Избранное. Потрясение оснований

«А помышления духовные суть жизнь и мир», – продолжает Павел. Дух есть жизнь, творческая жизнь, как о том возвещает древний гимн Veni Creator Spiritus (Приди, дух животворящий). Слово «дух» почти совсем исчезло из нашего обиходного языка и совершенно исчезло из нашей научной терминологии. Его заменило слово «разум». Но разум оспаривает то, что получил; он анализирует жизнь и часто убивает ее. Он – не сама жизнь, он лишен творческой силы. А Дух есть и сила, и разум, он объединяет и превосходит их. Дух – это творческая жизнь. Один только разум, одна только сила не создают произведений искусства и поэзии, философии и политики; Дух, исполненный силы и разума одновременно, создает их индивидуально и значимо для всех. В каждом великом человеческом труде мы восхищаемся неизмеримой глубиной его индивидуального и несравнимого ни с чем характера, мощью того, что случается лишь единожды и повторено быть не может, тем, что все-таки остается зримым в веках, всеобщим и доступным в каждую эпоху.

Ни один из доводов разума не может дать уверенности. Конечное не может утверждать бесконечное; оно не может достичь Бога и никогда не сможет достичь своей собственной вечности. Но существует два рода уверенности. Одна из них живет в каждой сознающей себя душе. Это уверенность, которую производит закон. Она говорит, что ни жизнь, ни смерть, ни мужество, ни спасение бегством не смогут избавить нас от требования быть такими, какими нам следует быть; говорит о невозможности быть таковыми; а обреченность невозможности есть отчаяние. Вечность отчаяния охватывает нас в тот миг, когда мы осознаем свое положение перед лицом закона. Уверенность другого рода живет в тех, кто имеет Дух; они – по ту сторону своей конечности и не могут пользоваться доводами разума, ибо их вечность очевидна для них. Речь идет не о будущей жизни после смерти; это несомненное присутствие Духа, который есть Жизнь, по ту сторону жизни и смерти.

В рассказе о Пятидесятнице Дух Христа показывает свою творческую способность как индивидуально, так и значимо для всех. Каждый ученик получает язык пламени – новый творческий Дух. Выходцы из всех народов, разделенные разными языками, понимают друг друга в этом Новом Духе, творящем новый мир по ту сторону вавилонского разделения, – мир Церкви. Более того, для Павла Дух есть вечная жизнь. Очевидно, уверенность в том, что мы – дети Бога, что мы соединены с вечным смыслом нашей жизни, – такая уверенность либо сама вечна, либо ее нет вообще. Нет рациональных доказательств бессмертия наших душ. Здесь и теперь мы погружены в бесконечное отчаяние, причиной которого является закон. Здесь и теперь мы погружены в вечную и неистощимую жизнь, сотворенную Духом, который свидетельствует, что мы – дети Бога.

Но кто-то может сказать: «Я не получил этого свидетельства. Я не познал в своем опыте Тот Дух, о котором говорил Павел. В этом смысле я – не христианин». Выслушаем ответ Павла. Это, быть может, одно из самых его таинственных и приводящих в замешательство речений. «Также и Дух подкрепляет нас в немощах наших; ибо мы не знаем, о чем молиться, как должно, но сам Дух ходатайствует за нас воздыханиями неизреченными. Испытующий же сердца знает, какая мысль у Духа, потому что Он ходатайствует за святых по воле Божией». Павел осознает тот факт, что обычно нами владеет слабость, которая делает невозможным опыт познания Духа и правильную молитву. Но он говорит нам, что в такие часы мы не должны думать, что Дух далеко от нас. Он – в нас, хотя Его присутствия мы не замечаем. Наши воздыхания в глубине души, которые мы не можем выразить в членораздельной осмысленной речи, принимаются Богом как действие Духа в нас. К человеку, который стремится к Богу и не может Его найти; к человеку, который хочет, чтобы Бог его принял, и не может поверить даже в то, что Он есть; к человеку, который жаждет обрести новый и непреходящий смысл своей жизни и не может его открыть, – именно к такому человеку обращается Павел. Каждый из нас – такой человек. Именно в этой ситуации, когда Дух далек от нашего сознания, когда мы не в состоянии молиться или чувствовать хоть какой-то смысл в жизни, в глубинах наших душ неприметно совершается работа Духа. В тот миг, когда мы чувствуем свою отделённость от Бога, ощущаем бессмысленность своей жизни и обреченность на отчаяние, мы не остаемся в одиночестве. Дух, воздыхающий и тоскующий в нас и с нами, выступает вместо нас. Он ясно показывает, кто мы такие на самом деле. Ощущая это вопреки ощущению, веря в это вопреки вере, зная это вопреки знанию, мы, подобно Павлу, владеем всем. Находящиеся вне этого опыта не владеют ничем. Павел, несмотря на дерзновенность своей веры и глубину своей мистики, наиболее человечен, наиболее реалистичен, ближе к слабым, чем к сильным. Он знает, что мы, вместе со всеми другими существами, находимся в стадии ожидания, стремления и страдания со всеми животными и цветами, океанами и ветрами. Беззвучный плач этих созданий эхом вторит немому томлению человеческой души. Павел знал, что состояние, которого мы должны достичь, еще не наступило, и все же написал свое восторженное и торжествующее послание о Духе и Жизни. Написать эти слова его вдохновил не собственный дух, но Дух, который свидетельствовал его духу и который свидетельствует нашему духу о том, что мы – дети Бога.

17. Иисус, про которого говорили, что он – Христос

И пошел Иисус с учениками Своими в селения Кесарии Филипповой. Дорогою Он спрашивал учеников Своих: за кого почитают Меня люди? Они отвечали: за Иоанна Крестителя, другие же – за Илию, а иные – за одного из пророков. Он говорит им: а вы за кого почитаете Меня? Петр сказал Ему в ответ: Ты – Христос. И запретил им, чтобы никому не говорили о Нём. И начал учить их, что Сыну Человеческому много должно пострадать, быть отвержену старейшинами, первосвященниками и книжниками, и быть убиту, и в третий день воскреснуть. И говорил о сем открыто. Но Петр, отозвав Его, начал прекословить Ему. Он же, обратившись и взглянув на учеников Своих, воспретил Петру, сказав: отойди от Меня, сатана, потому что ты думаешь не о том, что Божие, но что человеческое.

Мк. 8:27–33

Этот рассказ – ключевой момент Евангелия от Марка. И в этом же рассказе мы находим суть христианской вести. Она бесконечно проста, хотя богата и глубока. Она сосредоточена в двух словах: «Ты – Христос». Рассмотрим ее в свете этого рассказа, с которого по сути начинается повествование о Страстях и Смерти.

Иисус и Его ученики отправились в селения Кесарии Филипповой по дороге между какими-то незначительными селениями, да и время указано неопределенное: «тогда». Но на этой дороге произошло самое значительное событие в истории человечества – не только с точки зрения верующего, но и с точки зрения беспристрастного наблюдателя за ходом мировой истории. И это неопределенное «тогда» указывает на определенный самым точным образом решающий момент опыта человечества, момент, когда один человек осмелился сказать другому: «Ты – Христос».

По дороге Иисус допытывается у своих учеников: «За кого принимают Меня люди?» «Они отвечали: за Иоанна Крестителя, другие же – за Илию, а иные – за одного из пророков». Почему ученики давали Иисусу титулы, ставящие Его на более высокий уровень по сравнению с обычным человеком? Потому что они ожидали экстраординарного события: наступления нового мирового порядка в близком будущем. Из рода в род человечество тщетно ожидало наступления этого нового состояния вселенной, где воцарятся мир и справедливость. Люди верили, что их поколение будет свидетелем его прихода, но прежде должны явиться предвестники, чтобы возвестить о наступлении нового века и приготовить к нему народ. Должен прийти с небес Илия, некогда туда взятый; быть может, из мертвых воскреснет Иеремия; или явится какой-нибудь другой пророк; возможно даже, из своей могилы вернется Иоанн Креститель. Люди чувствовали, что за фигурой Иисуса, этого рабби – учителя и целителя, скрывается нечто таинственное. Они думали, что в Его обличии таится один из предвестников, которые должны прийти, чтобы приготовить новый и последний, завершающий период истории. Таковы были мнения, которые ученики Иисуса слышали от людей.

Такие люди все еще существуют, хотя христианству уже 2000 лет. Иисус для них остается предвестником, новый мир и тот, кто должен принести его с собой, все еще в будущем. Справедливость и мир еще не воцарились. Новый мир может быть у порога, а может быть все еще далек от нас. В любом случае, он еще не пришел. Таково характерное настроение евреев, не дающее им становиться христианами. Это также и настроение больших групп нынешних христиан, настроение, побуждающее их ожидать царства мира и справедливости и работать ради его приближения, хотя надежды их терпят крушение, и они постоянно должны начинать все сызнова. Если бы Иисус спросил нас сегодня: «За кого почитают Меня люди?» – нам пришлось бы ответить Ему в точности то же самое, что отвечали Ему первые Его ученики: что Он один из предвестников, и хотя, быть может, и величайший из них, но возможно, что не последний, – предвестник и пророк, но не тот, кто исполнит меру всех вещей. Царство справедливости и мира, новый строй бытия все еще не наступили.

И вот Иисус допытывается у своих учеников: «А вы за кого почитаете Меня?» Такой вопрос всегда встает перед каждым христианином. Этот вопрос встает перед Церковью в целом, потому что Церковь зиждется на ответе на этот вопрос, на словах Петра: «Ты – Христос». Петр не просто прибавляет к именам, данным Иисусу людьми, еще одно, более возвышенное. Петр говорит: «Ты – Христос». Этими словами он выражает нечто, в корне отличное от того, что об Иисусе говорили люди. Он отрицает, что Иисус – предвестник, что следует ожидать кого-то другого. Петр утверждает, что решающий момент в истории уже настал, что Христос – носитель нового – уже пришел в лице этого человека, Иисуса, который идет по пыльной дороге на севере Палестины вместе с ним.

Можем ли мы, в наше время, понять смысл сказанного Петром? Нам это удается с трудом, потому что слово «Христос» стало вторым именем Иисуса. Но когда Петр называл Иисуса Христом, слово «Христос» было все еще титулом, обозначающим призвание на мессианское служение. Этот титул давался Тому Кто должен был принести освобождение Израилю, победу Бога над язычниками, преображение человеческого сердца и установление мессианского царства мира и справедливости. Через Христа должно наступить исполнение исторических сроков. Бог снова станет Господом человечества, земля будет местом блаженства. Все это заключено в словах Петра «Ты – Христос».

Величие и трагизм момента, когда Петр произносит свои слова, становятся очевидными в отклике на них Иисуса: Он запрещает ученикам говорить о Нем кому бы то ни было. Мессианство Иисуса было тайной. Для Него оно значило не то же самое, что для людей. Если бы они услышали, что Он называет себя Христом, они увидели бы в Нем либо великого политического вождя, либо божественного посланца, приходящего с небес. Иисус не верит в то, что политические действия, освобождение Израиля от римского владычества и крушение Римской империи могут создать новую реальность на земле. И он не мог бы назвать себя небесным Христом, потому что людям, неспособным Его понять, это показалось бы богохульством. Ибо Христос не есть ни политический «царь мира», которого ожидали народы на протяжении всей истории и которого сегодня с таким же горячим нетерпением ожидаем и мы; ни «царь славы», которого ожидали многие визионеры того времени и которого сегодня ожидаем и мы. Его тайна глубже; ее нельзя выразить в традиционных именах. Она может быть открыта только в событиях, которые должны были произойти после исповедания Петра: в страдании, смерти и воскресении. Быть может, явись Он сегодня, Он надолго запретил бы священникам христианской Церкви говорить о себе. «Он запрещал им говорить о Себе». Наши Церкви говорят о Нем день изо дня, каждое воскресенье, одни больше в политических категориях, как о царе мира, другие в большей мере как о небесном царе славы. Они называют Его Иисусом Христом, забывая сами и заставляя забывать нас о том, что это значит: Иисус есть Христос. Самый невероятный и с человеческой точки зрения невозможный факт – бродячий еврейский рабби есть Христос – стал само собой разумеющимся для нас. Давайте же, хотя бы иногда, напоминать самим себе и другим людям о том, что Иисус Христос значит Иисус, про которого говорили, что Он – Христос. Давайте же время от времени спрашивать самих себя и других о том, можем ли мы всерьез согласиться с восторженным восклицанием Петра; так же ли переполняет нас тайна этого Человека? И если мы не можем ответить на это утвердительно, разве не следует нам тогда, по крайней мере, хранить молчание, чтобы уберечь тайну этих слов, а не разрушать их смысл своей пустой болтовней?

И Он продолжал учить их, что Сын Человеческий должен много пострадать, быть отвергнутым старейшинами, первосвященниками и книжниками, и быть убитым, и в третий день воскреснуть. Он говорил об этом совершенно откровенно. В час, когда Петр назвал Его Христом, Иисус предрек свои страдания и смерть. Он приоткрыл тайну своего мессианского предназначения. Это шло вразрез со всем, на что надеялись Его ученики. Ему предстояло быть отвергнутым политическими властями еврейского народа, чьим царем Христос, в соответствии с мессианскими представлениями того времени, должен быть. Ему предстояло быть отвергнутым религиозными властями избранного народа, чьим вождем, согласно мессианским представлениям, должен стать Христос. Ему предстояло быть отвергнутым культурными авторитетами той традиции, которая, как предполагалось, должна была благодаря Христу преодолеть всю языческую традицию. Ему предстояло страдать – Тому, от кого ожидалось преображение всякого страдания в блаженство. Ему предстояло умереть – Тому, кто, согласно представлениям о мессии, должен был явиться в божественной славе. Иисус не отрицал своего мессианского призвания. Символическими словами о «воскресении через три дня» Он показывает, что Его отвержение и смерть не будут поражением, но необходимыми шагами на пути к тому, чтобы стать Христом. Только Ему предстояло быть страдающим и умирающим Христом. Только в страдании и смерти Он – Христос, или, как более загадочно называет Он себя, – Сын Человеческий.

Петр отозвал Иисуса и начал прекословить Ему. Но Иисус повернулся к нему и, глядя на своих учеников, упрекнул Петра, говоря: «Отойди от Меня, сатана, потому что ты думаешь не о том, что Божие, но что человеческое». Никто во времена Иисуса не стал бы подвергать сомнению тот факт, что Бог насылает страдания и мученическую смерть даже на праведных, и это подтверждает каждая страница Ветхого Завета. Поэтому не сам этот факт страдания и смерти сделал историю Страстей наиболее важной частью всего Евангелия. Не цена страдания и героической смерти дали силу изображению Распятого. В человеческой истории было множество изображений созидательных страданий и героической смерти. Но ни одно из них нельзя сравнить с изображением смерти Иисуса. В Его страданиях и смерти произошло нечто уникальное. Это была и есть божественная тайна, непостижимая человеческому уму, божественно необходимая. Поэтому, когда Петр, потрясенный и переполненный печалью и любовью, попытался воспротивиться намерению Иисуса идти в Иерусалим, Иисус принял его мольбу за сатанинское искушение, разрушительное для Его мессианского достоинства: как Христос, Он должен был пострадать и умереть. Настоящий Христос не был Христом в силе и славе.

Христос должен был пострадать и умереть, ибо там, где во всей своей полноте проявляется Божественное, вынести его люди не могут: политические силы, религиозные власти и носители культурной традиции должны его оттолкнуть. В изображении Распятого мы взираем на отвержение Божественного человеческим. Мы видим, что за это отвержение осуждаются не низшие, но высшие представители человечества. Где бы ни являлось Божественное, оно подвергает радикальному сомнению все, что в человеке есть хорошего, и потому человек должен гнать Божественное, должен отталкивать его от себя, должен распинать его. Где бы Божественное ни являло себя как новую реальность, представители старой реальности должны отвергать его, ибо Божественное не делает человеческое совершенным. Оно восстает против него. По этой причине человеческое должно защищаться от Божественного, должно отвергать его, должно стараться разрушить его.

И тем не менее, когда Божественное отвергается, оно принимает это отвержение на себя. Оно принимает распятие от нас, наше отталкивание, нашу защиту от него. Божественное принимает наш отказ принять его и тем – побеждает нас. В этом средоточие тайны Христа. Вообразите Христа, который бы не умирал, который должен был бы прийти в славе, чтобы навязать нам свою власть, свою мудрость, свою мораль и свое благочестие. Он мог бы сломить наше сопротивление своей силой, своим прекрасным правлением, своей непогрешимой мудростью и своим неотразимым совершенством. Но Он был бы не в состоянии завоевать наши сердца. Он принес бы новый закон и навязал бы его нам властью своей всемогущей и всесовершенной личности. Его сила сломила бы нашу свободу; Его слава залила бы нас, как палящее, слепящее солнце; сама наша человеческая сущность была бы поглощена Его Божественностью. Во Христе Бог умалил себя ради нас – таково одно из глубочайших прозрений Лютера. Тем самым Бог оставил нам нашу свободу и нашу человеческую сущность. Он дал нам увидеть Свое Сердце, чтобы можно было завоевать наши сердца.

Когда мы взираем на страдания и нищету нашего мира, на его зло и грех, особенно в эти дни, которые, кажется, знаменуют собой конец одной из мировых эпох, мы страстно мечтаем о божественном вмешательстве, благодаря которому могли бы быть побеждены этот мир и его демонические правители. Мы тоскуем по царю мира внутри истории или по царю славы – над историей. Мы томимся по Христу силы. И тем не менее если бы Он пришел и преобразил нас и наш мир, нам пришлось бы заплатить за это цену, которую мы уплатить не смогли бы: мы утратили бы свою свободу, свою человеческую сущность и свое духовное достоинство. Возможно, мы стали бы счастливее, но мы должны были бы стать и более низкими существами, чем теперь, несмотря на нынешние наши несчастья и беды, борьбу и отчаяние. Мы должны были бы стать скорее блаженными животными, чем людьми, сотворенными по образу Бога. Тот, кто мечтает о лучшей жизни, а сам старается избежать крестного пути; тот, кто надеется на Христа, а сам пытается изгнать всякую мысль о Распятом, – ничего не знает о тайне Бога и человека.

Такие люди должны расценивать Иисуса всего лишь как предвестника. Они должны ожидать других, обладающих большей силой для преобразования мира, других, обладающих большей мудростью для перемены наших сердец. Но даже величайший в силе и мудрости не смог бы полнее открыть Сердце Бога и сердце человека, чем это уже сделал Распятый, – это было сделано раз и навсегда: «Кончено». В лице Распятого всякое «больше» и всякое «меньше», всякий прогресс и всякое приближение – бессмысленны. Поэтому о Нем одном можно сказать: Он – новая реальность; Он – конец; Он – Мессия; одному Распятому можем мы сказать: «Ты – Христос».

18. Ожидание

Надеюсь на Господа, надеется душа моя; на слово Его уповаю. Душа моя ожидает Господа более, нежели стражи утра, более, нежели стражи утра. Да уповает Израиль на Господа, ибо у Господа милость и многое у Него избавление.

Пс. 129:5–7

Ибо мы спасены в надежде. Надежда же, когда видит, не есть надежда; ибо, если кто видит, то чего ему и надеяться? Но когда надеемся того, чего не видим, тогда ожидаем в терпении.

Рим. 8:24–25

И Ветхий Завет, и Новый Завет говорят о нашем существовании по отношению к Богу, как о существовании в ожидании. У псалмопевца это тревожное ожидание, у апостола – терпеливое. Ожидание означает не иметь и иметь в одно и то же время – ибо мы не имеем того, чего ожидаем; или, как говорит апостол: когда мы надеемся на то, чего не видим, тогда ожидаем этого. Условия, при которых возможна связь человека с Богом – это, прежде всего, неимение, невидение, незнание и непостижимость. Религия, в которой это забывается, – не важно, сколь она экстатична, действенна или разумна, – заменяет Бога Его образом, который она сама и создает. Нашу религиозную жизнь этот род творчества характеризует лучше всего остального. Я имею в виду теолога, который не ожидает Бога, потому что обладает Богом, заключенным в учении. Я имею в виду изучающего Библию ученого, который не ожидает Бога, потому что обладает Богом, заключенным в книге. Я имею в виду человека Церкви, который не ожидает Бога, потому что обладает Богом, заключенным в церковных учреждениях. Я имею в виду верующего, который не ожидает Бога, потому что обладает Богом, заключенным в его собственном опыте. Нелегко перенести это состояние: не иметь Бога; нелегко перенести это ожидание Бога. Нелегко выступать с проповедью каждое воскресенье, не будучи убежденным сам и зная, что и другие не убеждены в том, что мы имеем Бога и можем располагать Им. Нелегко возвещать Бога детям и язычникам, скептикам и сторонникам отделения Церкви от государства, и в то же самое время ясно показывать им, что мы сами не обладаем Богом, что мы тоже ожидаем Его. Я убежден в том, что мятеж против христианства по большей части вызван открытым и завуалированным притязанием христиан на обладание Богом, а следовательно и утратой этого элемента ожидания, столь важного для пророков и апостолов. Не станем обманывать себя, думая, что раз они говорят об ожидании, то ожидают всего лишь конца, суда и исполнения меры всех вещей, а не Бога, который полагает этот конец. Они не обладали Богом, они ожидали Бога, ибо – как можно обладать Богом? Разве Он – вещь среди других вещей, которую можно взять, которую можно познать? Разве Бог меньше человеческой личности? Человека мы ведь всегда ожидаем. Даже в самом глубоком, интимном общении человеческих существ имеется элемент неимения, незнания, элемент ожидания. Поскольку Бог бесконечно сокрыт, свободен и непостижим, ожидание наше должно быть абсолютным, радикальным. Он – Бог для нас именно постольку, поскольку мы не обладаем Им. Псалмопевец говорит, что все его существо ожидает Господа, показывая тем самым, что ожидание Бога не просто часть нашего отношения к Богу, но – условие этого отношения в целом. Мы имеем Бога благодаря тому, что не имеем Его.

Но хотя ожидание – это не обладание, оно также и обладание. Тот факт, что мы ожидаем чего-то, показывает, что каким-то образом мы уже обладаем желаемым. Ожидание предвосхищает то, что еще не стало реальным. Если мы ожидаем в надежде и терпении, сила того, чего мы ожидаем, уже действует в нас. Тот, чье ожидание предельно и безусловно, недалек от ожидаемого. Тот, кто ожидает в абсолютной серьезности, уже захвачен ожидаемым. Тот, кто ожидает в терпении, уже получил силу ожидаемого. Тот, кто ожидает страстно, сам уже является действенной силой, величайшей силой преобразования личной и исторической жизни. Мы более сильны, когда ожидаем, нежели когда обладаем. Когда мы обладаем Богом, мы сводим Его к тому малому, что мы знаем, мы завладеваем Им в этом малом и делаем своим идолом. Только поклоняясь идолу, можно верить, что обладаешь Богом. Среди христиан широко распространено такое идолопоклонство.

Но если мы знаем, что не знаем Бога, и если мы ожидаем Его, чтобы Он нам открыл себя в знании, тогда мы действительно нечто о Нем знаем, тогда Он захватывает нас, ведет нас и обладает нами. Именно тогда мы – верующие в своем неверии, тогда мы приняты, невзирая на свою отделённость от Бога.

Но не будем забывать о том, что ожидание – огромное напряжение. Оно не позволяет успокоиться на том, что мы ничего не имеем, оно устраняет безразличие или циническое презрение к тем, кто что-то имеет, не допускает снисходительности к сомнению и отчаянию. Не будем превращать свою гордость тем, что мы ничем не обладаем, в предмет нового обладания. Это – одно из великих искушений нашего времени, ибо осталось немного вещей, на обладание которыми мы можем притязать. И мы поддаемся тому же искушению, когда в своих попытках обладать Богом хвалимся, что не обладаем Им. Божественный ответ на такую попытку – полная опустошенность. Ожидание – это не отчаяние. Это прибавление нашего неимения к силе того, что мы уже имеем.

Наше время – время ожидания; ожидание – его особый удел. И всякое время – время ожидания, ожидания вторжения вечности. Всякое время стремится вперед. Всякое время – и в истории и в жизни личности – ожидание. Само время есть ожидание, ожидание не другого времени, но того, что вечно.

19. Вы приняты

Закон же пришел после, и таким образом умножилось преступление. А когда умножился грех, стала преизобиловать благодать.

Рим. 5:20

Эти слова Павла подводят итог его апостольскому опыту, его религиозной вести в целом и христианскому пониманию жизни. Рассуждать об этих словах, превращать их в тексты нескольких гладких проповедей всегда казалось мне невозможным. Никогда прежде я не осмеливался использовать их. Но что-то побуждало меня размышлять над ними в течение нескольких последних месяцев: желание рассказать о двух вещах, которые, как мне казалось, определяли всю мою жизнь – об изобилии греха и еще большем изобилии благодати.

Мало найдется слов, более чуждых для нас, чем «грех» и «благодать». Чужды они именно потому, что так хорошо известны. За столетия они приобрели новые значения, искажающие их первоначальный смысл, и утратили так много от своей подлинной силы, что нам нужно всерьез спросить самих себя: стоит ли нам вообще их употреблять или лучше отбросить их как бесполезные? Однако когда речь заходит о великих словах нашей религиозной традиции, то возникает одно таинственное явление: эти слова нельзя ничем заменить. Все попытки замены, в том числе и те, которые предпринимал я сам, пытаясь выразить подразумеваемую этими словами реальность, – провалились; они приводили к поверхностной и пустой болтовне. Для таких слов, как «грех» и «благодать», замены нет. Но есть путь к тому, чтобы открыть их смысл заново, и это тот же путь, что ведет нас в глубину нашего человеческого существования. В этой глубине слова «грех» и «благодать» были впервые прочувствованы, и там обрели они силу на все века; там они должны постигаться заново каждым новым поколением и каждым из нас. Давайте же попытаемся проникнуть на более глубокие уровни нашей жизни, чтобы увидеть, сможем ли мы обнаружить в них ту реальность, о которой говорят наши тексты.

Осталось ли у людей нашего времени понимание смысла греха? Понимают ли они еще, понимаем ли мы, что «грех» – это не аморальный поступок, что слово «грех» никогда не следует употреблять во множественном числе, и что не наши грехи, но наш грех есть великая проблема, пронизывающая нашу жизнь? Знаем ли мы, что разделять людей, называя одних «грешниками», а других «праведниками», – значит проявлять высокомерие и заблуждаться? Ведь разделяя людей таким образом, мы обычно приходим к выводу, что сами мы не такие уж «грешники», поскольку избежали тяжких грехов, достигли некоторого прогресса в борьбе с тем или иным грехом, и даже оказались достаточно скромными, чтобы не называть себя «праведными». В состоянии ли мы еще понимать, что подобный род помыслов и чувств весьма далек от того, что разумела, говоря о грехе, великая религиозная традиция как в Библии, так и вне ее?

Я предложил бы вам другое слово – не в качестве замены слова «грех», но как удобный ключ для его истолкования: слово «отделённость». Отделённость – одна из граней опыта каждого человека. Быть может, слово sin (грех) имело такой же корень, как и слово asunder (отдельно). В любом случае, грех – это отделённость. Пребывать во грехе – значит быть отделённым. Отделённостъ проявляется трояко: как отделение одной индивидуальной жизни от другой, отделение человека от самого себя и отделение всех людей от Основания Бытия. Эта тройная отделённость определяет состояние всего сущего, она – всеобщее явление, она – удел всякой жизни. И это – наш человеческий удел, причем в особом смысле. Ибо мы, будучи людьми, знаем о своей отделённости. Мы не только страдаем вместе со всеми другими существами из-за разрушающих нас самих последствий нашей отделённости, но мы знаем также и то, почему мы страдаем. Мы знаем, что отчуждены от чего-то такого, чему в действительности принадлежим и с чем должны быть соединены. Мы знаем, что удел отделённости – это не просто какое-нибудь явление природы, вроде внезапной вспышки молнии; мы знаем, что это – опыт, в котором мы активно участвуем, в который вовлекается вся наша целостная личность, и что отделённость, будучи судьбой, – это еще и вина. Отделенность, которая является одновременно и судьбой, и виной, – это и есть смысл слова «грех». Именно это и есть форма всего нашего существования, с самого начала до самого конца. Такая отделённость подготавливается еще в материнской утробе, а до того – в каждом предшествующем поколении. Она дает себя знать в особых проявлениях нашей сознательной жизни. Она не заканчивается с нашей смертью и переходит на все последующие поколения. Отделённость – само наше существование. Существование – это отделённость. Прежде чем грех становится поступком, он существует как состояние.

То же самое можно сказать и о благодати, ибо грех и благодать неразрывно связаны. Мы не имели бы и понятия о грехе, если бы уже не пережили единство жизни, которое есть благодать. И наоборот, мы не смогли бы постичь смысл и значение благодати, не испытав в собственном переживании отделённость жизни, которая есть грех. Благодать описать столь же трудно, как и грех. Для некоторых людей благодать – это готовность божественного Царя и Отца снова и снова прощать безрассудство и слабость своих подданных и детей. Мы должны отвергнуть такое представление о благодати, ибо оно – недостойное зрелого человека унижение собственного достоинства. Для других людей благодать – это магическая сила в темных уголках души, но сила, не имеющая для практической жизни никакого значения, понятие недолговечное и бесплодное. Для некоторых благодать – это благожелательность, которую можно найти в жизни наряду с жестокостью и разрушительностью. Но тогда оказывается неважным, говорить ли «жизнь продолжается», или «в жизни есть благодать». Если благодать ничего более не означает, тогда это слово должно исчезнуть, и оно исчезнет. Для некоторых благодать означает дарования, которые человек получил от природы или общества, и способность делать хорошие вещи и творить добрые дела с помощью этих дарований. Но благодать – больше, чем дарования. Благодатью нечто превозмогается; благодать является независимо ни от чего; благодать является несмотря на отделённость и отчуждение. Благодать есть воссоединение жизни с жизнью, примирение «я» с самим собой. Благодать – это принятие того, что отвергнуто. Благодать преобразует судьбу в исполненное смысла предназначение; она превращает вину в доверие и мужество. В слове «благодать» есть нечто победно-ликующее: несмотря на изобилие греха, благодать преизобилует.

А теперь глянем внутрь самих себя, чтобы обнаружить там борьбу между отделённостью и воссоединением, между грехом и благодатью, борьбу, которая присутствует в наших отношениях с другими людьми, с самими собой и с Основанием и целью нашего бытия. Если наши души откликнутся на то описание жизни, которое я намерен сейчас дать, то такие слова, как «грех» и «отделённость», «благодать» и «воссоединение» могут приобрести для нас новый смысл. Однако сами по себе эти слова не важны. Здесь важен отклик глубочайших уровней нашего бытия. Возникни такой отклик среди нас в эту минуту, мы могли бы сказать, что узнали благодать.

Кто не бывал порою одинок в гуще общественных событий? Чувство нашей отделённости от остальной жизни всего острее, когда оно охватывает нас среди шума и суеты. Тогда гораздо глубже, нежели в минуты одиночества, мы осознаем, как чужды мы друг другу, как отчуждена одна жизнь от другой. Каждый из нас уходит в себя. Мы не можем проникнуть в скрытое средоточие другой личности; не может и этот человек разорвать завесу, закрывающую его собственное бытие. Даже величайшая любовь не может пробиться сквозь стены вокруг «я». Кто не переживал этого крушения иллюзий всякой великой любви? Если бы кто-нибудь полностью подчинил свое «я» воле другого, он обратился бы в ничто, лишенное формы и энергии; «я», лишенное «я», всего лишь объект презрения и унижения. Наше поколение знает о спрятанной в глубине наших душ враждебности больше, чем поколение наших отцов. Сегодня мы знаем гораздо больше об избытке агрессивности в каждом живом существе. Сегодня мы можем удостоверить, что Иммануил Кант, пророк человеческого разума и достоинства, был достаточно честен, чтобы сказать: «Есть в неудачах наших лучших друзей нечто такое, что не может не радовать нас». Станет ли кто из нас кривить душой и говорить, что подобные чувства ему неведомы, и слова Канта к нему не относятся? Разве не готовы мы почти всегда унизить и оскорбить все и вся, пусть зачастую и весьма утонченным образом, ради удовольствия самовозвышения, ради повода для похвальбы, ради мига наслаждения? Знать об этой своей готовности – значит знать, в чем заключается смысл отделённости жизни от жизни и «умножения греха».

Самое яркое выражение непримиримой отделённости жизни от жизни сегодня – это взаимоотношения социальных групп внутри наций и отношения между нациями. Технический прогресс уничтожил преграду расстояния во времени и пространстве, но невероятно укрепилась стена отчуждения между сердцами. Безумие германских нацистов и жестокость жаждущей суда Линча толпы на американском Юге позволяют нам легко оправдать наше нежелание присмотреться к собственному «я». Но давайте присмотримся к себе: что мы чувствуем, когда читаем, что в некоторых районах Европы дети, не достигшие и трех лет, больны и умирают, или что в некоторых районах Азии миллионы бездомных замерзают и погибают от голода. Отчужденность жизни от жизни очевидна в свете того странного факта, что все это мы можем знать, и все-таки жить с утра до вечера так, словно бы ничего не знаем. А ведь я говорю о наиболее чувствительных из нас. Как в человечестве, так и в природе жизнь отделена от жизни. Среди живых существ преобладает отчуждение. Грех изобилует.

Важно помнить о том, что мы не только отделены друг от друга, – мы также отделены и от самих себя. Человек против самого себя — это не просто название книги{ Имеется в виду книга: Menninger К. Man Against Himself. N.Y, 1938. Русский пер.: Меннингер К. Война с самим собой. М., 2000. – Прим. ред.}, это заново открытое древнее прозрение. Человек расколот внутри себя. Жизнь выступает против самой себя в агрессии, ненависти и отчаянии. Обыкновенно мы порицаем себялюбие, но в действительности то, что мы при этом имеем в виду, противоположно себялюбию. Это та смесь эгоизма и ненависти к себе, которая постоянно преследует нас, которая не дает нам любить других и мешает нам раствориться в любви, изливающейся на нас из вечности. Кто способен любить самого себя, тот способен любить и других; кто научился преодолевать собственное презрение к самому себе, тот преодолел свое презрение к другим. Но глубина нашей отделённости кроется как раз в том факте, что мы не способны на великую и милосердную божественную любовь к самим себе. Напротив, в каждом из нас присутствует инстинкт саморазрушения, столь же сильный, как и наш инстинкт самосохранения. В нашей склонности унижать и разрушать других присутствует открытая или скрытая склонность унижать и разрушать самих себя. Жестокость по отношению к другим всегда есть жестокость по отношению к себе. Ничто не проявляется с такой очевидностью, как раскол в нашей бессознательной жизни и сознающей личности. Павел без помощи современной психологии выразил этот факт в своих знаменитых словах: «Ибо не понимаю, что делаю; потому что не то делаю, что хочу, а что ненавижу, то делаю». А потом он продолжает, и слова его могли бы стать прекрасным эпиграфом ко всей глубинной психологии: «Если же делаю то, чего не хочу, уже не я делаю то, но живущий во мне грех». Апостол ощущал разрыв между своей сознательной волей и своей действительной волей, между самим собой и чем-то непонятным внутри себя и чуждым себе. Он был отчужден от самого себя, и это отчуждение он называл «грехом». Он называл его также чуждым «законом в своих членах», непреоборимым принуждением. Как часто вынуждены мы совершать определенные действия, находясь в совершенном сознании и в то же время с поразительным ощущением, что нами руководит чуждая сила! Это и есть опыт отделённости от самого себя, т. е. «грех», нравится нам это слово или нет.

Таким образом, ситуация всей нашей жизни – отчуждение от других и от самих себя из-за того, что мы отчуждены от Основания нашего бытия, из-за того, что мы отчуждены от источника и цели нашей жизни. И мы не знаем, откуда пришли и куда идем. Мы отделены от тайны, глубины и величия нашего существования. Мы слушаем голос этой глубины, но уши наши закрыты. Мы чувствуем, что нам предъявлено какое-то радикальное, тотальное и безусловное требование, но восстаем против него, пытаемся убежать от его настоятельности и не желаем принимать его надежды.

Однако убежать от него мы не можем. Если оно есть Основание нашего бытия, то мы связаны с ним на веки вечные, точно так же, как связаны мы накрепко с самими собой и жизнью. Мы всегда пребываем во власти того, от чего отчуждены. Этот факт приводит нас к предельной глубине греха: отделенные и все же связанные, отчужденные и все же принадлежащие, разрушенные и все же сохраненные, мы приходим к состоянию, которое называется отчаянием. Отчаяние означает, что бежать некуда. Отчаяние – это «болезнь к смерти»{ Болезнь к смерти – название одной из книг С. Кьеркегора. – Прим. ред. }. Но самое страшное в болезни отчаяния то, что мы не можем освободиться даже открытым или скрытым самоубийством, ибо все мы знаем, что навеки и неразрывно связаны с Основанием нашего бытия. Бездна отделённости не всегда перед глазами. Но для нашего поколения она стала виднее, чем для предыдущих: из-за нашего переживания бессмысленности, пустоты, сомнения и цинизма – всех этих проявлений отчаяния, из-за нашей отделённости, оторванности от корней и смысла нашей жизни. Грех в своем наиболее глубинном смысле – грех как отчаяние – изобилует среди нас.

«А когда умножился грех, стала преизобиловать благодать», – говорит Павел в том же самом послании, в котором он описывает невообразимую силу отделённости и саморазрушения внутри общества и индивидуальной души. Он говорит это не потому, что сентиментальное настроение требует счастливого конца для всего трагического. Он говорит потому, что эти слова описывают самый глубокий и определяющий опыт его жизни. В образе Иисуса как Христа, который явился Павлу в момент его полнейшей отделённости от других людей, от самого себя и от Бога, Павел обнаружил себя принятым, невзирая на свое отвержение. А когда он обнаружил, что принят, он оказался в состоянии принять самого себя и примириться с другими. В тот миг, когда Павла нашла и переполнила благодать, он воссоединился с тем, чему принадлежал и от чего был в полной мере отчужден. Знаем ли мы, что это значит, когда нас находит благодать? Это не значит, что мы внезапно исполняемся верою в то, что Бог существует, или что Иисус есть Спаситель, или что Библия заключает в себе истину. Верить в то, что нечто есть, почти противоположно смыслу благодати. Более того, благодать не означает, что мы прогрессируем в деле нравственного самоконтроля, в нашей борьбе с конкретными прегрешениями и в наших отношениях с людьми и обществом. Нравственный прогресс может быть плодом благодати, но он – не сама благодать и может даже помешать нам обрести ее, ибо слишком часто встречается безблагодатное принятие доктрин христианства и безблагодатная борьба против структур зла в нашей личности. Такое безблагодатное отношение к Богу может привести нас либо к высокомерию, либо к отчаянию. Лучше уж отказаться от Бога, Христа и Библии, чем принимать их без благодати, ибо если мы принимаем без благодати, мы делаем это в состоянии отделённости и можем ее только усилить и углубить. Мы не сможем преобразовать свою жизнь, если не позволим, чтобы ее преобразование совершалось силою благодати. Это или происходит, или не происходит. И этого безусловно не происходит, если мы пытаемся добиться этого принудительно, как не происходит и тогда, когда мы думаем в самообольщении, что нисколько в этом не нуждаемся. Благодать настигает нас, когда наше страдание и беспокойство велики. Она настигает нас, когда мы бредем мрачной долиной бессмысленной и пустой жизни. Она находит нас, когда мы чувствуем свою отделённость глубже обычного из-за того, что подвергли насилию другую жизнь, жизнь, которую любили или от которой были отчуждены. Благодать настигает нас, когда наше отвращение к собственному бытию, безразличие, слабость, наша вражда, утрата направления и потеря самообладания становятся для нас невыносимыми. Она настигает нас, когда проходит год за годом, а совершенство жизни, по которому мы томимся, все не наступает, когда давнишнее принуждение царит внутри нас, как царило десятилетиями, когда отчаяние убивает всякую радость и мужество. Случается, что в такие минуты волна света прорвется в наш мрак, и словно бы некий голос скажет: «Ты принят. Ты принят, принят тем, что больше тебя. Имени его ты не знаешь. Сейчас об имени его не спрашивай, может быть, ты найдешь его позже. Сейчас не пытайся ничего делать, быть может потом ты сделаешь больше. Не стремись, ни к чему, не совершай ничего, не предпринимай ничего. Просто прими факт своего принятия!» Если такое происходит с нами, мы испытываем благодать. После подобного переживания мы можем и не стать лучше, чем были прежде, и верить можем не сильнее, чем раньше. Но преображается все. В тот миг благодать побеждает грех и примирение устраняет пропасть отчуждения. И для такого опыта ничего не требуется – никаких предварительных религиозных, моральных или интеллектуальных условий, ничего, кроме принятия.

При свете этой благодати мы постигаем ее силу в наших отношениях с другими людьми и самими собой, мы испытываем благодать смотреть прямо в глаза другому, чудесную благодать воссоединения жизни с жизнью. Нам дается благодать понимания слов друг друга. Мы понимаем теперь не только буквальный смысл этих слов, но и тот смысл, что стоит за ними, даже если эти слова резки и гневны, ибо даже тогда остается страстное стремление пробиться сквозь стену отделённости. Нам дается благодать быть способными принимать жизнь другого человека, даже если она была враждебна нам и опасна для нас, ибо через благодать мы узнаем, что она принадлежит тому же самому Основанию, которому принадлежим и мы, которое приняло нас. Нам дается благодать, способная преодолеть трагическую отделённость полов, поколений, наций, рас и даже полнейшее отчуждение между человеком и природой. Порой благодать является во всех этих видах разобщенности, чтобы воссоединить нас с теми, кому мы принадлежим, ибо жизнь принадлежит жизни.

И при свете этой благодати мы постигаем ее силу в нашем отношении к самим себе. Мы переживаем минуты, в которые принимаем самих себя, потому что чувствуем, что приняты тем, что больше нас. Если бы только таких минут было больше! Ибо такие минуты заставляют любить нашу жизнь, принимать самих себя – не в нашей добродетели и самодовольстве, но в нашей уверенности в вечном смысле нашей жизни. Мы не можем насильно заставить себя принять самих себя. Мы не можем принудить никого принять самого себя. Но порой случается так, что мы обретаем силы сказать «да» самим себе, что мир входит в нас и делает нас цельными, что ненависть и презрение к себе исчезают, и что наше «я» воссоединяется с самим собой. Тогда мы можем говорить, что нас осенила благодать.

«Грех» и «благодать» – непривычные слова, но за ними стоят знакомые вещи. Мы находим их, как только заглянем в самих себя испытующим взором и ищущим сердцем. Они определяют нашу жизнь. Они умножаются в нас и во всей нашей жизни. Да преизобилует в нас благодать!

20. Рожденный в могиле

Когда же настал вечер, пришел богатый человек из Аримафеи, именем Иосиф, который также учился у Иисуса. Он, пришед к Пилату, просил тела Иисусова. Тогда Пилат приказал отдать Тело. И взяв Тело, Иосиф обвил его чистою плащаницею и положил его в новом своем гробе, который высек он в скале; и, привалив большой камень к двери гроба, удалился. Была же там Мария Магдалина и другая Мария, которые сидели против гроба. На другой день, который следует за пятницей, собрались первосвященники и фарисеи к Пилату и говорили: «Господин! Мы вспомнили, что обманщик тот, еще будучи в живых, сказал: «После трех дней воскресну». Итак, прикажи охранять гроб до третьего дня, чтоб ученики Его, пришедши ночью, не украли Его и не сказали народу: «Воскрес из мертвых»; и будет последний обман хуже первого. Пилат сказал им: «Имеете стражу пойдите, охраняйте, как знаете». Они пошли, поставили у гроба стражу и приложили к камню печать.

Мф. 27:57–66

Перед судом над военными преступниками в Нюрнберге предстал свидетель, живший какое-то время в могиле на еврейском кладбище в польском городе Вильно. Это было единственное место, где он и многие другие могли жить, скрываясь после того как избежали газовой камеры. Все это время он писал стихи, и одно из его стихотворений было посвящено описанию рождения. В могиле неподалеку молодая женщина произвела на свет сына. Помогал ей при родах восьмидесятилетний могильщик, закутанный в саван. Когда новорожденное дитя издало свой первый крик, старик начал молиться: «Великий Боже, неужели Ты послал нам наконец Мессию? Ибо кто иной, как не сам Мессия может родиться в могиле?» Но через три дня поэт увидел, как ребенок сосет слезы своей матери, потому что у нее не было молока.

Этот рассказ, превосходящий всякое человеческое воображение, обладает не только ни с чем не сравнимой эмоциональной, но и огромной символической силой. Когда я читал его в первый раз, мне еще очевиднее, чем прежде, предстала мысль о том, что наши христианские символы, взятые из евангельских рассказов, утратили большую долю своей силы из-за частого их повторения и поверхностного понимания. Позабыто, что ясли в рассказе о Рождестве символизировали собою совершенную бедность и страдание, покуда не стали местом явления ангелов, местом, на которое указывает звезда. Позабыто и о том, что гробница Иисуса была концом Его жизни и трудов, покуда не стала местом Его окончательного торжества. Мы стали нечувствительными к огромному напряжению, заключенному в словах апостольского Символа веры: «страдал… был распят, умер и погребен… воскрес из мертвых». Слушая его первые слова, мы уже знаем, каким будет его конец: «воскрес»; и для многих людей это не более чем неизбежный «хеппи-энд». Старый еврейский могильщик понимал все это лучше. Безмерное напряжение ожидания Мессии было для него реальностью. Эта реальность проявлялась в огромном контрасте между тем, что он видел вокруг себя, и надеждой, которую он питал.

Уровень напряжения подчеркивается последней частью рассказа. Через три дня дитя не было возвышено в славе; ребенок пил слезы своей матери, ибо ничего больше не было. Вероятно, он умер, и надежду старого еврея еще раз постигло крушение, как бывало уже бессчетное число раз. Никакого утешения из этого рассказа извлечь нельзя, не может тут быть счастливого конца – а как раз это и есть истина о нашей жизни. В книге Карла Барта «Кредо» есть один замечательный пассаж о слове «погребен» в апостольском Символе веры: «Человек погребен – и этим с очевидностью утверждается и запечатлевается (по видимости в его присутствии, фактически уже в его отсутствие), что он не имеет больше настоящего, как не имеет и будущего. Он стал исключительно прошлым. К нему есть доступ только через память и то лишь до тех пор, пока те, кто может и хочет его помнить, сами не будут погребены. И именно таково будущее, к которому спешит всякий смертный: быть погребенным». Эти слова описывают в точности ту же ситуацию, в которой старый благочестивый еврей возносил свою молитву: «Великий Боже, неужели Ты послал нам наконец Мессию?»

Мы часто скрываем серьезность «погребения», о котором говорится в «Кредо» и которое имеет отношение не только ко Христу, но и к нам самим, тем, что воображаем, будто не мы будем погребены, но лишь сравнительно неважная наша часть – физическое тело. Но в «Кредо» под словами о погребении подразумевается не это. Иисус Христос, о котором говорится, что Он страдал, был погребен и был воскрешен, – один и тот же человек. Он был погребен, Он – вся Его личность – исчез с лица земли. То же самое справедливо и по отношению к нам. Мы умрем, мы – наши личности, от которых мы не можем отделить наше тело как случайную часть, – должны быть погребены.

Только если мы отнесемся к выражению «погребен» в евангельских рассказах с полной серьезностью, сможем мы оценить рассказы о Пасхе и слова могильщика: «Кто еще, кроме Мессии, может родиться в могиле?» В его вопросе есть два аспекта. Только Мессия может сотворить рождение из смерти. Это не природное событие. Оно случается не каждый день, а в день Мессии. Это – самая удивительная, самая глубокая и самая парадоксальная тайна существования. Доводы в пользу бессмертия якобы лучшей нашей части не могут вызвать жизнь из могилы. Вечная жизнь наступает только с приходом «новой реальности», века Мессии, который, в соответствии с нашей верой, уже наступил в Иисусе как Христе.

Но в утверждении, что никто другой, кроме самого Мессии, не может родиться в могиле, есть и другая сторона, которую, быть может, благочестивый еврей осознавал меньше. Христос должен быть погребен, чтобы быть «Христом» – именно Тем, кто победил смерть. Евангельский рассказ, который мы слышали, удостоверяет нам реальность и бесповоротность смерти и погребения Иисуса. Женщины, высшие священники, воины, опечатанный камень – все они призваны свидетельствовать о реальности конца. Нам следует более внимательно прислушаться к этим свидетельствам, к тем, кто рассказывает нам – с ликованием или цинизмом – о том, что Иисус Христос был погребен, что Он навсегда ушел с лица земли, что в нашем мире от Него не осталось никаких ощутимых следов. Нам следует прислушаться и к другим, к тем, кто говорит в сомнении и отчаянии: «Но мы верили, что именно Он должен был спасти Израиль». Нетрудно услышать оба эти голоса сегодня – в мире, где так много мест, подобных еврейскому кладбищу в Вильно. Эти голоса можно услышать даже в нас самих, ибо каждый из нас должен слышать их в самом себе.

А если мы их слышим, что можем ответить им? Давайте выясним это для себя. Ответ Пасхи не является необходимым. На самом деле счастливые концы встречаются лишь в искажающих реальность фильмах. Однако Пасхальный ответ стал возможным именно потому, что Христос был погребен. Новая жизнь не была бы действительно новой жизнью, если бы не происходила из полностью оконченной старой жизни. В противном случае она должна быть погребена снова. Но если новая жизнь вышла из могилы, значит явился Сам Мессия.

21. Уничтожение смерти

А как дети причастны плоти и крови, то и Он также воспринял оные, дабы смертью лишить силы имеющего державу смерти, то есть Диавола, и избавить тех, которые от страха смерти чрез всю жизнь были подвержены рабству. Ибо не Ангелов восприемлет Он, но восприемлет семя Авраамово. Посему Он должен был во всем уподобиться братиям, чтоб быть милостивым и верным Первосвященником пред Богом, для умилостивления за грехи народа, ибо, как Сам Он претерпел, быв искушён, то может и искушаемым помочь.

Евр. 2:14–18

Тьма, в которую светит свет Рождества, – это прежде всего тьма смерти. Угроза смерти, отбрасывающая свою тень на весь путь нашей жизни, – это мрачный фон ожидания человечеством Пришествия. Смерть – не просто ножницы, обрезающие нить нашей жизни, как это выражено в знаменитом древнем символе; скорее, это одна из тех нитей, что вплетены в узор нашего существования, с самого его начала до самого конца. Неизбежность смерти присутствует в каждый миг нашей жизни как сила, формирующая все наше телесное и душевное бытие. Лицо каждого человека несет следы присутствия смерти в его жизни, следы его страха перед смертью, его мужества, противостоящего смерти, и его смирения перед смертью. Согласно нашему тексту, это ужасающее присутствие смерти ввергает человека в кабалу и рабство на всю жизнь. Пока я пребываю в страхе, я не свободен; я не волен действовать так, как велит ситуация, а обязан действовать так, как предписывают мне картины и фантазии, порождаемые страхом. Ведь страх, прежде всего, есть страх перед неизвестным, и мрак неизвестности наполняется образами, созданными страхом. Это справедливо даже в отношении событий обыденной жизни: незнакомое лицо наводит на младенца страх; неведомая воля родителей и учителей порождает страх в ребенке; страх порождают и все неизвестные последствия любой ситуации или новая задача; страх этот есть ощущение, внушающее тебе, что ты не в состоянии совладать с ситуацией. Все это в полной мере применимо и к смерти – полнейшей неизвестности, тьме, где вообще нет света, где меркнет и исчезает даже воображение, той тьме, где прекращается всякое действие и контроль над ним и в которой все, чем мы были, заканчивается; к идее, неизбежной и невозможной в одно и то же время, к реальному и предельному предмету страха, из которого черпают свою силу все другие страхи, того страха, что овладел даже Христом в Гефсимании.

Но следует спросить: в чем причина этого страха? Не конечны ли мы, не ограничены ли, разве в состоянии мы вообразить или пожелать бесконечное продолжение нашей конечности? Не было бы такое продолжение более страшным, чем смерть? Разве нет в нас чувства завершенности, удовлетворения и усталости по отношению к жизни, подобного чувствам ветхозаветных патриархов? Разве закон – «из праха в прах» – не естественный закон? Но тогда почему он выступает как проклятие в рассказе о Рае? В смерти должно быть нечто более глубокое, таинственное, нежели наша естественная печаль, сопровождающая осознание нашей скоротечности. Павел указывает на это, называя смерть возмездием за грех, а грех – жалом смерти. И наш текст тоже говорит о том, у кого власть смерти, о дьяволе – объединенной власти греха и зла. Смерть хотя и естественна для каждого конечного существа, по-видимому в то же самое время выступает против естества. Сознательно встретить свою смерть лицом к лицу способен только человек; это составляет его величие и достоинство. Именно это позволяет ему взглянуть на свою жизнь в целом, жизнь, имеющую определенные начало и конец. Именно это позволяет человеку спрашивать о смысле своей жизни, задавать вопрос, поднимающий его над своей жизнью и дающий ему ощущение своей вечности. Знание человека о том, что он должен умереть, есть также и его знание о том, что он – выше смерти. Таково человеческое предназначение – быть смертным и бессмертным в одно и то же время. И теперь мы знаем, что это такое – жало смерти, и почему у дьявола власть смерти: мы утратили наше бессмертие. Предельный страх смерти рождается не из-за того, что мы смертны, но из-за того, что мы утратили нашу вечность по ту сторону нашей естественной и неизбежной смертности, из-за того, что мы утратили ее благодаря греховной отделённости от Вечного, из-за того, что мы виновны в этой отделённости.

Быть в рабстве у страха смерти в течение жизни означает пребывать в рабстве у страха смерти, которая есть природное явление и вина одновременно. В страхе смерти сохраняется не только знание нашей конечности, но также и знание о нашей бесконечности, нашей предопределенности к вечности и нашей утрате вечности. Мы рабы страха не потому, что должны умереть, но потому, что заслуживаем смерти!

Следовательно, спасение – не магическое действие, посредством которого мы расстаемся со своей конечностью. Оно, скорее, приговор, возвещающий нам, что мы не заслуживаем смерти, потому что оправданы; приговор, основанный не на делах наших, ибо тогда, без всякого сомнения, мы бы в него не верили. Но этот приговор основан на чем-то, что создала сама Вечность; на чем-то, что мы можем видеть и слышать; на реальности смертного человека, который своей собственной смертью победил того, у кого власть смерти.

Если Рождество и имеет хоть какой-нибудь смысл, то только этот. Слушая пророчества о Пришествии и рассказы о Рождестве, спросите самих себя: изменилось ли ваше отношение к смерти, по-прежнему ли вы находитесь в рабстве у смерти, можете ли вы вынести образ своей собственной смерти? Не обманывайте самих себя относительно серьезности смерти – не смерти вообще, не чьей-либо смерти, но своей собственной – приятными доводами в пользу бессмертия души. Христианская весть более реалистична, чем эти доводы. Она знает, что мы, именно мы (а не какая-нибудь наша часть) должны умереть. И внутри христианства имеется только один «довод» против смерти: прощение грехов и победа над тем, у кого власть смерти. Христианство говорит о пришествии к нам Вечного, которое стало временным, чтобы восстановить нашу вечность. Человек как целое – смертен и бессмертен в одно и то же время; человек как целое – подвластен времени и вечен в одно и то же время; человек как целое осужден и спасен в одно и то же время, ибо Вечное приняло участие во плоти, крови и страхе смерти. Такова весть Рождества.

22. Вот, я делаю новое

Так говорит Господь,

Открывший в море дорогу,

В сильных водах стезю.

Но вы не вспоминайте прежнего,

И о древнем не помышляйте.

Вот, Я делаю новое,

Ныне же оно явится.

Неужели вы и этого не хотите знать?

Я проложу дорогу в степи, реки в пустыне!

Ис. 43:16, 18–19

Вслушаемся в слова Ветхого Завета и Нового Завета, говорящие о том новом, что Бог делает в жизни и истории:

Вот наступают дни, говорит Господь,

Когда Я заключу с домом Израиля

И с домом Иуды новый завет.

Не такой завет, какой Я заключил с отцами их

В тот день, когда взял их за руку,

Чтобы вывести их из земли египетской;

Тот завет Мой они нарушили,

Хотя Я оставался в союзе с ними.

Но вот завет, который Я заключу

С домом Израилевым после тех дней,

Вложу закон Мой во внутренность их

И на сердцах их напишу его,

И буду им Богом,

А они будут Мом народом…

Потому что Я прощу беззакония их

И грехов их уже не воспомяну более.

Иер. 31:31–34

/Так говорит Господь:/

И дам им сердце единое,

И дух новый вложу в них.

И возьму из плоти их сердце каменное,

И дам сердце плотяное.

Иез. 11:19

/Так говорит Господь:/

…Прежние скорби будут забыты

И сокрыты от очей Моих.

Ибо вот, Я творю новое небо, новую землю,

И прежние уже не будут воспоминаемы

И не придут на сердце.

Ис. 65:16, 17

Однако не пропустим и трагических слов Экклесиаста-Проповедника:

Суета сует, сказал Экклесиаст,

Суета сует, – всё суета!

Что было, то и будет;

И что делалось, то и будет делаться,

И нет ничего нового под солнцем.

Бывает нечто, о чем говорят:

«Смотри, вот это новое»;

Но это уже было в веках,

Бывших прежде нас.

Эккл. 1:2, 9-10

А вот ответ, который даёт апостол:

Итак, кто во Христе, тот новая тварь; древнее прошло, теперь всё новое.

2 Кор. 5:17

/И сказал им Иисус:/…

И никто к ветхой одежде не приставляет заплаты из небеленой ткани; ибо вновь пришитое отдерёт от старого, и дыра будет ещё хуже. Не вливают также вина молодого в мехи ветхие; а иначе прорываются мехи, и вино вытекает, и мехи пропадают; но вино молодое вливают в новые мехи, и сберегается то и другое.

Мф. 9:16–17

И наконец, выслушаем провидца:

И увидел я новое небо и новую землю; ибо прежнее небо и прежняя земля миновали… И я увидел святой город Иерусалим, новый, сходящий от Бога с неба… и услышал громкий голос с неба, говорящий: Се скиния Бога с человеками… и отрёт Бог всякую слезу с очей их, и смерти не будет уже;… ибо прежнее прошло… Се, творю всё новое.

Отк. 21:1–5

Пусть предметом наших размышлений станет старое и новое в нас самих и в нашем мире. В только что прозвучавших текстах из Библии новое противопоставляется старому: старое отвергается, и в страстных словах звучит чаяние нового. Даже Экклесиаст-Проповедник, отрицающий возможность чего-либо действительно нового на земле, не скрывает своей тоски и томления по новому, своего разочарования, когда он оказался не в состоянии отыскать его. Почему авторы этих отрывков чувствуют и говорят именно так? Почему они предпочитают новое старому, и почему они верят, что Бог есть Бог нового? Почему они требуют и ожидают нового рождения, нового сердца, нового человека, нового завета, нового Иерусалима, нового неба и новой земли?

Они возвещают новое не потому, что верят в то, во что верили многие люди последние десятилетия: в то, что последнее лучше первого просто потому, что оно последнее; что новые события ближе к божественному, чем старые, потому что они ближе к окончательному совершенству; что Бог гарантирует постоянный прогресс и что по этой причине Он – Бог нового. В противоположность таким иллюзиям, исполненные разочарования слова Экклесиаста остаются истинными на протяжении всей истории. И, вне всякого сомнения, такие иллюзии не составляли содержания пророческой и апостольской проповеди о новом. Каково содержание их чаяний? Что имели они в виду, когда предупреждали нас не считаться со старым? Что это за старое, и что это за новое, которое мы должны увидеть и принять?

«Старое» иногда значит то, что длится на протяжении всех времен и поныне таково, каким было в прошлом и каким будет во все будущие времена. Есть нечто, что не старится, нечто всегда старое и новое в одно и то же время, ибо оно – вечно. Бог иногда зовется «Ветхий (старый) днями», или «Искупитель от века». Древняя мудрость и закон Бога, которые столь же стары, как и основания земли, прославляются именно из-за их древности; ничто новое не противопоставляется им, как никакой новый Бог не противопоставляется Богу древних. «Древнее» в данном случае означает «вечное», указывая на то, что не подвластно изменению времени.

Однако в текстах, принадлежащих неизвестному пророку эпохи изгнания, – в словах из 43 главы книги Исайи – «старое» означает как раз обратное. Оно обозначает то, что проходит и никогда больше не будет помянуто, – таков удел всего сотворенного, как звезд, так и травы полевой, как людей, так и животных, как народов, так и отдельных людей, как небес, так и земли. Все они стареют и исчезают. Что это значит – сказать, что кто-то или что-то стареет? Все живое растет; оно желает и стремится расти и живет столько, сколько растет. Людей всегда приводил в восхищение закон роста. То, что помогает росту, люди назвали добром, а то, что препятствует ему, – злом. Но взглянем повнимательнее на этот закон роста и его трагическую сущность. Наблюдаем ли мы за ростом живой клетки, или человеческой души, или исторической эпохи – мы видим, что рост – это обретение и утрата в одно и то же время; это исполнение и жертва. Что бы ни росло, оно должно принести в жертву многие возможности развития ради одной, которую оно использует для роста. Тот, кто желает расти как ученый, должен принести в жертву свои поэтические и политические способности, которые ему хотелось бы развивать. За возможность своего роста как ученого он должен заплатить. Он не может расти одинаково во всех направлениях. Клетки, приспособившиеся к выполнению одной функции тела, утрачивают способность приспосабливаться к другим функциям. Исторические эпохи, определяемые одной идеей, подавляют истину других возможных идей. Каждое принятое решение исключает иные возможности и сужает нашу жизнь. Каждое принятое решение делает нас старее, делает нас более зрелыми. Юность – это открытость. Но каждое принятое решение закрывает двери. И этого избежать нельзя, – это неотвратимая участь. Жизнь принимает решения каждый миг, жизнь закрывает двери каждый миг. Мы продолжаем путь от первой минуты нашей жизни до ее последней минуты потому, что растем. Закон роста придает нам величие и потому – трагизм, ибо исключенные возможности принадлежат нам; у них есть свои права. Поэтому они мстят нашей жизни, которая исключила их. Они могут умереть, а вместе с ними – великие силы жизни и мощные источники творчества, ибо жизнь по мере роста становится ограниченной силой, более жесткой и менее гибкой, менее способной приспосабливаться к новым ситуациям и новым требованиям. Или же, с другой стороны, исключенные возможности могут и не умереть. Они могут оставаться внутри нас, подавленные, скрытые и опасные, готовые вторгнуться в процесс жизни не как питающие творчество энергии, но в виде разрушительной болезни. Вот два пути, по которым стареющая жизнь движется к своему концу: путь самоограничения и путь саморазрушения. Часто оба они сливаются, внося смерть во все сферы жизни.

Рассмотрим одну из этих сфер – нашу историческую ситуацию, жизнь нашей эпохи. Наша эпоха стала тем, чем она является, в силу бесчисленных решений, следовательно, бесчисленных исключений. Некоторые исключенные возможности отмерли, лишив нас своей творческой силы. Многие из них не умерли и, исчезнув на некоторое время, ныне возвращаются, неся с собой разрушение. Былое величие нашей эпохи породило нынешнюю ее трагедию и трагедию всех, кто живет в ней. Даже те из нас, кто молод, – стары постольку, поскольку принадлежат состарившейся эпохе. Они молоды в своей личной витальности, но стары участием в трагедии нашего времени. Верить, что юность как таковая обладает спасительной силой – иллюзия. Когда ветшали и гибли древние империи, их юношество не спасло эти империи. И наше молодое поколение не спасет нас только потому, что молодо.

Мы приняли множество решений, чтобы стать тем, чем являемся. Но каждое решение трагично, потому что это решение против чего-то, что нельзя подавить безнаказанно.

В начале нашей эпохи мы приняли решение в пользу свободы. Это было верное решение; оно создало нечто новое и великое в истории. Но, приняв это решение, мы исключили безопасность, социальную и духовную, без которой человек не может жить и расти. И теперь, на закате нашей эпохи, стремление принести в жертву свободу ради безопасности раздирает на части каждый народ и весь мир с поистине демонической силой.

Мы приняли решение в пользу средств контроля над природой и обществом. Мы создали их, и мы привнесли нечто новое и великое в историю всего человечества. Но мы исключили цель. Мы никогда не были готовы ответить на вопрос: «Для чего?» И теперь, когда мы приблизились к старости, средства притязают на то, чтобы заменить собой цели; наши орудия стали нашими хозяевами, а наиболее могущественные из них превратились в угрозу самому нашему существованию.

Мы приняли решение в пользу разума против отживших традиций и почтенных суеверий. Это было великое и мужественное решение, и оно придало человеку новое достоинство. Но, принимая это решение, мы исключили душу – основу и силу жизни. Мы отсекли наш ум от нашей души; мы подавили душу внутри нас, дурно обошлись с ней в других людях и в природе. И теперь, когда мы стары, силы души, неся с собой разрушение, вторгаются в наш ум, причиняя нам умственные расстройства и душевные недуги, вызывая распад душ миллионов людей, особенно здесь, в Америке, но также и во всем мире.

С самого начала нашей эпохи мы приняли решение в пользу нации как выражения нашего особого способа жизни и нашего уникального вклада в историю. Это было великое и творческое решение, и в течение столетий оно проявляло свою действенность. Но приняв это решение, мы исключили человечество и все символы, выражающие единство всех людей. Былое единство было разрушено, и не нашлось ни одной международной группы, которая могла бы восстановить его. Теперь, когда наша эпоха вступила в период старости, наиболее могущественные нации сами притязают на то, чтобы представлять собою человечество, и пытаются навязать свой образ жизни всем людям, порождая разрушительные войны, которые могут примирить и объединить всё человечество в могильном покое.

Наша эпоха сделала выбор в пользу секулярного мира. Это было великое и долгожданное решение. Оно сбросило Церковь с ее трона, Церковь, ставшую подавляющей и поддерживающей предрассудки силой. Это решение освятило нашу обыденную жизнь и наш труд. И тем не менее оно исключило то глубокое, за что ратует религия: ощущение неисчерпаемой тайны жизни, постижение предельного смысла существования и неодолимую силу безусловного поклонения – то, что не может быть исключено. Если же мы пытаемся изгнать их в их божественных образах, они возникают вновь, но уже в образах демонических. Ныне, в эпоху старости нашего секулярного мира, мы увидели самые ужасающие проявления этих демонических образов; мы заглянули в тайну зла глубже, чем большинство поколений, живших до нас; мы увидели безоговорочное поклонение миллионов людей сатанинскому образу; мы ощущаем смертельную болезнь нашей эпохи.

Такова ситуация нашего мира. Каждый из нас должен сознавать, что участвует в этой ситуации, и что силы его собственной души, часто делающие его старым в ранние годы, – часть тех сил, что приводят к старости нашу эпоху. Каждый из нас укрепляет эти силы, и каждый из нас одновременно их жертва. Мы в пустыне, о которой говорит пророк, никто из нас не знает, как из нее выйти. Некоторые идеалисты говорят нам: «Принимайте решения, но не отвергайте ни единой возможности! Берите лучшее у всех возможностей. Сочетайте их. Тогда наша эпоха снова станет молодой!» Но это не выход. Ни один человек, ни один народ таким образом юным не станет. Новое не возникает из частей старого, которое все еще живо. Когда приходит новое, старое должно исчезнуть. «Но вы не вспоминайте прежнего, и о древнем не помышляйте», – говорит пророк. «Древнее прошло, теперь всё новое», – говорит апостол. Новое восстает из смерти старого. Новое создается не из старого, не из лучшей части старого, но из смерти старого. Не старое создает новое, но то, что по ту сторону и старого и нового, – Вечное.

«Вот, я делаю новое; ныне же оно явится; неужели вы этого не хотите знать?» Если бы новое было частью старого, пророк не спросил бы: «Знаете ли это?», ибо и без того всё было бы ясно. Однако новое трудно воспринять. Новое скрыто в глубочайшей тайне, окутывающей каждое творение, – как рождение, так и возрождение. Оно выходит на свет, – т. е. выходит из тьмы этой тайны.

Нет ничего более удивительного, чем возникновение нового в нас самих. Мы не предвидим и не наблюдаем его роста. Мы не пытаемся вызвать его силою нашей воли, мощью нашего чувства или ясностью нашего разума. Напротив, мы ощущаем, что пытаясь вызвать его, мы препятствуем его приходу. Своими стараниями мы произвели бы старое в силе старого, но не новое в силе нового. Новое бытие рождается в нас как раз тогда, когда мы верим в него меньше всего. Оно появляется в отдаленных уголках нашей души, которые мы оставляли в забвении долгое время. Оно вскрывает глубокие уровни нашей личности, которые были закрыты старыми решениями и исключенными возможностями. Оно указывает путь там, где раньше не было никакого пути. Оно освобождает нас от трагической необходимости решать и исключать, ибо дается еще до всякого решения. Новое мы замечаем в себе внезапно! Новое, к которому мы стремились, которого страстно желали, приходит к нам в тот миг, когда мы утратили всякую надежду когда-либо обрести его. Вот что прежде всего нужно сказать о новом: оно возникает тогда и там, где и когда захочет. Мы не можем принудить его явиться нам и не можем вычислить его. Для обретения нового есть только одно условие: готовность; и готовность означает понимание того, что прежнее стало старым и влечет нас к уничтожению наших душ именно тогда, когда мы сильнее всего стараемся спасти то из старого, что, как мы думаем, может быть спасено.

То же самое касается и нашей исторической ситуации. Рождение нового столь же удивительно и в истории. Новое может возникнуть в каком-нибудь темном углу нашего мира. Оно может возникнуть в такой социальной группе, где его появление менее всего ожидалось. Оно может возникнуть в такой деятельности, которая кажется совершенно ничего не значащей. Оно может возникнуть в разгар национальной катастрофы, если в этой ситуации найдутся люди, способные увидеть новое, о котором говорит пророк. Новое в истории всегда приходит тогда, когда люди меньше всего в него верят. Но, без всякого сомнения, новое приходит только в тот миг, когда старое видится как старое, трагичное, умирающее, и когда не видно выхода. Мы живем именно в такой момент истории, это наша ситуация. Мы осознаем эту ситуацию в ее глубине только если не будем по-прежнему говорить: «Мы знаем, откуда придет новое. Оно придет из этого установления, из этого движения, из этого особого класса, этой нации, этой философии, этой Церкви». Разумеется, нельзя исключить, что любое из перечисленного может стать местом, где явится новое, но ничто не может гарантировать его появления. Те из нас, кто видели в одной из этих сфер избранное место нового, испытали разочарование. Якобы новое всегда оказывается продолжением старого, углубляющим его разрушительные противоречия. И потому я повторяю: прежде всего мы должны сказать о новом то, что новое нельзя вынудить к существованию, его нельзя вычислить. Всё, что мы можем сделать, – это быть готовым к нему. Мы должны как можно глубже осознать, что прежнее становится старым, что оно разрушает нашу эпоху как раз тогда, когда мы самым отважным образом стараемся сохранить от него лучшее. И мы должны постараться осознать это как в области социальной жизни, так и в области личной жизни. Не иначе чем в страстном стремлении к новому мы можем осознать, что старое есть старое и умирающее. Пророки, ищущие то новое, что делает Бог, наиболее страстно и активно участвовали в ситуации своего народа. Но они знали, что ни сами они, ни старое – нового не принесут.

«Но вы не вспоминайте прежнего, и о древнем не помышляйте», – говорит пророк. И второе, что мы должны сказать о новом: новое должно сломить власть старого не только в действительности, но и в нашей памяти, и одно невозможно без другого. Позвольте мне сказать несколько слов об этом самом возвышенном месте пророческого текста и опыта каждой религии. Мы не можем родиться заново, если в нас не сломлена власть старого, а её не сломить до поры, пока старое возлагает на нас бремя вины. Поэтому религия, как пророческая, так и апостольская, провозглашает прежде всего прощение. Прощение означает, что старое отброшено в прошлое, потому что пришло новое. «Не вспоминайте» – эти слова пророка не требуют, чтобы мы легко забывали. Будь так, не было бы необходимости в прощении. Прощение означает отбрасывание старого из памяти и действительности одновременно силой нового, которое никогда бы не было спасительным новым, если бы не несло с собой власти прощать.

Я верю, что в нашем социальном и историческом существовании налицо та же ситуация. Новое, неспособное отбросить старое в прошлое, как в памяти, так и в действительности, не есть по-настоящему новое. Действительно новое в состоянии сломить силу старых противоречий между человеком и человеком, между группой и группой – в памяти и в действительности. Новое в состоянии снять древние проклятия – результат прежней вины, наследуемой из поколения в поколение, вины, порожденной отношениями между народами, расами, классами, старыми и новыми континентами; те проклятия, посредством которых вина одной группы, в действительности или в памяти, постоянно порождает вину в другой группе. Какая сила нового будет достаточно мощной и спасительной, чтобы снять проклятия, опустошившие половину нашего мира? Какое новое будет иметь спасительную силу снять проклятие, которое на наших глазах навлек на себя немецкий народ? «Не вспоминайте прежнего», – говорит пророк.

«Вот, Я делаю новое». «Я» указывает на источник действительно нового, на то, что всегда старое и всегда новое, – на Вечное. Это третье, что нужно сказать о новом: оно несет на себе печать своего вечного происхождения. Так было, когда Моисей спустился с горы со скрижалями закона, открывающими новый период истории. Действительно новое таково, что имеет в себе вечную силу и вечный свет. Новое возникает каждый миг, на каждом месте. Ничто сегодняшнее не похоже на вчерашнее. Но этот род нового устаревает, едва возникнув. Он подлежит приговору Экклесиаста: «Нет ничего нового под солнцем». И все же иногда возникает новое, не устаревающее столь легко, делающее жизнь снова возможной как в нашем личном, так и в историческом существовании, спасительное новое, имеющее власть являться, когда мы меньше всего его ожидаем, имеющее власть отбрасывать в прошлое то, что старо, обременено виной и проклятием. Его спасительная сила есть сила Вечного в нем. Оно ново, действительно ново в той мере, в какой находится по ту сторону старого и нового, в той мере, в какой оно – вечно. И оно остается новым до тех пор, пока вечная сила Вечного проявляется в нем, пока свет Вечного сияет сквозь него. Ибо эта сила может ослабеть, этот свет может затмиться, и что было поистине новым, может состариться. Такова трагедия человеческого величия, в которой возникает нечто вечное.

Когда апостолы говорят, что Иисус есть Христос, они разумеют, что в Нем присутствует «новый век», который не может устареть. Христианство живет верой в то, что внутри него присутствует новое, не похожее на любое другое новое, – новый принцип и выражение всего действительно нового в человеке и в истории. Однако христианство может утверждать это только потому, что Христос совлек с себя всё, что может устареть, всякую индивидуальную и социальную значимость, величие, опыт и власть. Он отдал всё это в своей смерти и показал в своей самоотдаче единственно новое, вечно новое: любовь. «Любовь никогда не перестает», – говорит Его величайший апостол. Любовь – это сила нового в каждом человеке и во всей истории. Она не стареет; она снимает вину и проклятие. Она и поныне трудится над новым творением. Она сокрыта во тьме наших душ и нашей истории. Но она не полностью сокрыта от тех, кто захвачен ее реальностью. «Разве вы не знаете это?» – спрашивает пророк. Разве мы не знаем это?

Перевод выполнен по изданию:

P. Tillich. The shaking of the foundations. New York., 1976.

С. В. Лёзов

Теология культуры Пауля Тиллиха

Пауль Тиллих – крупнейший христианский философ и теолог, оказавший значительное влияние на религиозно-философскую мысль XX в. Он родился 20 августа 1886 г. в Пруссии, в небольшом селении (сейчас это территория Польши). Тиллих вырос и сформировался под сильным влиянием лютеранского христианства и классической немецкой культуры ХГХ в. Оба эти компонента соединились в личности его отца, лютеранского пастора, который был высшим авторитетом в мире юного Пауля. В зрелом возрасте Тиллих сохранил духовную близость с отцом, однако сознательно преодолевал зависимость от отцовского авторитета: эта борьба была важна для развития его личности и для его творчества.

Пауль учился в классических гимназиях в Кёнигсберге и Берлине, университетские годы (1904–1909) он провел на теологических факультетах Берлина, Тюбингена, Галле. С гимназических лет он изучал античную и немецкую классическую философию. В студенческие годы Тиллих увлекался философией Шеллинга и написал диссертацию «Предпосылки и принципы концепции истории религии в позитивной философии Шеллинга», за которую в 1910 г. получил ученую степень доктора философии в университете Бреслау. Два года спустя он стал также доктором теологии, представив в университет Галле работу «Мистицизм и осознание вины в философской эволюции Шеллинга».

В студенческие годы для Тиллиха была важна встреча с Мартином Келером, профессором университета Галле. Под конец жизни, уже в 60-е годы, Тиллих вспоминал, что зерно его идеи об «оправдании сомнением» содержалось в лекциях Келера: «Он учил нас: сомневающийся в любом утверждении Библии или вероисповедного документа может тем не менее быть принят Богом. Можно сочетать уверенность в том, что ты будешь оправдан, с самым радикальным сомнением».

В августе 1912 г. Тиллих стал лютеранским пастором. Два года он служил в рабочих кварталах Берлина, а с началом Первой мировой войны пошел добровольцем в армию и был назначен капелланом в артиллерийский полк.