Помоги проекту - поделись книгой:
Женщина благодарит его за услугу, когда он протягивает ей тоненькую коричневую книгу. Потом она опускает руку в свою сумку, вынимает карамельку в обертке и прикладывает палец к губам. Мальчик засовывает конфету в карман. Он понимает, что такие вещи в библиотеке запрещены.
Женщина еще раз говорит “спасибо” и уходит с книгой.
Еще семь лет к мальчику никто напрямую с этим не обратится. Начальные испытания все примерно похожи на это, проверка на старательность, уважение, внимание к деталям. Судьи присматриваются, как человек реагирует на ежедневные нагрузки и на чрезвычайные обстоятельства. Взвешивают, как он отзывается на разочарование или на пропажу кота. Некоторых просят сжечь или как-то еще уничтожить книгу. (Уничтожить книгу, как бы отвратительна, оскорбительна или плохо написана она ни была, значит провалить испытание.)
Один провал – и кандидата вычеркивают из списка.
После двенадцатого испытания возможных стражей ставят в известность, что перед ними стоит вот такой вот жизненный выбор. Тех, что рожден не внизу, привозят в Гавань и поселяют в комнатах, о которых постоянные жители ничего не знают. Их обучают и экзаменуют разными способами. Проверяют на психологическую выносливость и силу воли. Испытывают на способность к импровизации и воображение.
Этот процесс укладывается в три года. Многих отсеивают. Другие сами по ходу дела уходят. Некоторые, но не все, приходят к выводу, что усердие и выносливость, пожалуй, важнее результативности.
Если они выдержали все три года, им дают яйцо.
Они освобождаются от подготовки и обучения.
Им только и нужно теперь, что вернуться через полгода с целым, неразбитым яйцом.
Эта стадия, стадия яйца, – решающая.
Из тех, кто уезжает с яйцом, возвращается не более половины.
Тех, кто вернулся, просят принести яйцо старшему стражу. Тот указывает на яйцо, и кандидат протягивает его на ладони.
Старший страж тоже протягивает руку, но вместо того, чтобы взять яйцо с ладони, своей рукой смыкает пальцы испытуемого вокруг яйца.
А потом сжимает сильней, и тогда кандидату волей-неволей приходится яйцо раздавить.
На ладони его только и остается, что раздавленная скорлупа и пыль. Мелкая золотая пыль, которая никогда не исчезнет, не смоется, а будет поблескивать даже десятилетия спустя.
Насчет хрупкости и ответственности старший страж не произносит ни слова.
Слова не нуждаются в том, чтобы их произносили. Все и так понятно.
Старший страж наклоном головы выражает свое одобрение, из чего следует, что кандидат достиг конца обучения и начала инициации, приобщения.
Почти уже готовому стражу, как только он прошел испытание яйцом, устраивают экскурсию, ознакомительный тур.
Начинают с Гавани, с уже знакомых пространств, а именно с часов в Сердце с их мерно раскачивающимся маятником, потом ведут вовне через главные холлы, через жилые помещения, через читальные залы вниз, в винный погреб и в бальный зал с его внушительным камином, который выше, чем даже самый высокий страж.
Затем им показывают те места, которых никто не видит, только стражи. Тайные комнаты, запертые комнаты, забытые комнаты. Они идут дальше, вглубь, где не бывает ни постояльцев, ни служителей. Зажигают принесенные с собой свечи. Видят то, что никто не видит. Видят то, что пришло раньше.
Задавать вопросы нельзя. Можно только смотреть.
Они обходят берега Беззвездного моря.
Когда тур завершен, кандидата в стражи приводят в комнатку, где пылает огонь и стоит один-единственный стул. Усадив, задают ему один-единственный вопрос.
И страж отвечает “да” или “нет”.
Тот, кто говорит “да”, остается сидеть.
Ему завязывают глаза, и руки завязывают за спиной.
Платье или сорочку распахивают так, чтобы обнажить грудь.
Невидимый художник с иголкой и пузырьком чернил раз за разом прокалывает ему кожу.
Меч, в три-четыре дюйма длиной, вытатуирован на груди всех стражей.
Рисунок меча всегда неповторим. Его придумывают специально для данного стража. Есть совсем простые, но другие, затейливые и изукрашенные, в мелких деталях выполняют черными чернилами, сепией или золотом.
Если случится, что кандидат в стражи ответит вдруг “нет”, то меч, который был сочинен для него, занесут в каталог и никогда не выколют на чьей-то еще коже.
Немногие отвечают “нет” – после всего, что увидели. Очень, очень немногие.
И тем, кто сказал “нет”, тоже завязывают глаза и так же завязывают за спиной руки.
Длинная острая игла мгновенно пронзает сердце.
Это не самая болезненная из смертей.
Тут, в этой комнате, уже поздно искать другую тропу, поздно после всего, что было. До того они еще могли выбрать, стать стражем или нет, но из этой комнаты иного выхода нет.
По внешности опознать стража нельзя. Стражи не носят ни мантии, ни мундира. Их обязанности постоянно меняются. Большинство остается в Гавани, но есть и те, кто скитается поверху, невидимый, незаметный. След золотой пыли на ладони ничего не значит для тех, кому не внятно ее значение. А меч-татуировку легко скрыть.
Может показаться, что они ничему не служат, но это не так.
Они знают, чему служат.
Что они охраняют.
Они понимают, кто они, и только это имеет значение. Они понимают: быть стражем – это быть готовым к смерти. В любой момент.
Быть стражем – значит, носить смерть на груди.
Закери Эзра Роулинс стоит в коридоре и смотрит на обрывок тетрадного листка, когда из гостиной появляется Кэт, снова в своих многослойных зимних одежках.
– О, ты еще здесь! – замечает она.
Закери складывает бумажку и кладет ее в карман.
– Кто-нибудь говорил тебе, что ты на редкость наблюдательна? – интересуется он. Кэт шлепает его по руке, и он кается: – Да, заслужил!
– Слушай, мы с Лекси собрались выпить в “Грифоне”, хочешь с нами? – Через плечо она показывает на театроведку с разноцветными дредами, которая надевает пальто.
– Конечно, – отвечает Закери, поскольку расписание работы библиотеки не позволяет ему ринуться туда прямо сейчас и разобраться с листком, который у него в кармане, а в “Смеющемся грифоне” подают отличный “сайдкар”, коктейль из апельсинового ликера, коньяка и лимонного сока.
Сквозь снегопад они втроем преодолевают расстояние от кампуса до центра города, где на коротенькой улочке сосредоточены бары и рестораны, сияющие на фоне ночного неба, а ветви деревьев, окаймляющих ее, все в ледяных шубах.
Они продолжают разговор, начатый во время занятия, так что Кэт с Лекси, чтобы ввести Закери в курс дела, плавно переходят к рассказу о предыдущей дискуссии и в тот момент, когда они добираются до бара, объясняют ему, что такое созданный для определенного места, взаимодействующий именно с ним, с этим местом, так называемый “сайт-специфик” спектакль.
– Ну, не знаю, я не большой спец по участию публики, – говорит Закери, когда они усаживаются за угловой стол.
А ведь он и позабыл, как ему нравилось в этом баре, с его потемневшим деревом и неприкрытым светом лампочек Эдисона, ввинченных в разномастные древние патроны.
– Да я и сама терпеть не могу, когда публика вмешивается, – уверяет его Лекси. – Нет, тут скорей речь о самостоятельности, человек сам решает, куда он пойдет, куда влечет его сердце и на что ему хочется посмотреть.
– В таком случае, как можно быть уверенным в том, что каждый, кто пришел на спектакль, увидит всю историю целиком?
– Гарантии никакой нет, но если позаботиться о том, чтобы там было, что смотреть, есть надежда, что зритель и сам сумеет понять, что к чему.
Они заказывают коктейли и половину всех закусок, которые есть в меню, и Лекси рассказывает о своем дипломном проекте, в котором разрабатывает, помимо прочего, идею, согласно которой зрителям предлагается разгадывать подсказки и, следуя им, переходить от площадки к площадке, если они хотят увидеть все фрагменты спектакля.
– И кто после всего этого поверит, что она не геймер?! – вопрошает Кэт.
– Да никто, – подхватывает Закери, и Лекси смеется.
– Я как-то никогда не могла в игры въехать, – объясняет она. – А потом, согласитесь, если смотреть на геймеров со стороны, выглядят они страшновато.
– Соглашусь, точно подмечено, – говорит Закери. – Однако ж придумка с театром, которой ты занимаешься, не так уж от этого далека.
– Ей надо в игры полегче, для начинающих, – деловито говорит Кэт, и между глотками коктейля, финиками, обернутыми в бекон, и шариками жареного козьего сыра, которые надо макать в лавандовый мед, они набрасывают список тех игр, которые могли бы прийтись Лекси по вкусу, хотя та только глаза закатывает, слыша, что на некоторые, чтобы пройти их до конца, нужно убить часов сто.
– Это безумие, – вздыхает она после глотка виски с лимонным соком. – Вы хоть когда-нибудь спите?
– Спать – это для слабаков, – отвечает Кэт, одно за другим записывая на салфетке названия игр.
Где-то у стойки падает на пол поднос с напитками, и они дружно вздрагивают.
– Надеюсь, это не нам она их несла, – говорит Лекси, через плечо Закери глядя на поднос на полу и смущенную официантку.
– В игру надо вжиться, – Закери, когда они возвращаются к разговору, поднимает тему, которую уже обсуждал с Кэт. – И гораздо надольше, чем в книгу, кино или спектакль. Ты же понимаешь, в чем разница между событием, протекающим в реальном времени, и временем, например, романным. Из романа выбрасываются всякие скучные подробности, действие там сжимается. Тогда как в долгосрочную ролевую игру заложены особенные возможности, она дает время побродить по пустыне, или переброситься словцом со встречным, или подзадержаться в пабе. Конечно, это не то, что настоящая жизнь, но позволяя обойти, например, окрестности, игра гораздо к ней ближе, чем фильм, телешоу или роман.
Эта мысль, на фоне недавних событий и выпитого, вызывает легкое головокружение, и Закери, извинившись, отправляется в туалет.
Однако ж там викторианский рисунок обоев, многажды повторившись в зеркале, зовет в бесконечность, и легче ему ничуть не становится. Он снимает очки, кладет их рядом с раковиной, плещет холодной водой себе в лицо.
Смотрит на свое размытое, влажное отражение.
Олдскульный джаз, который снаружи звучит негромко и очень приятно, в этой маленькой комнатке оглушает, и Закери кажется, что он валится вниз, сквозь время.
Расплывчатый человек из зеркала смотрит на него и, похоже, сбит с толку не меньше.
Изо всех сил стараясь взять себя в руки, Закери вытирает бумажным полотенцем лицо. Как только он надевает очки, все детали становятся чрезмерно отчетливыми: медь дверной ручки, подсвеченные бутылки за стойкой бара. Он возвращается к столику.
– Тут какой-то тип на тебя пялился, – говорит ему Кэт, когда он усаживается. – Вон тот – ох, надо же, он, похоже, ушел. – Она оглядывает бар и хмурится. – Вон там он сидел, в углу, сам по себе.
– Очень мило с твоей стороны сочинить мне мифического поклонника, – отвечает Закери, отпив из второй своей порции коктейля, которую принесли, пока его не было.
– Нет, он был! – протестует Кэт. – Я не выдумываю, подтверди, Лекси!
– В углу точно кто-то сидел, – кивает та. – Но я понятия не имею, пялился он на тебя или нет. Мне казалось, он книжку читал.
– Вид у него был печальный, – говорит Кэт, еще раз озирая помещение бара, но потом меняет тему. Закери мало-помалу увлекается разговором, а за окном снова начинается снегопад.
Оскальзываясь на раскатанном льду, они возвращаются в студенческий городок и расстаются в пятне света от уличного фонаря, там, где Закери надо свернуть на кривую улочку, которая ведет к общежитиям аспирантов. Он улыбается, слыша, как замирает в отдалении их болтовня. Снежинки ложатся ему на волосы, липнут к стеклам очков. У него возникает чувство, что за ним наблюдают, он оглядывается через плечо, но видит только снег, и деревья, и красноватое зарево в небе.
У себя в комнате Закери, с затуманенным после коктейлей сознанием, возвращается к “Сладостным печалям” и принимается читать заново, но после двух страниц сон одолевает его, и книга, закрывшись, падает ему на грудь.
Утром он первым делом видит ее и, не дав себе времени подумать, сует книгу в портфель, облачается в пальто и сапоги и идет в библиотеку.
– Елена здесь? – спрашивает он джентльмена за кафедрой книговыдачи.
– Она за справочной стойкой, налево за углом.
Закери благодарит библиотекаря, направляется через атриум и, завернув за угол, видит стойку с компьютером, а за ней – Елену, волосы заколоты в пучок, уткнулась в очередного Рэймонда Чандлера, на сей раз это “Обратный ход”.
– Я могу вам помочь? – спрашивает она, не поднимая глаз, но, подняв, восклицает: – О, привет! Не ожидала увидеть тебя так скоро.
– Мне покоя не дает наша библиотечная тайна, – правдиво отвечает ей Закери, – Как тебе эта? – указывает он на Чандлера. – Я ее не читал.
– Пока ничего, но я не даю оценок, пока не дошла до конца, потому что никогда ведь не знаешь, что там случится. Я читаю все его книги в порядке издания, и “Глубокий сон” нравится мне больше всего. Ты, верно, хочешь, чтобы я распечатала тебе тот список?
– Да, пожалуйста, – говорит Закери, довольный тем, что удалось произнести это влегкую, небрежно.
Елена печатает, смотрит на экран, ждет, потом допечатывает что-то еще.
– Похоже, все остальные книги идут, как полагается, под именем автора, так что тайн вроде бы нет. Книжки и художественные, и научные… или научно-популярные. Я бы помогла тебе их отыскать, но до одиннадцати прикована к этой стойке. – Она бьет по кнопке, в результате чего оживает древний принтер, который стоит бок о бок со столом. – Насколько могу судить, дар состоял из большего числа книг, чем в этом списке. Наверно, они в совсем плохом состоянии, выдавать на руки их нельзя. Ну, вот эти двенадцать. И, знаешь, может быть, та, что у тебя, это второй том чего-то другого? – Она протягивает Закери список, в котором названия, авторы и библиотечные шифры.
Предположение ее веское, и Закери оно тоже в голову приходило. Он пробегает глазами названия, но ни одно из них не выглядит ни значимым, ни загадочным.
– Ты – настоящий библиотечный детектив. Просто супер, – говорит он. – Спасибо тебе.
– Не за что, – отвечает Елена и снова берется за Чандлера. – И тебе спасибо, что разнообразил мой день. Дай мне знать, если что-нибудь не заладится.
Начинает Закери с исхоженного им отдела беллетристики. Просматривает полки в зыбком свете непрочных ламп и находит пять названий из списка, сделанного в алфавитном порядке.
Первая книга оказалась как раз в тему – это приключения Шерлока Холмса. Вторая была “По эту сторону рая” Фитцджеральда. О двух следующих он никогда не слышал, но книги были как книги, со всеми выходными данными, как полагается. Последняя –
Взяв подмышку все пять книг, Закери перемещается в тот раздел книгохранения, где содержится научная литература. Тут дело идет сложнее. Он сверяет и перепроверяет шифры, буксует и возвращается назад. И когда наконец разыскивает оставшиеся семь книг, энтузиазм его слабеет, поскольку и они тоже ничем не напоминают “Сладостные печали”. Большая часть книг – по астрономии и картографии.
Последний рейд приводит его назад к художественной литературе, в секцию мифов. Там стоит “Век сказаний, или Красота мифологии” Булфлинча. На вид книга совсем новая, будто ее сроду не открывали, хотя издана она в 1899-м.
Закери кладет синий с позолотой том поверх стопки книг. Бог войны Арес, бюст которого помещен на обложку, выглядит печально-сосредоточенным, глаза опущены, словно он, подобно Закери, расстроен тем, что не удалось найти что-то в пару к “Сладостным печалям”.
Поделиться книгой: