Помоги проекту - поделись книгой:
Тогда мне было только восемь лет. Но до сих пор я болезненно вздрагиваю, когда слышу: «У рояля…» «Давид Ашкенази», — мысленно добавляю я.
ТРУДНЫЙ ВОЗРАСТ
Вчера на каникулы к бабушке приехала Оленька. И все в ней Юрику нравилось: и походка, и смех, и уши… Он долго слушал под ее окнами, как она занимается на фортепиано, ее расходящиеся гаммы и арпеджио. И ему было тесно в груди, и даже не хотелось кушать. И к вечеру Юрик понял, что все! Все! Трудный возраст, о котором так долго говорили взрослые, наступил. И он, хулиган, драчун Юрик Степанов, теперь другой. А ночью Юрику вдруг приснилась мелодия, такая свежая, новая, нежная, никогда и никем не петая раньше. Юрик встал, нащупал карандаш и старую тетрадку и быстро, пока не забыл, записал мелодию прямо на розовой обложке с Пушкиным. Вот так записал: «Ля-ля-ля — ля-а! — ля ля-ля, Па-па-ра-ра!» Еще раз прочел записанное. Пропел тихонько сам себе, понял, что все изменилось в его жизни к лучшему, и счастливый лег спать.
Наутро как ни напрягался, как ни читал Юрик свои записи, мелодия не вспоминалась. Вот так, подумал Юрик, вот так. Если что-то хорошее, музыка или Оленька, так нет. А если что-то плохое, так мама сразу ругается. Все!
И Юрик с горечью осознал, что в его новой жизни все пойдет по-старому. Учитывая трудный возраст. И он решительно вышел во двор. Раз мелодия все равно не вспоминалась. Решил идти обзываться. Как всегда. Мишку Павчинского он, как всегда, обозвал евреем. Ашотика Ставридку — грузын. А татарина Рафика — незваный гость. Потому что все уже было потеряно навсегда. И зачем становиться лучше? Раз так.
— Юрикина ма-а-ма!!! — как всегда, завопил Мишка Павчинский в окно Степановых. — Юрикина мама!!!
Мама Юрика, как всегда, вышла на балкон с плохим выражением лица.
— Ну? — спросила Юрикина мама.
— А ваш Юрик опять обзывается, — Мишка задрал к балкону свою склочную физиономию.
А Юрик под гневными взглядами мамы даже не убежал, он молча равнодушно стоял рядом. Все равно. Раз так.
— Юрик!!! Ты опять?!
Юрик молчал.
— Так шо? — настаивал Мишка Павчинский на справедливости.
— Ну так обзови его тоже!
— А как? — обрадовался Мишка. — Как обзовить?
— Скажи: «Сволочь ты, Юрик!» Понял?
— Понял, — Мишка кивнул головой и с интересом оглянулся на Юрика.
Ашотик и Рафик тоже обступили того на предмет обозвать. Но Юрик, этот какой-то странный сегодня Юрик, предупредив благородный гнев детей, мрачно и свысока подтвердил:
— Да! Я — сволочь! Да! Я такая сволочь!
А потом посуровел и отошел в угол двора. Он почувствовал себя старым и одиноким. Всеми брошенным. А мама… Она даже не заметила, что он, Юрик, изменился! Что он захотел стать хорошим с этого утра. Что у него начался трудный возраст! И что он не доел омлет!!! Никто его не поймет. Никто не смог бы пережить такого потрясения, какое пережил он, забыв прекрасную ночную мелодию. Юрик забежал в тесный и темный проем между гаражами, сел на ящик и тихонько заскулил:
— И-и-и…
Он представлял, как мама мечется по двору, его разыскивая, как друзья испуганно пожимают плечами, не зная, где он, как Оленька… А что Оленька… Она со своими красивыми ушами и смехом даже и не заметит, как он тут… умрет… навсегда… один… На ящике… И-и-и-и…
Сколько так прошло времени, он не знал. Хотелось посмотреть, как там. Не сильно ли страдает его мама, нет ли во дворе милиции с собаками, не приехали ли пожарные искать его на крыше… Он вытер слезы и пошел во двор. Страшное разочарование ожидало Юрика во дворе. Никто! Никто его не искал! Никому он не был нужен. Двор, согретый солнцем, был пуст и тих. «Ах, так!» — только подумал Юрик, и слезы снова защипали в носу, ах так?!
И только он подумал: «Ну что ж!!!» — как во двор с двумя бадминтонными ракетками вышла Оленька. Оглянулась и пошла прямо к нему. К Юрику. К нему!!! Она что-то говорила ему своим красивым голосом, протянула ему ракетку, отошла недалеко, улыбнулась, подбросила воланчик и своей ракеткой послала его Юрику. Воланчик завис в воздухе и стал медленно, м-е-д-л-е-н-н-о опускаться прямо на ракетку Юрика. И зазвучала вдруг в его душе записанная ночью и забытая наутро прекрасная мелодия, и невесомо легли на мелодию слова:
— Скажите, девушки, подружке ва-а-ашей, что я не сплю ночей, о ней мечтая…
ИЗ ПАПКИ «ТОЛЬКО ДЛЯ СВОИХ»
Вчера ко мне подошел милый интеллигентный папа моего ученика, мальчика Костика. Спрашивает, как у него с английским. Говорю, знаете ли, он ведь с английского все время на немецкий переходит, откуда, спрашиваю, у парня немецкая грусть? Папа рассмеялся и говорит: «У нас в семье есть еще немножко еврейской грусти — прабабушка хорошо знает не только немецкий, но и идиш».
При этом они — украинцы, но прабабушка Костика всю жизнь в Черновцах прожила и говорила на обычных у нас языках со своими соседями… Бабушка придет на праздник в четверг. Хочу познакомиться.
Была в Киеве на юбилее журнала «Радуга». Юрий К., редактор «Радуги», очень беспокоился: суетился, бегал, спрашивал… Он какой-то, как из позапрошлого века, дворянин голубокровный. У нас говорят: «шляхетный». Очень надежный, внимательный и сердечный. Естественно, я опять сморозила глупость. Он привел ко мне в номер поэта познакомиться, представив его так:
— Это не только поэт, но и наш постоянный критик…
— А! Латунский! — ляпнула я, не задумываясь, чем страшно смутила обоих…
…моя Лина перед сном спросила, посмотрев в зеркальце: «Интересно, я когда-нибудь себя пойму?»
…птиц жалко, они в теплые дни так изумительно голосили, ухаживали друг за другом, женились, а сейчас затихли. У нас выпал снег, он падал всю ночь и целый день — хотя и весенний, но какой-то неопрятный, сопливый, нежеланный…
Боже, какие обнадеживающие факты! Прочла в газете, что россиянке Уле Маргушевой исполнилось 123 года — она не только одна из самых долгоживущих людей на земле, но и самая пожилая роженица. Своего последнего сына старушка родила в 79 лет! Ула Маргушева никогда не считала своих лет и не задумывалась о смерти…
Девочка становится взрослой, когда перестает просить мороженое, перестает ждать, что ее поймут без слов, без намеков.
Отрывок из письма мне в ЖЖ:
Вчера меня приходили проверять. Целая бригада с лицами дедморозов из витрин. Спрашиваю: «Вы кто? Коллеги?!» А они: «Нет, мы из…» Словом, что-то финансово-карательное…
Сели. А у меня толпа детей. И этим так понравилось, что они не захотели уходить и смеялись, и даже хлопали под музыку. То есть стали вдруг нормальными людьми. Могут, значит, когда хотят.
Уснула совсем ненадолго, но так крепко! Ах! Так сладко спалось эти минут сорок. Линочка принесла кофе и разбудила: Мару-у-у-сенька! Вставай, в школу опоздаешь.
Нет, ну ведь как здорово… Убегала, схватив портфель, и кричала мне, что холодно, чтобы я надевала пуховик и шапку. Нет, кто из нас мать?!
Звонили Карташовы.
Сережа — в своей больнице индикатор упорядоченности. И порядочности. Если вот они, врачи местные, пьют сами, это трактуется как пьянка. Если с Сережей — значит, это уже, ну… не только официально, но и интеллигентно.
Все равно и в первом, и во втором случаях все заканчивается диким разгулом. Но Сергей может и по домам их развезти, если что.
В этот раз, выпив, они совершали заплыв в честь какого-то именинника по Черемошу — это и дикий холод, и течение — словом, нетрудно представить, как они напились.
И ничего, на следующий день пришли на работу веселые, бодрые, как огурцы. А Сережа, который стоял на берегу и грел в машине их барахлишко, заболел.
Поэтому пить НАДО.
Как-то смотрела телеинтервью, где пришибленная девица-журналистка спросила какого-то: «А как вы относитесь к элитарной культуре?»
Этому идиоту бы отшутиться — мол, вот дурочка ты, девочка, кто же такие вопросы задает…
А его понесло, и сполз он сначала на «Океан Эльзы», что само по себе и неплохо, но совсем не ЭК, а потом на Евровидение и на Сердючку…
Тут вот я, Маруся, и поняла, что конец нам всем, живущим и выживающим за счет и благодаря истинным звукам, словам и жестам.
Потому что государство, которое не может содержать своих великих оперных и балетных, своих выдающихся композиторов и музыкантов, когда все они, эти редкие штучные филигранные личности работают на благо культуры Италии, США, Германии и проч. — это признак вымирания.
Мало того, эта нескрываемая провинциальная гордость при каждом упоминании: великая украинская певица… великий украинский пианист… И что? Они все равно великие итальянские, великие американские, великие немецкие… И к Украине имеют отношение только по факту рождения…
Как стыдно…
Как кто-то писал, великое искусство — как красивая хрупкая и нежная женщина, великое искусство нужно СОДЕРЖАТЬ. И не только в материальном смысле, хотя это главное. Иначе оно или уйдет на панель, или уйдет к другому…
Когда в Черновцы приезжал молодой Анатолий Вовк, на концерте было человек сорок… А он — солист Пражской оперы. А в Рождество всегда поет в Италии. Дважды выступал на Венском балу. Совсем молодой тогда был парень. Давал в Черновцах концерт в память об отце, который тоже пел в опере…
Когда уже в новые времена к нам приезжали Крылов и Мормонэ, в зале были пустые места… Это совсем не тот город, когда залы не могли принять желающих послушать Рихтера, Когана, Ойстраха.
Однажды мамины друзья привезли мне ко дню рождения настольную лампу и книгу «Алиса в стране чудес» в заходеровском переводе. Я еле высидела за праздничным ужином. Как только мне разрешили, я сразу побежала к себе. И обожгла руку лампой, такой металлической пипочкой на ее макушке, неосторожно. Но терпела, потому что читала и была очень счастливой. А еще мне однажды подарили собаку по имени Кутя. Он был очень маленький и мохнатый, его мама была цирковой собачкой. Кутю украли, когда я была в лагере. И лагерь мне не понравился… Ужасно все было. До сих пор саднит.
Хотелось бы побывать еще хоть раз в Великобритании. Знаете ли вы, что такое джуста? А кто такой сенешаль? А ристалище? А герольд? И я тоже знаю. А еще «Инн» в Вулере, отель в старинном деревянном просторном двухэтажном доме с маленькими серебряными колокольчиками на стене в холле. Шестнадцать колокольчиков, шестнадцать номеров. Один из колокольчиков вдруг вежливо зазвенел, значит, где-то в каком-то номере уже встали и просят кофе в постель… Счастливые… И вокруг желтые нарциссы, дафоддилы и холодный свежий воздух… И столько надежд впереди… В этом отеле в холле целый месяц ежедневно собиралась группа людей, которые гостили в семьях, а я их ждала в этой гостинице по утрам для работы. Вечером их снова забирали семьи. А меня забирали Джейн и Джон… У них был старый пес, его звали Хани (Медовый, Милый). Он плакал по ночам, у него был ревматизм… И тогда Джейн включала ему электрогрелку, Хани становилось легче. Мы с ним очень подружились. Он провожал меня до самого «Инн» вместе с Джейн и Джоном, помахивал мне хвостом и радовался, когда я выходила из автобуса, а он с хозяевами меня ждал.
А потом в большом зале этого отеля был знатный бал и даже танцы под живой оркестр. Красиво. Там я полюбила имбирное печенье. Иногда у меня не получалось поесть в течение дня, потому что во время ланча, чая и обеда мне надо было работать, переводить. И вечером Джейн приносила мне молоко или йогурт с имбирным печеньем в постель. Джейн была женой обыкновенного фермера. В гостиной у них стоял рояль «Рёслер», и Джейн играла Шуберта, довольно лихо. А еще ездила в салоны красоты. Они, эти фермеры, подарили мне семитомник Шекспира 1803 года издания и двухтомник Бернса с иллюстрациями ручной печати, которых в мире всего 12 штук… Из фамильной библиотеки Джейн. С печатями ее предков.
В Великобритании есть наследственная культура не только книги читать и играть на роялях, а есть еще уважение и любовь к земле, возведенные в ранг политики. Поэтому работа фермера — высокооплачиваемая и с низкими налогами.
А однажды я была в имении, где родился Черчилль… Это недалеко от Оксфорда… А в Стредфорде побывала дважды.
А еще — в ветеринарной клинике, где видела, как кошке под наркозом снимают зубной камень ультразвуком… А собаки в Англии не лают.
А еще была в Винчестере… А потом в городе Регби, где мы с гидом Хеленой (у нее родители поляки) прятались от дождя под мостом и болтали обо всем на свете. И там же стояла женщина с коляской, где спал маленький мальчик… И запах такой был чудесный — дождя, почему-то лаванды, мокрой земли… А еще — в имении Олтроуп, где родилась леди Диана, я познакомилась с ее отцом. Диана тогда еще была жива… Чарующее время…
ИЗ ПАПКИ «РАССКАЗЫ И РАССКАЗИКИ»
НАС ПРИШЛИ ПРИВЕТСТВОВАТЬ…
В возрасте восьми с половиной лет я зарекомендовала себя махровой диссиденткой.
— Ты подвела Родину, — сказал Лева с трагическим надрывом и добавил: — Ты подвела Родину в моем лице.
Я доверчиво разглядывала Левино лицо и недоумевала: неужели у нашей Родины рыжие щетинистые усы, огромный нос с яркими веснушками и очки с толстыми линзами?
Лева работал во Дворце пионеров режиссером массовых мероприятий. Какие могли быть массовые мероприятия во времена моего октябрятского детства, спрашивается? Съезды, конференции, совещания. Лева готовил на эти массовые мероприятия пионерские приветствия. Помните? Когда половина делегатов медитирует, а вторая обдумывает планы дерзкого побега, в распахнутые, как для эвакуации, двери вламывается толпа детей с увядшими букетами цветов и разными дацзыбао про достойную смену.
— Нас пришли приветствовать юные пионеры!
Вот это самое и готовил Лева. Все дети хотели туда попасть, потому что для репетиций снимали с уроков.
Меня Лева взял не только за хорошую дикцию, но и за мою старшую сестру Лину. Лева был в нее давно и безнадежно влюблен.
— Марьяночка, — заговорщицки шептал Лева, — пойдем, Лева купит тебе «Сказки Пушкина». «Золотого петушка» — тебе. А «Руслана и Людмилу», — тут Лева стыдливо опускал глаза и краснел, — а «Руслана и Людмилу» отнеси, пожалуйста, сестре.
Я тогда не была такой уж любительницей книг. «Сказки Пушкина» — это был такой плиточный шоколад, причудливо выложенный в виде арок, пирамид, гробниц в витринах магазинов. «Петушка» я съедала сама (знала бы мама), а «Русланом и Людмилой» щедро оделяла друзей во дворе. Я справедливо полагала, что Линка и так получает много подарков от своего ухажера из Москвы. Например, косметику из магазина «Ванда». Что Левины романтические намеки по сравнению с этими конкретными богатствами!
Лева, сама доброта, взял меня читать стихи от имени октябрят. Стихи! Где он их брал? Наверняка писал сам.
Слобуш, мой одноклассник, начинал:
— Мы скоро станем все отцами…
А тут я верещала. Пронзительно, как будто меня топят:
— И мамами с веселыми глазами!
Это была «коронка» приветствия. Лева ею страшно гордился. Все умилялись, смеялись.
Когда я похвасталась дома, моя сестра хихикнула и промурлыкала, рассматривая в зеркале свой носик:
— Поздравляю, Манечка. Значит, ты скоро станешь матерью? А отец кто? Слобуш?
Моя девичья честь была оскорблена. Я плохо спала ночью. Я была задумчива днем. Я продолжала ходить на репетиции, но решение подвести Родину зрело.
Пришел день конференции. Барабаны забили раскатом. Хрипло задули горны. Мы торжественно промаршировали на сцену. Пионеры звонко поздравляли, хвалили, заверяли, славословили, по-доброму критиковали что-то абстрактное — то ли погодные условия, то ли империализм. Все шло гладко. Настала очередь октябрят. Малышня тоже что-то весело пообещала, а потом Слобуш сделал шаг вперед и прогундел:
— Мы скоро станем все отцами…
Поделиться книгой: