегунов, лыжников, конькобежцев. Часто использовали их и охотники. Дело в том, что никакой эластичной синтетики тогда ещё не существовало, а плотный матерчатый «бинт» вокруг ноги не только хорошо фиксировал и защищал её, но имел целый ряд преимуществ перед высокой кожаной обувью. Во-первых, обмотка легче любых кожаных гетр и голенищ, кроме того, нога под матерчатой обмоткой лучше «дышит», чем под кожей, следовательно, меньше устаёт.
Во-вторых, тщательно повязанная обмотка надёжно защищала ногу от попадания пыли, грязи или снега. Например, ползая по-пластунски солдат в сапогах так или иначе будет загребать их голенищами, обмотки же этого недостатка лишены. При этом нога обмотанная в несколько слоёв плотной ткани неплохо защищена и от влаги – длительная ходьба по росе, мокрому грунту или снегу не приводит к промоканию насквозь. В жару же ноги в обмотках не преют, в отличие от ноги сапоге, а в холодную погоду дополнительный слой намотанной ткани неплохо согревает. Немаловажно, что в отличие от обуви обмотка не нуждалась в размерах, подходя на любую ногу.
Но главным для большой войны оказалось иное свойство этого предмета обмундирования – его потрясающая дешевизна, возможность снабдить им быстро и дёшево огромную массу солдат. Именно поэтому уже к 1916 году солдаты всех воюющих стран сражались в основном в обмотках.
Производство этого нехитрого предмета достигало тогда фантастических объёмов. Например, только одна британская компания Fox Brothers&Co Ltd за годы Первой мировой произвела 12 миллионов пар обмоток, в развёрнутом состоянии это лента материи длинной 66 тысяч километров – достаточно, чтобы обернуть всё побережье Великобритании два раза.
Не смотря на всю простату и даже примитивность обмотки имели свои особенности и требовали особых навыков для их удобного ношения. Существовало несколько разновидностей обмоток и способов их ношения. Наиболее распространёнными были обмотки, фиксировавшиеся завязками, но были и разновидности, крепившиеся маленькими крючками.
В русской армии обычно использовались самые простые обмотки на завязках, длиной 2,5 метра и шириной 10 см. В положении «снято» они сматывались в цилиндрики, причём шнурки оказывались внутри, являясь своего рода «осью», вокруг которой наматывался рулон ткани. Взяв такой рулон, солдат начинал наматывать обмотку на ногу снизу вверх. Первые витки должны быть самыми тугими, тщательно закрывая спереди шнурки верху ботинка, а сзади верхний край ботинка над пяткой. Затем лента обмотки туго бинтовалась на ногу, последние витки немного не доходили до колена. Конец обмотки обычно представлял собой треугольник, в вершину которого вшивались два шнурка. Эти шнурки обматывались вокруг последнего витка и завязывались, получившийся бантик прятался за верхний край обмотки.
В итоге ношение обмоток требовало определённого навыка, примерно так же как и удобное ношение портянок. В немецкой армии суконная обмотка длинной 180 см и шириной 12 см специальным крючком цеплялась за край ботинка и туго наматывалась снизу вверх, фиксируясь под коленом завязками или специальной пряжкой. У англичан был самый сложный метод повязывания обмотки – сначала с середины голени, потом вниз, затем снова вверх.
Кстати, способ завязывания армейских ботинок в годы Первой мировой войны заметно отличался от современного. Во-первых тогда чаще всего использовался кожаный шнурок, полоска сыромятной кожи – синтетических тогда ещё не было, а матерчатые шнурки быстро изнашивались при ежедневной интенсивной эксплуатации на войне.
Во-вторых, армейский кожаный шнурок обычно вовсе не завязывался ни на какие узлы или бантики. Применялась так называемая «шнуровка одним концом» – на одном конце шнурка завязывался узел, шнурок продевался в нижнее отверстие шнуровки, так чтобы узел оказался изнутри за кожей ботинка, и другой конец шнурка последовательно продевается через все отверстия.
При таком способе солдат, надев ботинок, сего одним движением затягивал всю шнуровку, оборачивал конец кожаного шнурка вокруг верхней части ботинка и без всяких узлов и завязываний просто затыкал конец шнурка за край ботинка или за шнуровку. За счёт жёсткости и трения кожаного шнурка такая «конструкция» надёжно фиксировалась, позволяя одеть и завязать солдатский ботинок буквально за секунду.
В распутицу сапоги вязли в грязи и сползали с ног – этого недостатка был лишён ботинок с хорошо повязанной обмоткой.
В России обмотки на вооружении поились уже весной 1915 года. Первоначально в армейских приказах они именовались «суконные защитные бинты на голени». Русские генералы планировали использовать для солдат ботинки с обмотками только в летнее время, возвращаясь от осенней до весенней распутицы к прежним сапогам. Но нехватка сапог и рост цен на кожу заставили использовать ботинки с обмотками в любое время года.
Ботинки к обмоткам использовались самые разные, от добротного кожаного, образец которого был утверждён командованием 23 февраля 1916 года (равно за год до начала первых событий Февральской революции) до различных поделок фронтовых мастерских. Например, 2 марта 1916 года приказом командования Юго-Западного фронта № 330 было начато изготовление для экстренных нужд солдатского брезентового башмака с деревянной подмёткой и деревянным каблуком.
Показательно, что воюющая Российская империя вынуждена была закупать на Западе не только сложное оружие, вроде пулемётов и авиационных моторов, но даже такие примитивные предметы как обмотки – к началу 1917 года вместе с английскими коричневыми ботинками купили такую большую партию английских же шерстяных обмоток горчичного цвета, что они широко применялись в пехоте все годы гражданской войны.
Именно ботинки с обмотками и гигантские закупки обуви за границей позволили Русской императорской армии к 1917 году частично погасить остроту «сапожного» кризиса. Только за полтора года войны, с 1 января 1916 года по 1 июля 1917-го, армии потребовалось обуви 6 миллионов 310 тысяч пар сапог, из них было заказано за границей 5 миллионов 800 тысяч пар.
За весь 1916 год в действующую армию и на тыловые склады поступило до 29 миллионов пар обуви (из них только около 5 миллионов пар сапог), а за все годы Первой мировой войны в России среди прочего обмундирования на фронт было отправлено 65 миллионов пар кожаных и «парусиновых»-брезентовых сапог и различных ботинок.
При этом за всю войну Российская империя призвала «под ружьё» почти 19 миллионов человек. По статистике за год боевых действий на одного военного тратилось 2,5 пары обуви, и только за 1917 год армия износила почти 40 миллионов пар обуви – до самого конца войны обувной кризис так и не был окончательно преодолён.
Глава 10. Шпионы кайзера. Русская контрразведка в начале Первой мировой войны
В начале Первой мировой войны Российская империя еще не очень понимала, что такое шпионаж в условиях тотального конфликта и как с ним бороться. Нравы в этой области оставались еще совсем патриархальными и старомодными. Расскажем об этом на примере двух первых немцев, арестованных в Петербурге по подозрению в шпионаже в самом начале войны, в августе 1914 года.
27 июля (9 августа) 1914 года полковник Отдельного корпуса жандармов Василий Ерандаков, возглавлявший Санкт-Петербургское городское контрразведывательное отделение, получил сообщение o том, что в гостинице «Астория» разместился нелегально прибывший в столицу российской империи германский шпион Эрнст Густав фон Лерхенфельд.
Шли девятые сутки войны, которую вскоре назовут Первой мировой. Ещё 1 августа 1914 года немецкий посол граф Пурталес официально вручил российскому министру иностранных дел ноту об объявлении войны. С этого момента, в соответствии с международными конвенциями дипломаты враждующих сторон должны были через нейтральные государства организованно вернуться в свои страны. Упомянутый выше Эрнст Густав фон Лерхенфельд так же обладал дипломатическим статусом, много лет являясь генеральным консулом Второго рейха в городе Ковно (ныне литовский Каунас).
Однако, с того момента, как после официального объявления войны германский консул скрылся от наблюдения властей, Лерхенфельд из дипломата автоматически превращался во вражеского агента на русской территории. Впрочем, о том, что германский консул в чине ротмистра прусской гвардии занимается отнюдь не только «чистой» дипломатией, спецслужбы России знали давно. Еще в 1909 году Генеральный штаб Русской императорской армии направил в Министерство иностранных дел список западноевропейских дипломатов, причастных к разведывательной деятельности. В этом списке под номером четыре, сразу после британского консула в Одессе, значился немецкий консул в Ковно барон Лерхенфельд.
Пикантности в это дело добавлял тот факт, что германский аристократический род Лерхенфельдов через прабабку царя Николая II числился в дальних родственниках династии Романовых, а сам консул Лерхенфельд был женат на баронессе Анне Эльфриде Луизе фон Штакельберг, родной дочери генерала Георгия Штакельберга, одного из командующих русской армии во время войны с Японией в 1904-05 годах.
Вероятно, именно поэтому в 1912 году осталось без реакции ходатайство коменданта крепости Ковно о высылке консула Лерхенфельда, уличённого в разведывательной деятельности. Накануне Первой мировой войны крепость Ковно на западной границе Российской империи имела стратегическое значение, прикрывая удобные переправы через Неман и железную дорогу из Петербурга в Варшаву. Именно в 1912 году военные власти России начали модернизацию крепости и строительство новых фортов.
Лерхенфельда несколько раз задерживали возле строящихся укреплений Ковно. Немецкий дипломат объяснял своё появление у новых фортов русской крепости выездами на охоту и поездками в имения своей жены. Действительно баронесса Штакельберг, дочь видного российского генерала, владела крупными земельными поместьями в окрестностях Ковно.
Молодая военная контрразведка России, созданная только в 1910 году, несколько раз предлагала либо выслать Лерхенфельда из страны, как персону non grata, либо даже сослать во внутренние губернии, как откровенного шпиона германского кайзера. Однако на самом верху Российской империи даже накануне Первой мировой войны всё ещё царили откровенно патриархальные нравы старой феодальной аристократии – шпионом могли посчитать писаря в штабе, мелкого клерка в посольстве, но никак не благородного барона, состоящего в родстве с лучшими семьями России и Германии. До начала мировой войны Густав Эрнст фон Лерхенфельд так и оставался генеральным консулом в Ковно, успешно руководя целой шпионской сетью из польских, русских и немецких агентов.
Возможность арестовать резидента появилась только в августе 1914 года, когда уже после официального объявления войны, Лерхенфельд вместо того чтобы, сидя в консульстве, спокойно дожидаться депортации в нейтральную страну, пользуясь отсутствием строгой охраны (тогда дипломатам ещё верили на слово) исчез из-под наблюдения и был обнаружен только через несколько суток в Петербурге. В Отдельном корпусе жандармов Российской империи обоснованно подозревали, что нелегальный визит уже бывшего германского консула из Ковно в Петербург был связан со сбором сведений о ходе русской мобилизации.
На поимку ушедшего в подполье консула были брошены лучшие силы. Лерхенфельда подвели аристократические привычки – его обнаружили остановившимся под чужим именем в «Астории», самой комфортабельной и дорогой гостинице Петербурга. В тот же день барона задержали на Финляндском вокзале, при попытке выехать в Швецию через Великое княжество Финляндское.
Нравы и после начала войны всё ещё оставались патриархальными – на следующий день об аресте Лерхенфельда сообщили все петербургские газеты. Так газета «Новое Время» поместила эту информацию в раздел «Новости дня», между сообщением о приёме в Зимнем дворце депутатов Государственной думы и заметкой, что «Кара-ногайский народ на Кавказе предоставил армии лучших своих лошадей и сделал пожертвования деньгами».
Однако, барон Лерхенфельд был лишь вторым немцем, которого по подозрению в шпионаже арестовали в Петербурге вскоре после начала войны. Двумя днями ранее, 25 июля (7 августа нового стиля) 1914 года гатчинской полицией был арестован Иван Федорович Вейерт, преподаватель немецкого языка в 10-й Санкт-Петербургской гимназии.
50-летний Иоганн Вейерт был русским немцем, родившимся в Петербурге в семье скромного медика. Ради экономии денег он учился не в столице империи, а в куда более скромном Дерптском университете (ныне Дерпт это эстонский Тарту) на филологическом факультете. Всю жизнь Вейерт проработал скромным учителем немецкого языка. Единственной примечательностью этого скромного человека была его настойчивая, ярко выраженная германофобия.
Случаются иногда такие странные выверты психологии, когда, например, русский по крови человек становится ярым русофобом, а еврей столь же ярым антисемитом. Так вот немец Иоганн Вейерт со времён студенчества был откровенным германофобом. Своим учениками и коллегам по гимназии, он любил рассказывать, что еще со времен студенчества в Дерптском университете, где в XIX столетии учились и преподавали почти исключительно прибалтийские немцы, он возненавидел этих «диких потомков тевтонских рыцарей». Диаспору российский немцев Иоганн Вейерт постоянно обвинял в «презрении к русскому народу» и «иноземном иге», которое установили в России немцы, «удачно устраиваясь на лучших должностях чуть ли не во всех ведомствах и учреждениях».
Ещё в 1891 году лютеранин Иоган Вейерт официально крестился в православие и стал Иваном Фёдоровичем Вейертом. Всем дальним и близким знакомым Вейерт постоянно рассказывал, что его главная цель в жизни «ценою личного счастья и успеха» разоблачать «немецкое иго» и «исключительно в подвиге личного унижения и тяжелого труда стяжать право именоваться русским, несмотря на немецкую фамилию». Своим учениками в гимназии Вейер любил повествовать об «ограниченности немецкой науки» и о том, что «нельзя быть в одно и то же время хорошим немцем и хорошим русским». Как позднее объясняли дознавателям жандармерии его коллегии по гимназии, Вейерт постоянно проповедовал, что немцы под влиянием капитализма стали «торгашами, развратниками и атеистами», а любые произведения немецкой живописи, архитектуры или литературы объявлялись Вейертом «бесталанными и дикими».
Одним словом, русские в окружении Вейерта считали немца-германофоба экзальтированным «чудаком» (именно так, «чудаком», они и называли его в своих показаниях полиции в августе 1914 года), а вот немцы, тогда составлявшие самую крупную этническую диаспору Петербурга, откровенно ненавидели и презирали Вейерта, считая его сумасшедшим.
Вероятно, донос в полицию на странного немца в первые дни после объявления войны пришел именно из среды германской диаспоры русской столицы. Обвинения были голословны, но к несчастью учитель Вейерт ради дополнительного заработка преподавал немецкий язык не только в гимназии, но и в Михайловской артиллерийской академии, главном учебном центре русской артиллерии. В связи с этим полиция решила на всякий случай арестовать непонятного немца.
Арест скромного школьного учителя столичные газеты не заметили. Если арестованного барона Лерхенфельда поместили в самую знаменитую тюрьму Российской империи, Трубецкой бастион Петропавловской крепости, то учителя ждала более простонародная тюрьма – камера № 53 в «Доме предварительного заключения» на Шпалерной улице Петербурга. Оба, и аристократ-дипломат и преподаватель гимназии, были арестованы на основании статьи 21-й «Положения о мерах к охранению государственного порядка и общественного спокойствия», которая позволяла полиции, после введения в связи с началом войны «усиленной охраны», обыскивать и арестовывать сроком на две недели любое подозрительное лицо.
При обыске у барона Лерхенфельда были обнаружены карты западной части Петербургской губернии и фотографии Нарвы и Ивангорода. Бывший консул невозмутимо и откровенно врал, что таким образом подыскивал новое имение для жены.
Комендант Петропавловской крепости по заведенным правилам в тот же день «всеподданнейше» сообщил царю Николаю II о поступлении в крепость Лерхенфельда, подозреваемого в государственном преступлении. Царь от руки написал на представленном ему донесении: «В чем обвиняется?»
На всякий случай департамент полиции на следующий же день после помещения Лерхенфельда в Трубецкой бастион секретно уведомил коменданта крепости, что на арестованного дипломата не надо распространять режим опасного государственного преступника, лишенного любых связей с внешним миром. Наоборот, шпиону Лерхенфельду разрешили «постоянные свидания» с супругой и передачи книг, предметов быта и еды без каких-либо ограничений.
Русский юрист и историк Николай Гернет, автор многотомной «Истории царской тюрьмы», позднее писал: «Никогда за всю историю Петропавловской крепости я не встречал указания на такое беспримерное снабжение кого-нибудь из узников. Департамент полиции проявлял необычную для него быстроту в удовлетворении просьб супруги Лерхенфельда. И она, посылая, например, пальто в Трубецкой бастион через департамент полиции, просила переслать это пальто, “если можно, сегодня же”. Проявлял заботы к обвиняемому в шпионаже немцу и комендант крепости. Он спешил просить департамент полиции прислать к заключенному германскому консулу зубного врача…»
Помимо врачей, арестованного шпиона в крепости беспрепятственно посещал лютеранский пастор. Питался арестованный так же по-особому, казённую пайку, полагавшуюся иным арестантам (Лерхенфельд в письмах жене именовал их «анархистами» и «арестантами низшего разбора») он не ел, покупая еду за счёт собственных средств из петербургских ресторанов.
Не смотря на регулярные личные свидания, Лерхенфельд постоянно писал письма жене. Люди начала XX столетия вообще любили эпистолярный жанр даже в общении с близкими собеседниками, это заменяло им интернет и смс-ки наших дней. И в одном из посланий к жене Лерхенфельд так описывает свой рацион в Трубецком бастионе Петропавловской крепости: «…я пью в день 4–5 чашек какао, 2–3 чашки кофе и 1 яйцо. Кроме того, 4–5 хлебцев с маслом, немного сыра и меда…».
В нарушение всех инструкций о содержании заключённых, Лерхенфельд пребывал в тюрьме в собственной одежде и со своим бельём. Не смотря на все необычно льготные условия заключения, шпион-дипломат не без юмора именовал в письмах свою камеру «ватер-клозетом».
Даже если не предполагать высоких покровителей германского шпиона при русском дворе, можно констатировать, что царская бюрократия на всякий случай стремилась проявить услужливость и заботу по отношению к отпрыску германо-русской аристократии и дальнему родичу царской фамилии. В конце сентября 1914 года шпиона даже попытались выпустить из тюрьмы и отправить в Самару, фактически проживать под домашним арестом.
Но тут уже взбунтовались военные, которые очень опасались, что Лерхенфельд до своего ареста сумел собрать немало информации о ходе мобилизации русской армии. 8 октября 1914 года в Министерство внутренних дел пришла шифрованная телеграмма от генерала Янушкевича, начальника штаба Верховного главнокомандующего: «Барон Лерхенфельд, как особенно опасный и вредный, подлежит самому строгому содержанию в месте заключения. Освобождение его ни в каком случае недопустимо».
Любопытно, что помимо жены, Лерхенфельда в Петропавловской крепости вопреки всем тюремным правилам регулярно посещал камергер царской свиты Владимир Коссиковский. После отъезда жены Лерхенфельда за границу именно камергер Коссиковский взял на себя заботы по снабжению арестованного шпиона книгами и иными передачами.
Дело барона Лерхенфельда осложнилось тем, что после его ареста германские власти фактически взяли в заложники русского консула в Кёнигсберге Зиновия Поляновского. Вместо того чтобы выслать консула в нейтральную Данию, немцы посадили его в одиночную камеру. При этом сидел Поляновский не в льготных условиях Лерхенфельда, а в соответствии с режимом содержания разоблачённых шпионов, то есть без какой-либо связи с внешним миром.
Пока немецкий барон пил кофе и какао в Петропавловской крепости, решалась судьба немецкого учителя в камере № 53 петербургского «Дома предварительного заключения». 21 августа (3 сентября нового стиля) 1914 года следователь по особо важным делам Сергей Юревич направил в петроградскую гимназию № 10 запрос, в котором интересовался у директора гимназии, как подозреваемый Иван Вейерт «относился к Германии и Австрии в мирное время и после возникновения войны, не замечали ли в нем особого уважения к германской военной мощи и культуре или же напротив того можете засвидетельствовать об его особом русском патриотическом настрое».
К счастью для учителя Вейерта директор гимназии дал своему подчиненному самую положительную характеристику, отметив, что к служебным обязанностям тот относился «добросовестно и за время своей службы ни в чем предосудительном в нравственном отношении замечен не был», а «после возникновения войны высказывал очень критическое отношение к Германии». Тем не менее, 30 августа (12 сентября нового стиля) срок заключения подозреваемому в шпионаже Вейтерту был продлен на месяц. Однако ровно через неделю арестованный был освобожден из-под стражи.
Даже в условиях военной шпиономании, жандармерия и прокуратура Российской империи поняли, что чудаковатый Вейерт явно не шпион. Никаких улик, кроме анонимного доноса в полицию, так и не было обнаружено. Уже в октябре 1914 года Иван Вейерт вернулся к преподаванию немецкого языка в гимназии № 10. К дальнейшему преподаванию в Михайловской артиллерийской академии его, на всякий случай, не допустили.
Тем временем дело барона-шпиона Лерхенфельда вышло на международный уровень. В качестве посредника между Россией и Германией по вопросу об условиях обмена арестованными дипломатами выступил испанский консул. Переговоры затянулись на много месяцев. В мае 1915 года последовало приказание свыше ещё более смягчить режим заключения Лерхенфельда, его перевели из Трубецкого бастиона в «Екатерининскую куртину». Эта часть Петропавловской крепости предназначалась для льготного содержания высокопоставленных подследственных. Например, сразу после русско-японской войны здесь содержался генерал Стессель, сдавший японцам Порт-Артур.
Берлин и Петроград окончательно смогли договориться об обмене арестованными дипломатами только через год после начала войны. 24 сентября 1915 года германский консул Лерхенфельд со всем немалым имуществом, накопившимся за 12 месяцев небывало льготного заключения, был передан жандармам для отправки его через Финляндию в нейтральную Швецию. 27 сентября на пограничном пункте в финском городке Торнео при осмотре багажа и личном обыске у Лерхенфельда жандармы обнаружили спрятанными за подкладкой шляпы «два полулиста с ключом шифра», за обшлагом пиджака «зашитыми четыре листа почтовой бумаги, написанные вдоль и поперек» шифрованными записями.
По итогам обыска российские жандармы, не смотря на распоряжение начальства, вновь задержали неугомонного шпиона. Через сутки в Торнео пришли две телеграммы противоположного содержания. Из располагавшегося в столице Генерального штаба (формально Отдельный корпус жандармов входил в состав русской армии) поступила телеграмма с приказом немедленно освободить Лерхенфельда А от начальника штаба действующей армии пришла телеграмма о дальнейшем содержании шпиона под стражей.
Возникшее разногласие жандармы попытались разъяснить по телефону – связь с Петроградом была, а до ставки действующей армии в Могилёве дозвониться не удалось. В итоге 29 сентября 1915 года германский консул и резидент Эрнст Густав фон Лерхенфельд благополучно пересёк шведскую границу и прямиком отправился в Германию. После его возвращения немцы так же через Швецию передали на родину российского консула Поляновского, который за год строго одиночного заключения сошёл сума.
Все эти странные привилегии для вражеских шпионов в России в самом начале Первой мировой войны объясняются не только феодальными пережитками, но и тем, что в Российской империи система профессиональной контрразведки и борьбы со шпионажем появилась всего за несколько лет до августа 1914 года.
К началу войны функции органов государственной безопасности в России выполняли три ведомства: военная контрразведка, полиция и жандармское управление. Однако полиция в основном занималась охраной общественного порядка и криминалом, а жандармерия специализировалась на «внутреннем враге», то есть политической и иной оппозиции царскому режиму. В деле противодействия иностранному шпионажу, особенно военному, они не были профессионалами.
Те же, кому полагалось профессионально бороться с неприятельскими шпионами были созданы буквально накануне войны. Армейская контрразведка в военных округах Российской империи была учреждена только в 1911 году, а отделение контрразведки военно-морского флота создано лишь в мае 1914 года. Именно поэтому немцы до начала мировой войны имели, например, полные сведения о судостроительной программе русского военно-морского флота на Балтике. При этом отделы контрразведки военных округов были крайне малочисленны – так в мирное время контрразведывательный отдел Киевского военного округа (охватывавшего больше половины современной Украины) насчитывал лишь 19 сотрудников.
Психологически в Российской империи шпионаж всё еще не воспринимался как системная опасность, как постоянно действующий вражеский механизм похищения информации. Отношение к «шпионству» оставалось всё ещё патриархальным, пришедшим из феодально-аристократического прошлого, когда подобная деятельность рассматривалась как некий периодический курьёз, недостойный благородных дворян и воинов.
По этой причине в Российской империи начала XX века был самый мягкий «контрразведывательный режим», то есть самые удобные и безопасные условия для деятельности иностранных разведок среди всех крупных держав Европы. Например, с 1910 года и до начала Первой мировой войны в России по подозрению в шпионаже было арестовано 220 человек, из них приговорили к тюремным срокам всего 31. В тоже время в Германии за этот же период времени по подозрению в шпионаже было арестовано 943 человека, из них осуждено 117.
И это не считая Австро-Венгрии, тогда большой западноевропейской державы, главной военной соперницы России на юго-западных рубежах. В Австро-Венгрии только в 1913 году за шпионаж арестовали свыше 560 человек, из них осуждены были 80. То есть в России накануне Первой мировой войны выявление иностранной разведдеятельности и раскрываемость дел по шпионажу были в 7–8 раз менее интенсивны, чем у её потенциальных противников на Западе.
Даже вступив в мировую войну Российская империя почти год оставалась без единой системы контрразведки. До июня 1915 года все органы борьбы с вражеским шпионажем в тыловых округах и в действующей армии так и не были объединены в единую систему.
Уже после войны генерал-майор Николай Батюшин, с 1914 года возглавлявший разведку и контрразведку Северо-Западного фронта, так писал о причинах низкой эффективности борьбы с германским и австрийским шпионажем: «Почти весь первый год войны контрразведкой никто из высших военных органов совсем не интересовался, и она поэтому велась бессистемно, чтобы не сказать спустя рукава».
Поделиться книгой: