Помоги проекту - поделись книгой:
Ответ: В Абвере мне бросилась в глаза нервозная обстановка. Ощущалось, что Абвер еще не оправился после поражения под Москвой и лихорадочно пытается восстановить свою силу, особенно в офицерских кадрах и надежной агентуре.
Доложив адъютанту отдела о своем прибытии, я остался ждать приема начальником. Вскоре меня принял начальник отдела Эрвин Штольце. На столе я увидел свое личное дело. Оно было раскрыто на страницах моей автобиографии. Штольце снял пенсне, любезно поздоровался, осведомился о самочувствии и раненом плече, а затем сказал:
«Я еще раз ознакомился с вашим личным делом, с вашей биографией и характеристиками. Будучи в зондеркоманде «Москва», вы были свидетелем битвы под Москвой и неудачи там наших войск. Мы, вся военная разведка, переживаем эту неудачу вермахта. А как вы воспринимаете и оцениваете ее?».
Отвечая ему, я сказал: «Я, как и вы, искренне переживаю эту досадную неудачу. Но мы с вами военные люди, и вы, вероятно, согласитесь со мной, что одна, тем более первая, проигранная битва — это еще не поражение в войне и не последнее сражение. Запас сил и средств еще не истрачен. Вермахт не утратил боевого духа и психологии победы. Что касается лично меня, то психологически в своих идеалах я неизменно сохраняю гармонию того, что хочу и к чему стремлюсь с тем, что я могу делать, делаю и готов делать». Размышляя над моим ответом, Штольце через минуту сказал:
«Я думаю, что вы человек, который живет той жизнью, которую сам выбрал сознательно и достойно заслужил. Поэтому вы нам, применительно к решению наших задач, вполне подходите».
Затем, говоря о военной кампании и ее развитии на 1942 год, он сказал, что для Абвера главная проблема — это восстановить агентурный ресурс надежных агентурных кадров, способных выполнять задания штабов вермахта. «Поэтому, — продолжал Штольце, — исходя из обстановки, целесообразно вербовать агентуру из среды военнопленных Красной армии, которых мы содержим в массовом количестве в лагерях. Условия там тяжелые, большая смертность. Военнопленные морально и физически надломлены, среди них есть и такие, которые недовольны властью большевиков, тем более что их главный политический комиссар Мехлис объявил всех пленных предателями.
Подобное предложение поддержал адмирал Канарис и получил одобрение в Генштабе и в ставке фюрера. В связи с этим я хотел бы знать ваше мнение, тем более что вы русский и лучше нас, немцев, знаете психологию российского солдата».
Я ответил: «Ваши предложения, господин полковник, при тщательно спланированной организации подготовки и практических действий вполне реально осуществимы.
Во-первых, условия и режим в лагерях ставят перед пленными альтернативу жизни или смерти. Конечно, каждый стремится выжить.
Во-вторых, среда военнопленных неоднородна, среди них найдутся и такие, кто добровольно согласится помогать Германии. Главное в реализации ваших предложений, как я полагаю, это кадры, способные найти правильный подход, ключ, аргументы к отбору и вербовке нужных добровольцев-агентов».
«Вполне согласен с вашим мнением, — несколько обрадованно сказал Штольце. — А теперь лично о вас. Где вы хотели бы служить в Абвере-2, господин обер-лейтенант?»
Я ответил, что я офицер. «Вы знаете мой опыт разведчика, мои взгляды и желание работать там, где могу принести пользу. И полагаю, что вы лучше меня найдете применение моим способностям».
Видимо, довольный моим ответом, Штольце посвятил меня в планы Абвера-2 на 1942 г., заранее решив, какую роль отводит мне в этих планах.
«Мы сейчас укрепляем кадрами 203-ю абверкоманду, приданную группе армий «Центр», действующей на московском стратегическом направлении, — начал он. — В дополнение к пяти абвергруппам, входящим в эту команду, формируем дополнительно 209-ю группу под условным названием «Буссард», которая своими операциями будет поддерживать 9-ю армию генерали Модели, нацеленную наступать на Москву со Ржевско-Вяземского выступа.
На вас возлагается обязанность восстановить из военнопленных агентурный аппарат 203-й абверкоманды и обеспечить агентами 209-ю абвергруппу. Я и адмирал Канарис решили назначить вас главным вербовщиком 203-й абверкоманды и одновременно заместителем начальника 209-й абвергруппы.
Мы это делаем для того, чтобы вы по штату получили очередное звание капитана, повышенный оклад денежного довольствия и имели бы закрепленную лично за вами легковую автомашину с водителем.
А начальником 209-й абвергруппы мы назначили вашего коллегу по зондеркоманде «Москва» капитана Больна. Он возьмет на себя все административно-хозяйственные функции. У него обширные связи здесь, в Германии, и на фронте, в штабах армий и местной военной администрации. Больц сейчас в Смоленске, где в комплексе зданий бывшей МТС готовит помещения для дислокации 209-й группы.
Обо всех возникающих принципиальных проблемах информируйте меня и начальника 203-й абверкоманды подполковника Вильгельма Готцеля. Он сейчас здесь, в Берлине, и я вас ему представлю. У меня к вам все. Есть ли у вас вопросы ко мне или к адмиралу Канарису?»
Я ответил, что вопросов нет, что программа моей работы ясна и я постараюсь выполнять ее добросовестно, оправдывая оказанное доверие.
Штольце встал, пожал мне руку и пожелал успехов. Затем порекомендовал завершить личные дела в Берлине и самолетом вылететь в Смоленск.
В оккупированном Смоленске: агентурный конвейер
На Смоленском аэродроме меня встретил капитан Больц и отвез на приготовленную для меня квартиру в четырех километрах от Смоленска, в одном из зданий бывшей МТС, где военнопленные заканчивали ремонт.
Небольшая двухкомнатная квартира со всеми удобствами была обставлена дорогой, но разностильной мебелью, награбленной в музеях и домах Смоленской области. За сытным обедом и французским коньяком Больц посвятил меня в обстановку на фронте. «Здесь, — говорил Больц, — у нас пока затишье, кроме Демянского котла, где русские, отбивая наши атаки, стремятся уничтожить шесть окруженных дивизий 16-й армии[35].
А вот на юге, там назревают серьезные события, поскольку туда, под Харьков, стянуты 3-я танковая армия Гота[36], б-я армия Паулюса[37] и много других частей вермахта».
Через два дня я и Больц отправились на совещание в Смоленск, в штаб 203-й абверкоманды. Там присутствовали все руководители пяти абвергрупп и начальник разведотдела штаба группы армий «Центр». Он сделал вероятный прогноз развития событий на лето 1942 г. на Центральном фронте и заявил, что, по данным разведки, русские перебрасывают резервы сюда и намерены наступать на Смоленск, предварительно устранив угрозу Москве путем окружения и уничтожения наших войск в районе Демянска и Ржевско-Вяземского выступа. Поэтому штаб группы армий «Центр» просил бы приданную ему 203-ю команду и входящие в нее группы быть готовыми к началу лета начать широкую диверсионную деятельность на железнодорожных коммуникациях русских для того, чтобы сорвать переброску их подкреплений. Конкретные задания по выводу из строя объектов будут в оперативном порядке ставить штабы армий.
Затем выступил начальник 203-й команды Готцель, который поставил главные задачи.
Во-первых, восстановить с запасом агентурный ресурс и начать интенсивную вербовку агентов среди военнопленных в Минском и Смоленском лагерях. Для этого выделить из каждой абвергруппы по одному опытному вербовщику На меня он возложил обязанности старшего этой бригады.
Во-вторых, продолжал Готцель, по мере поступления завербованных агентов в Минской, Смоленской и других школах начать их обучение подрывному делу и другим дисциплинам, а также отработке легенды прикрытия. Это потребует не только оборудования учебных классов, уточнения программ, но и пополнения преподавателей квалифицированными специалистами.
И, наконец, в-третьих, мы будем иметь дело не с привычным для нас контингентом. Перед нами противник, хотя и плененный, но хорошо обученный в политическом отношении, идеалом которого является коммунизм и для которого национал-социализм — злейший враг. Даже попавший в плен советский солдат, каким бы безобидным и угнетенным он ни выглядел внешне, будет использовать всякую возможность для того, чтобы проявить свою ненависть ко всему немецкому Потому при вербовочной беседе и при вербовке совершенно необходимо быть максимально бдительным, осторожным и недоверчивым.
«Я обязываю вас всех, — закончил свое выступление Готцель, — ознакомиться в канцелярии с директивами и указаниями штаба Верховного командования об отношении к военнопленным и их охране».
Для меня среда военнопленных, из которых я должен был вербовать агентов для совершения диверсий, была совершенно незнакомой, и я уже стал сомневаться, насколько можно использовать свой прошлый вербовочный опыт.
После ознакомления с директивными документами относительно военнопленных я решил побывать в нескольких лагерях. Вместе с другими вербовщиками мы посетили два Смоленских лагеря, где содержалось более ста тысяч пленных. В центральном лагере № 126 среди барачных рядов бродили измученные, истощенные тени людей. Ветхая одежда, рваная, выцветшая от дождя, снега и солнца, делала их похожими на огородные пугала. Начальник лагеря познакомил нас с порядком и условиями содержания пленных, пожаловался на слабую охрану, массовые болезни и плохое питание. Несмотря на тяжелые каторжные работы по 13–15 часов, пленный получает 150–180 граммов хлеба, содержащего 30 % ржаной муки грубого помола, остальное — опилки и солома. К хлебу дается литр варева — супа из травы и порченого картофеля.
От голода, холода и болезней в лагере с сентября 1941 г. умерло более 10 тысяч человек. Сейчас смертность не убавилась, хоронят по 30–50 пленных в день. Весной и летом мертвых будет больше.
Затем начальник показал документацию: каждый пленный имеет номер, на каждого ведется карточка, где наряду с установочными данными указываются биографические данные, сведения о службе, времени, месте и обстоятельствах пленения.
«Тысячи узников, умирающих друг у друга на глазах, — размышлял я, — это не только номера. Каждый имеет свое имя, облик, душу. И если он еще ходит — значит, не сломился духовно и не утратил волю к жизни». Я видел и явственно ощущал, что человек, ежедневно живущий в лагере среди испытаний и ужасов, привыкает к ним. Его стараются задушить и уничтожить, а он думает о многих вещах, противоположных смерти. В этом его сила жизни.
В связи с этим я попросил коменданта поделиться его мнением о настроении пленных: на что рассчитывают, на что надеются в этих условиях лагеря.
Комендант ответил: «По моим и моих подчиненных наблюдениям, к весне 1942 г. я понял, что лагерь живет двумя жизнями. Одна идет неотвратимым путем строгого режима, безысходных мук и лишений. В другой жизни — коллективизм, дружба, взаимная поддержка и выручка. Вот это и помогает пленным выжить: сегодня твою жизнь спас товарищ, а завтра ты его. Ничего подобного я не видел в лагерях пленных французов и поляков, где в свое время был комендантом. На что рассчитывают, на что надеются пленные? Конечно, физически они истощены, но духовно не сломлены и воли к жизни не утратили, потому что избегают одиночества и не поражены западным эгоизмом. Почти все они верят в победу своей армии, ведь фронт стоит в ста километрах под Вязьмой, а год назад стоял у стен Москвы. Они верят, что Красная армия и ее командиры научатся воевать, соберутся с силами и двинутся на Запад. Сами же они надеются на лето, когда будет полегче и можно будет бежать к партизанам, которых полно вокруг Смоленска.
В прошлом году только в сентябре бежало пять тысяч человек и нынче, при такой слабой охране из пожилых резервистов, побеги увеличатся».
«И последний вопрос к вам, господин полковник. — Я и мои коллеги впервые встречаемся с военнопленными Красной армии, среди которых нам приказано вербовать агентуру для Абвера. Как, на ваш взгляд, целесообразнее организовать нам эту работу: объявить ли всему лагерю о предложении добровольно служить в военной разведке или выявлять желающих добровольцев в индивидуальных беседах?»
Комендант, не задумываясь, сразу ответил: «По-моему, вы можете добиться положительного результата только путем индивидуальной беседы с каждым пленным, но ни в коем случае не обращаясь ко всей массе. При такой коллективной спаянности ни один пленный не откликнется на ваше предложение. Вот вам пример. В соответствии с общим планом обработки пленных зимой сюда приезжали два эмиссара из Берлинского отделения белоэмигрантской организации Народно-трудового союза (НТС)[38]. Они попытались коллективно агитировать и вербовать в свою антисоветскую организацию. Кончилась эта затея провалом. Эмиссаров освистали и чуть не избили».
Мы поблагодарили коменданта за прием и советы и в тягостном молчании уехали.
В штабе абверкоманды мы доложили начальнику о визите в лагерь и обменялись мнениями о предстоящей работе.
Начальник команды подполковник Готцель, обобщая наши рассуждения, напутствовал: «Вам придется приложить немалые усилия и все знания психологии людей, поскольку плен — это максимальное душевное напряжение. Вы должны учитывать, что плен, порожденный трагической обстановкой первого года войны, стал для солдат и командиров противника не только позором, но и суровой проверкой этих людей. Испытания пленом обнажили душу, истинное нутро каждого из них. Проникнуть в душевную глубину русского советского человека не просто даже вам, русским, тем более что в отличие от нас, немцев, ему не свойственны ни врожденная дисциплинированность, ни привитая с детства честность. Мне кажется, что русский человек даже в плену легче солдат других национальностей переносит реакцию страха, избавляясь от его последствий. Поэтому он и быстрее приспосабливается к окружающей его действительности.
Что касается политических взглядов пленных, их отношения к советской власти, а для Абвера прежде всего важны и приемлемы люди, враждебно настроенные, обиженные большевиками, то выявить таких можно только путем умело построенной личной беседы с каждым пленным. Уметь найти контакт, расположить собеседника к откровенности, узнать его личные качества, пригодные для совершения диверсий, можно только путем изучения в процессе беседы. Будьте внимательны, осторожны и «спешите медленно». Желаю вам успехов», — закончил свою речь Готцель.
Так началась моя душевно изнурительная, неблагодарная работа, продолжавшаяся больше года. Я не был ей доволен, хотя и старался сохранять самообладание. Особенно тяжело и больно было наблюдать угасание жизненных сил у пленных лагеря. Небольшое удовлетворение я получал тогда, когда в личной беседе добивался согласия пленного работать на Абвер. Мне приятно было чувствовать, что как бы ни сложилась дальнейшая судьба завербованного, я спасаю еще одного соотечественника от голодной смерти.
Первое время в беседах я интересовался у пленных мотивами их согласия на вербовку, предпочтительно обращая внимание на враждебно настроенных или недовольных советской властью. Но таких оказывалось мало, чем мое начальство было недовольно.
А затем я вообще перестал ориентироваться на этот критерий. Естественно, количество завербованных стало расти все больше и больше. И начальство было удовлетворено, и конвейер заработал на полную мощность.
Конвейер начинался с вербовки военнопленных, которых из лагеря направляли в Смоленскую, Минскую и Катынскую школы, где специалисты-преподаватели обучали их подрывному делу, радиоделу и другим военным дисциплинам. Через две-три недели другие специалисты отрабатывали легенду прикрытия, в соответствии с ней изучали документы и задание, оформляли подпиской согласие выполнить задание, а затем парами забрасывали самолетом в тыл Красной армии.
Этот налаженный конвейер с чисто немецкой пунктуальностью функционировал в Абвере до конца войны. В нем ничто не менялось. В целях соблюдения секретности вербовщики, преподаватели не имели отношения к характеру задания, к заброске агентов и к их возвращению.
О конечных результатах своей работы я и мои коллеги узнавали из отзывов заказчиков — армейских штабов, о чем периодически информировал нас на совещаниях начальник абверкоманды Готцель.
Так, в начале 1942 г. он сообщал, что заброшенная в тыл Красной армии диверсионная агентура путем подрыва эшелонов парализовала железнодорожные магистрали на участках Бологое — Старая Русса и Бологое — Торопец и тем самым сорвала своевременную переброску русских войск для ликвидации шести немецких дивизий, окруженных в районе Демянска. Это помогло вермахту пробить коридор к окруженным войскам и вывести их из окружения.
Диверсионные операции проводятся также на железных дорогах, идущих от Москвы на запад, что затрудняет подтягивание резервов русских для летне-осеннего наступления их против группы армий «Центр» в районе выступа Вязьма — Ржев. «Однако следует отметить, — сказал далее Готцель, — что количество реально совершенных диверсий по сравнению с большим количеством забрасываемой нами агентуры слишком мало. А возвращающихся агентов после выполнения задания просто единицы. Конечно, здесь мы учитываем трудности перехода стабильной линии фронта и строгий контрразведывательный режим русских. Но причины не только в этом. По обобщенным данным разведки и контрразведки Абвера, коммунистическая идеология оказалась слишком живучей. Многие из них сознательно идут на вербовку, чтобы после заброски оказаться в рядах Красной армии и снова воевать против нас. Поэтому мы должны более внимательно изучать завербованных агентов на всех стадиях пребывания у нас и проверять их надежность, выявляя истинные мотивы и цели, связанные с выполнением задания. А ненадежных будем отводить и ликвидировать».
После совещания я и Больц возвращались к себе в «особый лагерь МТС». Оба молчали, и каждый думал о своем. Из выступления Готцеля мне стало ясно, что ставка руководства Абвера на эффективное использование диверсионной агентуры из военнопленных под угрозой провала. Ничто не помогло: ни жестокий режим, ни агитационная обработка в лагерях, ни награды, ни материальные обещания — ничем не удается совратить пленных на свою сторону.
«И тем не менее, — размышлял я, — немцы не откажутся от этой авантюры и педантично будут следовать избранному пути. Да и выбора у них нет», — подвел я итог своим мыслям.
И тут, видно, думая о том же, что и я, заговорил Больц: «Нам надо менять свое отношение к завербованным агентам, жестко закрепляя их надежность и преданность нам».
«Но каким способом: обещаниями, подачками или иными посулами?» — спросил я. «Пока завербованные агенты в течение месяца находятся в «Буссарде» и обучаются на курсах, их следует привлекать к участию в карательных операциях против партизан и в расстрелах пособников из мирного населения. Запятнанные в таких делах, они не пойдут с повинной после заброски и, выполнив задание, будут возвращаться к нам. Другого выбора у них нет».
«Да, острые меры. Только где гарантия, что, получив в руки оружие, они не перестреляют охрану и тебя и не уйдут к партизанам?» — выразил я сомнения.
«Гарантии, конечно, нет. Но попробовать можно», — не сдавался Больц.
Больц, Дрегер и другие
Вопрос: Охарактеризуйте начальника «Буссарда» капитана Больца и других сотрудников; где они могут находиться сейчас?
Ответ: Начальник «Буссарда» (209-й абвергруппы) капитан Фриц Больц (он же Бухольц), 43-х лет, среднего роста, физически сильного телосложения с яйцевидным лысым черепом. Лицо овальное, мясистое с маленькими глазками и крупным с горбинкой носом. Родился в г. Касселе, в семье крупного промышленника, владеющего вместе с тремя сыновьями заводами по производству вооружения и железнодорожной техники.
Отец, будучи состоятельным, имеет большие связи среди военных и партийной верхушки. По образованию Больц филолог, в совершенстве владеет русским языком.
Рано, еще студентом, примкнул к национал-социалистам, фанатично предан фюреру и его партии. Глубоко верит в будущее Германии и в то, что немцы — высшая раса на земле. Любит произносить политические речи и сам с удовольствием слушает себя.
В Абвер попал на службу по протекции отца и денежных взяток, участвовал в войне на Западе, в польской и балканской кампаниях. В июне 1941 г. вместе со мной был зачислен в зондеркоманду «Москва» и
Мечтая и желая выслужиться, выдвигает часто нереальные проекты, которые опровергаются начальством. Однако его идею об использовании подростков в качестве диверсантов высокие инстанции Абвера поддержали.
Участвует только в таких карательных операциях против партизан, где ему ничто не угрожает. В отношении агентов бывает груб и подозрителен, русских не любит, хотя внешне старается сдерживать себя. Считает, что если из десяти агентов хоть один выполнит задание и возвратится назад, то это уже успех.
По характеру Больц — волевой, настойчивый и упрямый, не выносит никакой критики и не терпит возражений.
Женат (жена старше на два года), жену не любит и часто ей изменяет. В Смоленске, в армейском борделе содержит двух немок-любовниц. Жена с двумя детьми (девочки 8 и 12 лет) проживают под Касселем, в имении Вальдек.
Много пьет, предпочитая французский коньяк, но пьяным никогда не бывает. Курит импортные сигары. Сам управляет «опель-капитаном», всегда ездит с охраной. С точки зрения разведывательной интереса лично не представляет.
В декабре 1943 г. был переведен в штаб 203-й абверкоманды. После зимнего наступления Красной армии 4 января 1945 г. вместе с картотекой агентов и сотрудниками штаба 203-й абверкоманды выехал под Берлин, в Лукен-вальд.
Начальник 203-й абверкоманды подполковник Вильгельм Готцель, 52 лет, уроженец и житель Берлина, где проживают жена и двое сыновей. Кадровый сотрудник Абвера, умелый организатор и опытный руководитель, отличился в первый период войны умелым проведением операций под Минском. Высокого роста, шатен.
Из особых примет — хромает на левую ногу. В середине 1943 г. в связи с бегством к партизанам целой роты (120 человек) агентов был снят с должности и отправлен в Берлин.
Его заменил подполковник Арнольд Георг, 44 лет, житель Гамбурга. Среднего роста, худощавый, раскосый, на левой стороне лба шишка. Георг прислан из Берлина, работал в службе безопасности СД. В работе опыта не имеет и оперативного интереса не представляет.
Капитан Гуго Дрегер в декабре 1943 г. заменил Больца на посту начальника «Буссарда». Возраст 40 лет, высокого роста, крепкого телосложения, волосы темные с проседью, носит пенсне. Уроженец города Берепбурга на реке Заале. Опытный разведчик. Хорошо владеет польским и русским языками. В деятельность диверсионной школы подростков не вмешивался, возложив все обязанности на меня. Вместе с Больцем выехал в Лукенвальд. С оперативной точки зрения заслуживает внимания.
Унтер-офицер Шимик Роберт Антонович, 46 лет, уроженец города Риги, вместе с резидентурой Абвера выехал из Риги в Германию, в школе подростков был моим заместителем и преподавал подрывное дело. Высокого роста, носит очки, хорошо владеет русским и немецким языками.
Фролов Николай Сергеевич, 1911 г. р., уроженец Орловской области, бывший старший лейтенант, в плен попал раненый. Преподаватель парашютного дела. В начале 1945 года бежал через линию фронта в Красную армию.
Обер-лейтенант Горохов Николай Васильевич, 1900 г. р., уроженец Рязанской области, белоэмигрант, руководил в «Буссарде» группой преподавателей (Уткин, Ситников и Абрамов) подрывного дела. Выехал с Больцем в Лукенвальд.
Таболин Иван Семенович, 1923 г. р., уроженец Курской области. Преподавал подросткам правила обращения со стрелковым оружием. Разведчик Красной армии, захвачен в плен при переходе линии фронта раненым на минном поле. Агитировал ребят не выполнять задания немцев, через них пытался связаться со своим командованием. Во время отходного банкета перед отправкой подростков на задание вместе с ними расстрелял портрет Гитлера, за что должен был быть арестован Больцем и отправлен в гестапо, но ему удалось бежать к партизанам.
Близнецы братья Бойко Николай и Василий Ефимовичи, 1918 г. р„уроженцы Черниговской области. В плен попали санитарами окруженного медсанбата. В школе подростков занимались хозяйственно-бытовыми вопросами. Василий был денщиком у Больца, а Николай у меня. Оба выехали в Лукенвальд с Больцем, сопровождая документы и имущество «Буссарда».
Операция «Кремль». Встреча с генералом Власовым, начало формирования РОА
Вопрос: Расскажите о вашей дальнейшей работе в «Буссарде».
Ответ: Весной 1942 г. в «Буссарде» стало известно, что летом вермахт, оправившись от зимнего поражения, пополнив войска людской силой и вооружением, снова развернет широкое наступление на центральном направлении для захвата Москвы. Для этого по указанию Главного командования сухопутных войск и самого Гитлера штаб группы армий «Центр» разработал операцию под названием «Кремль». Цель этой операции была сформулирована в «Приказе наступления на Москву», подписанном командующим группой армий «Центр» фельдмаршалом Клюге[39].
На совещании в абверкоманде, куда меня и Больца пригласили в начале июня, Готцель ознакомил с этим приказом. В нем ставилась задача: «Разгромить вражеские войска, находящиеся в районе западнее и южнее столицы противника, прочно овладеть территорией вокруг Москвы, окружив город, и тем самым лишить противника возможности использования этого района».
В приказе предусматривалось осуществить целый комплекс различных мероприятий, в том числе усилить переброску агентов для совершения диверсий на тыловых железнодорожных коммуникациях русских, особенно на рубеже Тула — Москва — Калинин.
В соответствии с этим приказом, подчеркивал Готцель, абверкоманда и все входящие в нее абвергруппы должны расширить вербовочную работу среди военнопленных, повысить качество обучения агентов, обращая особое внимание на проверку их надежности.
Выполнению этих задач, как я считаю, говорил далее Готцель, будут способствовать скоордин ированные меры, предпринятые высшими правительственными инстанциями.
Так, рейхсминистр Главного управления имперской безопасности (РСХА) Гиммлер, имперский министр по делам оккупированных восточных областей Розенберг и Главное командование в лице отдела пропаганды вермахта разработали и уже проводят в жизнь согласованный план приобщения и самореализации военнопленных в политической деятельности с целью отторжения их от большевистской идеологии и привлечения на сторону интересов Германии. Для этого уже начала издаваться для советских военнопленных газета «Заря»[40], в которой активно сотрудничают пленные командиры и рядовые Красной армии. В целом ряде лагерей созданы отделения «Русской трудовой национальной партии» (РТНП)[41] и «Боевого союза русских националистов»[42]. Эти организации опубликовали свои программы и проводят агитационную работу по вовлечению пленных в эти организации.
Им предоставляются льготы — работа с оплатой вне лагеря.
Учитывая предстоящую оккупацию Кавказа, для оказания помощи вермахту в установлении немецкой администрации и организации борьбы с партизанами совместно с лидерами белогвардейских националистических организаций Грузии, Азербайджана, Армении и Северного Кавказа начали создаваться «Национальные комитеты», а при них — воинские формирования из военнопленных и перебежчиков.
Заканчивая свое сообщение, Готцель сказал: «Конечно, все эти меры могут со временем позитивно сказаться и на нашей деятельности. По ждать в ближайшее время коренного перелома не приходится. Тем более что у вас, по существу, штучная работа и по специфике нашего статуса мы зависим от заданий штабов армии, которая находится в постоянной динамике противоборства с противником. Поэтому надо надеяться на свои силы, на свое мастерство».
Я тоже скептически оценивал меры правительственных чиновников в приобщении военнопленных к политической деятельности. Я понимал, что здесь нужна какая-то иная привлекательная идея, лозунг или призыв каких-то авторитетных людей, которые могли бы зажечь, начинить пленных чем-то новым и меняющим их самосознание.
Продолжая свою вербовочную работу, я неожиданно встретился и беседовал в пересыльном лагере Смоленска с военнопленными 2-й ударной армии, которая была окружена и разбита в новгородских лесах, а ее командующий генерал-лейтенант Власов добровольно сдался в плен. Его поместили в особый лагерь, принадлежащий военной разведке вермахта — Абверу.
В первые же дни пребывания влагере Власов[43] в беседе с представителями разведки и пропаганды вермахта заявил, что готов принять участие в борьбе против Советского Союза и его армии на стороне немцев.
3 августа 1942 г. он обратился к германским военным властям с письмом, в котором предлагалось для борьбы с советской властью приступить к созданию русской армии из советских военнопленных и белогвардейских формирований.
Письмо, которое мы читали в Абвере, заканчивалось такими словами: «Это мероприятие легализует выступление против России и устранит мысль о предательстве, тяготящую всех военнопленных. Мы считаем своим долгом перед фюрером, провозгласившим идею создания новой Европы, довести вышеизложенное до сведения верховного командования и тем самым внести свой вклад в дело осуществления упомянутой идеи».
На фоне летних побед вермахта в Крыму и под Харьковом Власов написал листовку, в которой он заявлял, что война Россией проиграна и что советскому народу надо свергнуть свое правительство. Поэтому он вносит немецкому командованию предложение: передать под его командование все сформированные немцами из советских военнопленных, эмигрантов и белоказаков воинские части и объединить их в единую Русскую освободительную армию.
Поделиться книгой: