– Да уж конечно, – фыркнул Николен. – А может, его закопали живым и он выполз сам.
– У меня руки болят, – сказал Мандо. Черенок его лопаты был сделан из сука, да и ладони у него нежные.
– «У меня ручки болят», – передразнил Николен. – Вылезай тогда.
Мандо вылез, Стив спрыгнул на его место и принялся остервенело копать. Из ямы полетела грязь.
Я поискал глазами звезды, но ни одной не нашел. Однако чувствовалось, что уже поздно. Холодало, зверски хотелось есть. Туман сгущался. Совсем близко воздух казался чистым, дальше становилась заметна дымка, а в нескольких ярдах уже было сплошное молоко. Нас окружал белесый кокон, а из-за него выглядывали тени: руки тянулись, лица подмигивали, ноги быстро переступали…
Звяк. Николен задел что-то штыком лопаты. Он перестал копать и, держа обе руки на рукоятке, вгляделся вниз. Потом на пробу постучал: звяк, звяк, звяк.
– Есть, – сказал он вслух и вновь принялся выбрасывать из ямы грязь. Покопав немного, велел: – Посветите сюда.
Мандо поднял фонарь и осветил могилу. Я увидел лица ребят, грязные, потные, с огромными белками глаз. У меня руки были грязные по локоть.
Однако оказалось, это только начало. Николен разразился ругательствами. Скоро мы поняли: наша яма, пять футов на три, вскрыла только конец гроба.
– Эта штука закопана под могильной плитой!
Сам гроб торчал из сплошной глины. Мы некоторое время спорили, что делать, и сошлись на предложении Николена – соскрести грязь с крышки и боков гроба, а потом втащить его в нашу яму. Мы соскребли, насколько могли дотянуться, потом Николен сказал:
– Генри, ты меньше всех копал, и вообще ты тощий и длинный, так что лезь туда и выталкивай грязь к нам.
Я отнекивался, но все сказали, мол, Генри справится лучше других. И в итоге, вообразите: я лежу на крышке гроба, пальцами выгребаю глину и выталкиваю наружу, а на спину и на задницу мне капает грязь. Только безостановочная ругань помогала забыть, что лежит там под досками, точно параллельно моему телу. Ребята подбадривали меня криками вроде: «Ну ладно, мы пошли», или: «Ой, кто это вылезает?», или: «Чуешь, как гроб трясется?» – по-моему, ничуть не смешно. Наконец я нащупал заднюю стенку гроба, выполз из дыры и принялся счищать с себя грязь, что-то бормоча от страха и отвращения.
– Генри, я знал, ты не подведешь, – сказал Стив, спрыгивая в могилу.
Теперь была их с Делом очередь подлезать, тащить и отдуваться. Наконец гроб подался и выскользнул в яму. Дел со Стивом упали.
Черную древесину гроба покрывала зеленоватая пленка, которая в свете фонаря отливала павлиньим пером. Габби счистил с ручек грязь и обтер выступающий обод крышки – и то и другое было серебряное.
– Гляньте на ручки, – с почтением сказал Дел.
Их было шесть, по три с каждого бока, яркие и блестящие, будто вчера закопаны, а не шестьдесят лет назад. Я заметил вмятину в крышке, там, куда Николен первый раз угодил лопатой.
– Ух, это же все серебро, – сказал Мандо.
Мы глядели. Я вообразил нас на следующей толкучке: идем, разодетые в меха, сапоги и шляпы с перьями, что твои мусорщики, и придерживаем штаны, чтоб не свалились от тяжести серебряного лома в карманах. Мы начали орать, и вопить, и хлопать друг друга по спине. Потом перестали и еще поглядели, и снова принялись орать. Габби потер одну из ручек пальцем и наморщил нос.
– Хм, – сказал он, – н-да…
Он схватил прислоненную к могильной стенке лопату и ударил по ручке. Звук не походил на удар металла по металлу. И на ручке осталась выбоина. Габби взглянул на Стива и Дела, нагнулся разглядеть поближе. Еще раз ударил лопатой. Тук-тук-тук. Пощупал рукой.
– Не серебро, – сказал он. – Ломается. Что-то вроде… вроде пластмассы.
– Черт.
Николен спрыгнул в могилу, рубанул лопатой по ободу крышки и рассек его пополам.
Мы снова уставились на гроб, только теперь никто не вопил.
– Чтоб он сдох, старый врун. – Николен бросил лопату на землю. – Дескать, каждые похороны стоили состояние. И дескать… – Он остановился: мы все отлично знали, что рассказывал старик. – Дескать, здесь будет серебро.
Они с Габби и Делом стояли в могиле. Мандо опустил фонарь на гробовую доску.
– Надо было назвать ее гробовой тоской, – сказал он, стараясь разрядить обстановку.
Николен услышал и скривился:
– Может, поищем кольца, пряжки?
– Нет! – закричал Мандо.
Мы рассмеялись.
– Кольца, пряжки и зубные коронки? – резко повторил Николен, подмигивая Габби. Мандо яростно замотал головой – вот-вот расплачется. Мы с Делом снова засмеялись. Габби с оскорбленным видом выкарабкался из ямы. Николен запрокинул голову и издал отрывистый смешок. Потом тоже вылез.
– Давайте зароем этого, а потом пойдем и уроем старика.
Мы стали бросать лопатами грязь. Первые комья ударили по гробу с отвратительным глухим стуком. Закапывать оказалось легко. Мы с Мандо постарались получше уложить дерн. Все равно вид у могилы был отвратительным.
– Будто он там под землей брыкался, – сказал Габби.
Погасили фонарь, тронулись. Туман тек по пустым улицам, как вода по речному руслу, и мы шли по дну меж затопленных руин и черных водорослей. На автостраде это ощущение почти исчезло, зато ветер задул сильнее и стало совсем холодно. Мы чесали на юг во все лопатки, никто не раскрывал рта. Согревшись, пошли чуть помедленнее, и Николен заговорил:
– Раз они делали пластмассовые ручки под серебро, значит, кого-то и впрямь закапывали в гробах с серебряными ручками – тех, что побогаче, или тех, кого хоронили до тысяча девятьсот восемьдесят четвертого, или уж не знаю кого.
Мы поняли, что он как бы предлагает еще покопать, и потому никто не стал соглашаться, хотя предположение звучало здраво. Стив обиделся и быстро пошел вперед, так что вскоре его фигура с трудом угадывалась в тумане. Мы почти вышли из Сан-Клементе.
– Какая-то долбаная пластмасса, – говорил Делу Габби. Он начал смеяться, все пуще и пуще, так что ему пришлось опереться Делу на плечо. – Ох-хо-хо… Ночь напролет выкапывали пять фунтов пластмассы. Пластмассы!
Внезапно ночную тишину прорезал не то вой, не то визг – протяжный, сперва низкий, потом все более высокий и громкий. Ничего подобного я в жизни не слышал; ничто живое не могло издавать этот звук. Достигнув пика своей громкости, он стал дрожать на двух нотах –
Мы прибавили шагу, потом пустились бежать. Вой продолжался и, похоже, следовал за нами.
– Кто это? – вскричал Мандо.
– Мусорщики, – прошипел Николен.
Звук дрожал, все ближе и ближе.
– Быстрее! – перекрикивал его Стив. Ямы в дороге ничуть нас не задерживали: мы летели через них. За нами по бетону и по насыпи автострады застучали камни.
– Лопаты не теряйте! – крикнул Дел.
Теперь, когда я понял, что преследуют нас всего-навсего мусорщики, мне стало спокойнее. Я поднял с дороги увесистый булыжник. Позади был только туман, туман и вой, но оттуда с завидной частотой летели камни. Я бросил свой булыжник и помчался вдогонку ребятам. Вслед нам неслись вопли – то ли звериные, то ли человеческие. Однако все перекрывал вой, который вздымался и опадал, и снова вздымался.
– Генри! – крикнул Стив.
Остальные уже были с ним под насыпью. Я спрыгнул и побежал вниз по траве.
– Камней наберите, – приказал Николен.
Мы похватали булыжников и все разом швырнули их в направлении дороги. Там кто-то завопил.
– Одного подбили! – объявил Николен, но проверить было невозможно.
Мы взбежали на бетонку и дали деру. Вой отставал. Мы были уже в долине Сан-Матео, на пути к Бейзилонскому перевалу, за которым начинаются наши места. Позади все еще слышался вой, приглушенный расстоянием и туманом.
– Должно быть, сирена, – сказал Стив. – То, что они называют сиреной. Шумовая машина. Надо спросить Рафаэля.
Мы побросали оставшиеся камни в направлении звука и потрусили через перевал в Онофре.
– Чертовы мусорщики, – сказал Николен, когда мы вышли к реке и немного отдышались. – Узнать бы, как они нас выследили.
– Может, бродили и случайно наткнулись? – предположил я.
– Не верится.
– Мне тоже. – Однако я не мог придумать более правдоподобного объяснения, а Стив молчал. Впрочем, трудно верилось и в то, что бывает такой мерзкий вой.
– Я домой, – сказал Мандо с ноткой явного облегчения.
Голос его прозвучал странно – испуганно, что ли. Меня прошиб озноб.
– Валяй. С помоечными крысами расправимся в следующий раз.
Через пять минут мы уже были на мосту. Габби с Делом пошли вдоль реки вверх, а мы с Николеном остановились на развилке. Он принялся обсуждать вылазку, ругал старика, мусорщиков и Джона Эпплби – всех подряд. Видно было, что он на взводе и готов говорить хоть до зари, но я устал. Я не такой бесстрашный и все не мог забыть тот вой. Сирена или нет, только уж больно не по-человечески вопит. Поэтому я попрощался со Стивом и проскользнул в хижину. Отцов храп ненадолго прекратился, потом зазвучал снова. Я оторвал ломоть от завтрашней буханки хлеба и затолкал в рот. На зубах заскрипела грязь. Я окунул руки в умывальное ведро, вытер, но они все равно пахли могилой. Плюнул, как был, грязный, завалился в кровать и заснул, не успев согреться.
2
Мне снилось, что мы засыпаем могилу. Комья грязи глухо и жутко стучали по крышке гроба, но в моем сне стук раздавался изнутри, все громче и отчаянней с каждой лопатой земли.
В середине кошмара меня разбудил отец:
– Сегодня утром на берегу нашли мертвеца. Морем выбросило.
– А? – Я ошалело вскочил с кровати.
Отец в испуге отпрянул.
Я наклонился над умывальным ведром и плеснул в лицо воды.
– Чего ты сказал?
– Опять китайца нашли. Ты весь в грязи. Что с тобой? Снова шлялся ночью?
Я кивнул:
– Укрытие строили.
Отец растерянно и недовольно покачал головой.
– Жрать охота, – добавил я и потянулся за хлебом. Снял с полки чашку, зачерпнул из ведра.
– У нас только хлеб.
– Знаю. – Я отколупнул от буханки. Хлеб у Кэтрин хороший, даже когда заветрится. Подошел к двери, открыл. Полоска света разрезала темноту заколоченной хижины. Я высунул голову наружу: тусклое солнце, мокрые деревья у реки обвисли. Свет падал на отцов швейный стол и старую, лоснящуюся от долгого употребления машинку. Дальше была печка, а рядом с уходящей в потолок трубой – посудная полка. Еще стол, стулья, шкаф и кровати – вот и все наше имущество, скромные пожитки простых людей, занятых немудреным трудом. Да и кому оно нужно, отцово шитье…
– Поторопись к лодкам, – строго сказал отец, – вон времени сколько, скоро отчалят.
– Ага. – Я понял, что и впрямь припозднился. Дожевывая хлеб, надел рубашку, ботинки и выбежал на улицу. Отец вдогонку пожелал мне удачи.
На бетонке меня остановил Мандо.
– Китайца нашли, слышал? – крикнул он.
– Ага! Ты видел?
– Да. Отец ходил взглянуть, а я следом увязался.
– Застреленный?
– Ага. Четыре пулевых ранения, прямо в грудь.
– Дела… – Это был далеко не первый выброшенный морем труп. – Интересно, из-за чего они там воюют?
Мандо пожал плечами. На картофельном поле за дорогой раскрасневшаяся Ребл Симпсон с криками гонялась за собакой. У той в зубах была картофелина.
– Отец говорит, в море береговая охрана, чтобы никого не впускать.
– Знаю, – сказал я, – просто интересно, к чему все это.
Огромные корабли, которые возникают в море, обычно у горизонта, иногда ближе; простреленные тела, которые время от времени выбрасывает на берег. Вот, по-моему, и все, что мы знаем о внешнем мире. Иногда любопытство так донимает, что аж злость берет. А вот Мандо, наоборот, верит, что его отец (который на самом деле только повторяет за стариком) все объясняет правильно. Он проводил меня до обрыва. Горизонт был затянут облаками – позже, когда ветер пригонит их к берегу, они станут туманом. На отмели в лодки грузили сети.
– Ну, мне пора, – сказал я Мандо. – До скорого.
Когда я спустился с обрыва, лодки уже затаскивали в воду. Стив тащил самую маленькую, она была еще на песке, я подошел ему пособить. Джон Николен, отец Стива, взглянул на меня внимательно.
– Берите удочки, вы оба, – сказал он. – Сегодня от вас мало проку.
Я сделал деревянное лицо. Николен-старший пошел прочь, командовать, чтобы отчаливали.
– Он знает, что мы ночью уходили?
– Ага. – Стив скривил губы. – Я, когда пробирался в дом, споткнулся о сушильную стойку.
– Схлопотал?
Поделиться книгой: