Помоги проекту - поделись книгой:
Онтология и этика
В первых четырех главах я попытался заложить онтологический фундамент, на котором должны строиться рассматриваемые в последних трех главах этические структуры. Но эта архитектурная аналогия адекватна лишь отчасти. На самом деле невозможно отделить нижние структуры от верхних: нельзя рассматривать онтологические основания любви, силы и справедливости безотносительно к их этическим функциям, а их этические функции – без постоянных отсылок к их онтологическим основаниям.
Этика – это наука о нравственной жизни человека, которая поднимает вопросы о корнях нравственного императива, критериях его обоснованности, истоках его содержания, силах для его осуществления. Ответ на каждый из этих вопросов прямо или косвенно зависит от учения о бытии. Корни нравственного императива, критерии его обоснованности, истоки его содержания, силы для его осуществления – все это можно исследовать только исходя из анализа человеческого бытия и универсального бытия. В этике не существует ответов, которые не опирались бы явно или неявно на утверждение о природе бытия.
Наиболее значимой попыткой сделать этику независимой от онтологии была философия ценностей. Если философию вообще можно датировать, это была теория ценностей, возникшая еще до середины XIX столетия. Причины ее появления и доминирующего положения очевидны. После так называемого упадка классической немецкой философии, особенно системы Гегеля, объяснение природы и человека стало делом механистической науки и материалистической онтологии. Этика стала рассматриваться как проблема биологии, психологии и социологии. «То, что должно быть» трансформировалось в «то, что есть», норма – в факт, идея – в идеологию. В этой ситуации ответственные философы искали путь к философскому обоснованию тех элементов реальности, от которых зависели человеческое достоинство и смысл существования. Они назвали этот путь учением о ценностях и утверждали, что ценности – как практические, так и теоретические – имеют основание в самих себе. Эти ценности не зависят от порядка бытия – такого бытия, каким его видела натуралистическая философия. Поскольку онтология в то время была материалистической, упомянутые философы отвергали любую попытку дать онтологическое обоснование сферы ценностей. Добро, красота, истина выше бытия. Эти понятия описывают то, что «должно быть», а не то, что «есть». Это был остроумный способ сохранить обоснованность этических норм, не вступая в противоречие с реальностью, как ее представляла себе редуцированная до материализма натуралистическая философия. Но этот путь был заблокирован с обеих сторон. Со стороны науки объединенные силы биологии, психологии и социологии отказывались освободить ценности от своего влияния, считая, что научная правота на их стороне. Ученые старались доказать, что биологических, психологических и социологических законов достаточно, чтобы объяснить возникновение ценностей, как индивидуальных, так и социальных. Они пришли к выводу, что ценности – это суждения. Ни их обоснованность, ни их возникновение, развитие и упадок в объяснении не нуждаются. Чем глубже эти науки погружались в динамику жизни, тем больше находили фактов в поддержку своего тезиса. Предохранительный зазор между бытием и ценностью, казалось, исчез. Ценности порождаются жизнью и неспособны судить жизнь с какой-то внешней точки зрения. Философия ценностей все меньше и меньше могла сопротивляться этой угрозе.
Но еще более решительной была атака с противоположной стороны, со стороны анализа природы самих ценностей. Ценности требовали своего осуществления в жизни и посредством жизни. Возникал вопрос: как это возможно, если ценности онтологически не являются частью жизни, если между ценностями и жизнью нет связи? Как может заповедь, источник которой находится вне жизни, иметь какое-то влияние на жизнь? На этот вопрос невозможно ответить, если жизнь описывается в терминах механической необходимости. Но даже если мы утверждаем наличие свободы (ради теории ценностей вступая в онтологическое противоречие с научным детерминизмом), все равно остается вопрос: как могут заповеди, источник которых находится вне жизни, налагать обязанности на людей, с бытием которых они не имеют никакой сущностной связи? И снова теория ценностей неспособна дать ответ. Замалчивать эти вопросы уже невозможно. Что является онтологическим основанием для ценностей? Каким образом то, что мы называем ценностями, укоренено в бытии как таковом? И более того: есть ли смысл вообще сохранять теорию ценностей? Не лучше ли задаться вопросом о тех структурах реальности, на которых базируется этика? Иными словами, не следует ли из самой теории ценностей, что ее необходимо заменить онтологией?
Но даже соглашаясь с этой критикой теории ценностей, можно попытаться избежать онтологической альтернативы, предложив другие альтернативы. Первая из них – прагматическая. Прагматизм утверждает, что этические нормы суть объективация человеческих отношений. Они устанавливают правила, предписывающие наиболее адекватное с прагматической точки зрения поведение. Но немедленно возникает вопрос: адекватное чему? Всякая ситуация допускает неоднозначное толкование с точки зрения этики, и на вопрос об адекватности возможны разные ответы. Прагматическое избегание онтологии (осознанной онтологии, поскольку неосознанная всегда имеет место) не достигает цели, так как приводит к вопросу о критерии прагматической адекватности. Вторая, отчасти противоположная, альтернатива – богословская. Этические нормы даны Богом. В этом и заключается их обоснованность. Такое решение, очевидно, объясняет ту особенность морального опыта, которую не в состоянии объяснить ни прагматизм, ни теория ценностей, – безусловный характер нравственного императива. Но освобождает ли богословская альтернатива от онтологии? У нее есть две возможных интерпретации: первую я назвал бы гетерономной, вторую – теономной. Первая понимает моральные заповеди как выражение божественной воли, суверенной и не имеющей критериев. Ее нельзя оценивать с точки зрения адекватности человеческой природе. Ей необходимо повиноваться, так как она дана в откровении. Но тогда возникает вопрос: почему кто-то должен повиноваться заповедям божественного законодателя? Чем они отличаются от приказов какого-нибудь тирана-правителя? Он сильнее меня. Он может меня уничтожить. Но не страшнее ли то разрушение, которое будет следствием подчинения моего личностного центра чуждой воле? Разве это не прямое отрицание нравственного императива? Другой способ богословского обоснования нравственного императива – теономный. Он позволяет избежать деструктивности гетерономного способа. Но именно по этой причине он оказывается онтологическим. Теономная интерпретация утверждает (в согласии с преобладающей тенденцией классического богословия), что данный Богом закон – это сущностная природа человека, указанная ему как закон. Если бы человек не был отчужден от себя самого, если бы его сущностная природа не подверглась искажению в его фактическом существовании, перед ним не было бы никакого закона. Закон не есть что-то чуждое человеку. Это естественный закон. Он представляет его истинную природу, от которой он отчужден. Всякая обоснованная этическая заповедь – это выражение сущностного отношения человека к самому себе, к другим и к миру. Это единственное, что делает ее обязательной, а ее отрицание – саморазрушительным. Только этим объясняется безусловный характер нравственного императива, каким бы спорным и условным ни было его содержание. Теономное решение с неизбежностью приводит к онтологическим проблемам. Если на Бога не смотрят как на чуждого и деспотичного законодателя, если Его власть не гетерономна, а теономна, значит, приняты определенные онтологические предпосылки. Теономная этика включает онтологию. И кроме того, она верифицирует онтологические основания, на которых покоится. Онтологические утверждения о природе любви, силы и справедливости подтверждаются тем, что позволяют решить неразрешимые иным способом этические проблемы любви, силы и справедливости. Чтобы показать, что дело обстоит именно так, необходимо рассмотреть этические функции любви, силы и справедливости в сферах личных отношений, социальных институтов и в сфере священного. В первой сфере ведущую роль играет справедливость, во второй – сила и в третьей – любовь. Но все три принципа действуют в каждой из этих сфер. А сфера священного присутствует в других сферах как некое качество и лишь в некоторых отношениях может рассматриваться как самостоятельная сфера. Итак, мы будем говорить вначале о справедливости, любви и силе в человеческих отношениях, затем о силе, справедливости и любви в социальных институтах и затем – о любви, силе и справедливости в отношении к священному.
Справедливость в межличностных столкновениях
Человек становится человеком в межличностных столкновениях. Только встретив «ты», человек понимает, что он есть «я». Во всей вселенной нет такого природного объекта, который мог бы дать ему это понимание. Человек может превзойти самого себя во всех областях знания и управления. В своих целях он может использовать все. Он ограничен только своей конечностью. Но эти ограничения могут быть до бесконечности ослаблены. Никто не может сказать, где предел человеческих сил. В своем столкновении с миром человек способен превзойти любые ограничения, которые можно вообразить. Но у человека есть предел, который четко установлен и с которым он всегда сталкивается: это другой человек. Другой, «ты» – это как стена, которую нельзя убрать, сквозь которую нельзя проникнуть и которую нельзя использовать. Тот, кто пытается это сделать, разрушает сам себя. «Ты» самим своим существованием требует признания себя в качестве «ты» для «я» и в качестве «я» для самого себя. Это требование, которое неявно присутствует в его бытии. Человек может отказаться выслушивать требования, внутренне присущие другому человеку. Он может игнорировать исходящее от другого требование справедливости. Он может убрать или использовать другого человека. Он может попытаться превратить его в управляемый объект, в вещь, в орудие. Но делая это, он встречает сопротивление со стороны другого, который требует признания себя в качестве «я». И это сопротивление вынуждает его или обращаться с ним как с «я», или отказаться от самого себя в качестве «я». Несправедливость по отношению к другому – это всегда несправедливость по отношению к себе. Хозяин, который обращается с рабом не как с «я», а как с вещью, подвергает опасности себя самого как «я». Этот раб самим своим существованием причиняет хозяину такой же вред, какой тот причиняет ему. Внешнее неравенство уравновешивается разрушением «я» хозяина.
Это ведет к вопросу, может ли «золотое правило»{
Мы нашли абсолютно обоснованный формальный принцип справедливости в любых межличностных столкновениях, а именно признание другой личности как личности. Но попытка, исходя из «золотого правила», наполнить этот принцип конкретным содержанием, оказалась неудачной. Возникает вопрос: существуют ли другие способы найти это содержание? Ответ, который кажется неопровержимым, состоит в следующем: это содержание мы находим в культуре; оно дается человеческим опытом, воплощенным в законах, традиции, авторитетных мнениях, а также в индивидуальной совести. Тот, кто в межличностных столкновениях следует установленным правилам и принимает решения, руководствуясь своей совестью, имеет твердые основания считать себя справедливым. В распоряжении человечества всегда есть сокровища этической мудрости, которые охраняют его от саморазрушения и которые, если воспользоваться религиозной терминологией, основаны на универсальном откровении. Так как справедливость – это форма силы бытия, бытие человечества не могло бы продолжаться ни минуты, если бы в столкновениях человека с человеком не действовали структуры справедливости. Большинство повседневных столкновений между людьми разрешаются с помощью указанных выше источников справедливости. В некоторых случаях преобладают закон, традиция, авторитет, в других – индивидуальная совесть. Это важное различие, и оно может приводить к трагическим конфликтам, классическое описание которых представлено в «Антигоне» Софокла. Но не это главное в нашей проблеме. Ведь объективные правила и индивидуальная совесть взаимозависимы. Законы, традиции и авторитеты стали источниками справедливости посредством решений, в которых участвовала индивидуальная совесть. А с другой стороны, индивидуальная совесть была сформирована в процессе усвоения законов, традиций и авторитета, которые стали правилами справедливости, сделавшими внешнее принуждение ненужным. В несколько парадоксальной форме можно сказать: закон – это усвоенная совесть; совесть – это усвоенный закон. Правила справедливости созданы взаимодействием закона и совести.
Возможно ли выйти за рамки этой ситуации? Существует ли, помимо взаимодействия закона и совести, другой способ наполнить содержанием понятие справедливости в межличностных столкновениях? Остается только одна возможность: классическая теория естественного закона, вера в то, что можно выявить такие структуры человеческих отношений, которые являются универсальными, неизменными и твердо обоснованными. Классическое богословие рассматривает Десять заповедей, а также их интерпретацию в Нагорной проповеди как положения естественного закона. Римская Церковь корректирует это толкование следующим образом. Она не отрицает, что и Декалог, и Нагорная проповедь – это естественные законы. Но так как они недостаточно действенны и неверно понимаются, Церковь должна их заново переформулировать. Однако они остаются естественными законами и, в принципе, им можно дать разумное объяснение. В своем анализе равенства и свободы, двух основных принципов теории естественного закона, мы показали, что эти принципы, как только делается попытка претворить их в конкретные решения, оказываются неопределенными, изменчивыми и относительными. То же самое можно сказать и относительно всех остальных положений естественного закона. Они подобны принципам, предположительно регулирующим отношения полов, – исторически обусловленным и часто находящимся в вопиющем противоречии с требованиями справедливости, которые внутренне присущи этим отношениям. Теория естественного закона не в состоянии ответить на вопрос о конкретном содержании принципа справедливости. И можно показать, что на этот вопрос вообще нельзя ответить в терминах одной только справедливости. Вопрос о содержании принципа справедливости требует рассмотрения принципов любви и силы.
Единство справедливости и любви в межличностных столкновениях
Справедливость, понимаемая как пропорциональная справедливость, неспособна найти решение в конкретной ситуации, но это может сделать любовь. Иногда ошибочно утверждают, что любовь начинает работать, когда перестает работать справедливость. Нет, любовь показывает, что́ справедливо в конкретной ситуации. Нет большей ошибки, чем сказать кому-то: «Раз я люблю тебя, а ты любишь меня, ни мне от тебя, ни тебе от меня справедливость не нужна, любовь делает справедливость излишней». Так говорят те, кто хочет избежать обязанностей, связанных со справедливостью. Так говорят авторитарные правители своим гражданам и авторитарные родители своим детям. И даже если они этого не говорят, они именно так себя ведут. Этим простым способом пытаются избежать ответственности и самоограничения, которых требует справедливость. Любовь, якобы превосходящая справедливость, – это зачастую не более чем эмоциональная вспышка самоотдачи, за которой следуют эмоциональные вспышки враждебности.
Поэтому неправильно говорить: любовь дает то, чего не может дать справедливость; любовь ведет к самоотдаче, которая выше того, что требует справедливость. Есть много видов самоотдачи, которых требует пропорциональная справедливость, например, смерть ради дела, от которого зависит моя жизнь. Но есть и другие виды самоотдачи, которых пропорциональная справедливость не требует. Их требует любовь. Но если их требует любовь, значит, их требует творческая справедливость. Ибо творческий элемент в справедливости – это любовь.
Любовь в этом своем аспекте так же относится к справедливости, как откровение – к разуму. И это не случайная аналогия. Она коренится в природе как откровения, так и любви. И откровение, и любовь выходят за пределы рациональной нормы, не разрушая ее. В них присутствует «экстатический элемент». Любовь в некоторых своих проявлениях, например, в тех, о которых говорит апостол Павел в 1 Кор. 13, может быть названа справедливостью в состоянии экстаза, так же как откровение можно назвать разумом в состоянии экстаза. Павел подтверждает это и тогда, когда объясняет и опыт откровения, и дела любви действием божественного Духа. И так же как откровение не дает дополнительной информации в сфере умозаключений познающего разума, любовь не ведет к дополнительным действиям в сфере решений практического разума. И то и другое придает разуму другое измерение: откровение – познающему разуму, любовь – практическому. Ни откровение, ни любовь не отрицают того, чему они придают глубину, т. е. разума. И как откровение не противоречит структурам когнитивного разума (иначе его нельзя было бы воспринять), так любовь не противоречит справедливости (иначе ее нельзя было бы реализовать). Это рассуждение подводит к тому, с чем нам придется иметь дело в последней главе, а именно к пониманию того, что сфера морального действия зависит от присутствия Духовной силы.
Отношение справедливости к любви в межличностных столкновениях можно адекватно описать с помощью трех функций творческой справедливости, а именно выслушивания, добровольной отдачи и прощения. Ни в одной из них любовь не делает больше, чем требует справедливость, но в каждой из них любовь распознает, чего требует справедливость. Чтобы узнать, что справедливо в межличностном столкновении, любовь выслушивает. Выслушать – это ее первая задача. Никакие человеческие отношения, особенно близкие, невозможны без взаимного выслушивания. Упреки, противодействие, защита могут быть оправданы с точки зрения пропорциональной справедливости. Но они, быть может, оказались бы несправедливыми, если бы люди больше слушали друг друга. Все вещи и все люди, если можно так сказать, взывают к нам слабыми или громкими голосами. Они хотят, чтобы мы их выслушали, чтобы мы поняли внутренне присущие им требования, правду их бытия. Они хотят от нас справедливости. Но дать им ее мы можем только посредством любви, которая выслушивает.
В своей попытке увидеть, что́ есть в другом человеке, любовь никоим образом не иррациональна. Она использует все возможные средства, чтобы проникнуть в темные закоулки его мотивов и комплексов. Например, она пользуется средствами глубинной психологии, дающей неожиданные возможности обнаружения внутренне присущих человеку требований. Благодаря этой психологии мы узнали, что то, как человек проявляет себя вовне, может означать совсем не то, что есть на самом деле, и не то, что он намеревался продемонстрировать. То, что кажется выражением агрессии, на самом деле может быть выражением любви, сдерживаемой застенчивостью. То, что выглядит как сентиментальность и смирение, – на самом деле симптомы враждебности. Слова, не заслуживающие внимания, но произнесенные неподходящим тоном, могут вызвать совершенно несправедливую реакцию. Выслушивающая любовь – это первый шаг к справедливости в межличностных столкновениях. И она выполняет свою функцию также и в столкновениях с живой природой и вообще со всякой природой. Но мы не можем рассматривать здесь проблему человеческой справедливости и несправедливости по отношению к природе: для этого нам пришлось бы иметь дело с большой новой областью знаний, выходящей за рамки нашей задачи, а для онтологического анализа этой проблемы – воспользоваться языком искусства и поэзии.
Вторая функция творческой справедливости в межличностных столкновениях – это добровольная отдача. Каждый, с кем мы сталкиваемся, вправе требовать чего-то от нас – по крайней мере он вправе требовать, чтобы даже в самых обезличенных отношениях в нем признавали личность. Но этот минимум добровольной отдачи ведет к максимуму – вплоть до самопожертвования, если его требует сложившаяся ситуация. Добровольная отдача есть выражение творческой справедливости, если служит целям воссоединяющей любви. Очевидно, что согласно этому критерию требование отдачи может означать требование сопротивляться, сдерживать и чего-то лишать. Здесь снова психологическая мудрость помогает делать то, что кажется противоположностью добровольно отдающей любви. Творческая справедливость включает возможность пожертвовать жизнью другого, но не его бытием как личности.
Третья и наиболее парадоксальная форма, в которой справедливость соединяется с любовью, – это прощение. Их единство можно показать, воспользовавшись терминологией апостола Павла: оправдание милостью. Оправдать буквально означает «сделать праведным», а в контексте учения Павла и Лютера – принять как праведного того, кто праведным не является. Казалось бы, нет ничего более противоречащего идее справедливости, чем это учение, и всех, кто его провозглашал, обвиняли в содействии несправедливости и в аморальности. Кажется крайне несправедливым объявлять неправедного праведным. Но как раз именно это и было названо благой вестью в христианской проповеди. И именно в этом – осуществление справедливости. Потому что это единственный способ воссоединения тех, кто отчужден от других виной. Без примирения не может быть воссоединения. Прощающая любовь – единственный способ осуществления внутренне присущих каждому человеку требований, а именно его требований снова быть принятым в то единство, к которому он принадлежит. Творческая справедливость требует, чтобы это требование было принято, и чтобы был принят тот, кого нельзя принять по критериям пропорциональной справедливости. Принимая его в единство прощения, любовь делает явным и нарушение справедливости с его стороны (со всеми его последствиями, которые из этого прщения проистекают), и внутренне присущее ему требование: чтобы его
Единство справедливости и силы в межличностных столкновениях
В любом столкновении человека с человеком действует сила – излучаемая личностью, выражаемая речью или жестами, блеском глаз и звуком голоса, лицом, фигурой и движением, выражаемая в том, что́ человек представляет собой как личность, и в том, какое социальное положение он занимает. Любая встреча, будь она дружеская или враждебная, благожелательная или безразличная, является в некотором смысле борьбой силы с силой. В этой борьбе непрерывно принимаются решения об относительной силе бытия, которая проявляется во всех, кто вовлечен в борьбу. Творческая справедливость не отрицает этих столкновений и участвует в этих конфликтах. Ибо это цена, которую приходится платить за творческий характер жизни. В жизни каждого человека эта борьба начинается с момента его зачатия и продолжается до его последнего вздоха. Она пронизывает его отношения со всем и со всеми, с чем и с кем он сталкивается. Справедливость – это форма, в которой такая борьба ведет к постоянно меняющимся решениям о силе бытия в каждом из борющихся. Эта картина, верность которой едва ли можно отрицать, создает впечатление, что в межличностных столкновениях справедливость целиком зависит от соотношения сил конкретных личностей. Но это впечатление ошибочно, потому что оно не принимает в расчет, что каждое живое существо, вступающее в борьбу сил, уже обладает определенной силой бытия. Это растение, а не камень, животное, а не дерево, человек, а не собака, женщина, а не мужчина. Эти качества и множество других даны уже до начала борьбы, и являются основанием для внутренне присущих каждому живому существу требований справедливости. Но эти требования не имеют четко очерченных границ, потому что всякая сила бытия имеет динамический характер. И именно этот элемент неопределенности в силе бытия требует всякий раз новых решений.
И это же, конечно, является источником всякой несправедливости. Если новые решения игнорируют неотъемлемые требования бытия, они несправедливы. Несправедливость не в том, что в борьбе силы с силой обнаруживается, что сила одного из вовлеченных в борьбу больше. Выявление этого факта не является несправедливым, оно выполняет творческую функцию. Несправедливость возникает тогда, когда в этой борьбе превосходящая сила используется для подавления или разрушения меньшей силы. Это может происходить во всех формах межличностных столкновений. Чаще всего это такие формы, в которых межличностные столкновения происходят в рамках организационной структуры, и необходимость сохранения и роста организации служит предлогом для несправедливого насилия.
Несправедливое психологическое насилие существует в семейных отношениях, в отношениях, связанных с образованием, и во всех других авторитарных отношениях. Часто бывает, что ребенок, из-за того, что его родители почти всегда имеют строгое или сердитое выражение лица, приобретает на всю жизнь повышенную тревожность. Он чувствует себя отверженным и теряет всякую уверенность в силе и справедливости своего собственного бытия. Его справедливые требования подавляются или превращаются в несправедливые, например, в неосознанную деструктивность по отношению к себе или к другим. Это, со своей стороны, создает у его родителей ощущение, что ребенок сопротивляется или избегает их. Свойственные им как родителям требования тоже не удовлетворяются. Власть, помимо внешней принуждающей силы, может использовать также и психологическое насилие, которое противоречит справедливости в межличностных столкновениях. Здесь возникает большая проблема: существуют ли разные типы власти – власть, которая по самой своей природе является несправедливой, и власть, которая по своей природе справедлива? Кажется, это так: есть «власть как принцип» и есть «власть как факт». Власть как принцип означает, что человек получает власть благодаря месту, которое занимает, и что благодаря этому своему месту он выше критики. Так, если взять самый известный пример, Папа в качестве Папы является высшим авторитетом для любого верующего католика. Точно так же Библия в качестве Библии является высшим авторитетом для любого ортодоксального протестанта. Так диктатор в качестве диктатора обладает высшей властью в тоталитарной системе. Так родители являются властью для несовершеннолетних детей и стремятся сохранить это положение и дальше. Так учители становятся авторитетными для учеников, не прилагая усилий к тому, чтобы сделать их способными мыслить самостоятельно. Все разновидности этой «власти как принципа» суть разновидности несправедливой власти. Такая власть игнорирует присущее человеку требование: он должен иметь возможность принимать окончательные решения самостоятельно. Совершенно иного рода «власть как факт», которая осуществляется или принимается каждым из нас в каждый момент. В ней выражается взаимная зависимость каждого из нас от всех остальных; в ней выражается конечный и фрагментарный характер нашего бытия, наша ограниченная способность оставаться самими собой. Поэтому такая власть справедлива.
Эта ситуация отражается как в зеркале в нашей системе воспитания. Следует спросить, не является ли воспитание как приспосабливание к жизни несправедливостью – по той причине, что оно не дает проявиться внутренне присущему требованию независимости? Не является ли приспосабливание методом подавления и потому – несправедливостью по самой своей сути? На это следует ответить, что воспитание как приспосабливание к жизни справедливо постольку, поскольку преследует цель придать индивидуальности некую форму. Оно несправедливо в той степени, в какой препятствует индивидуальности в создании новых форм.
В конце этой главы я хочу отметить тот факт, что экзистенциалистский бунт в творческой культуре последних ста лет – это попытка проявить справедливость к индивидуальности и поддержать присущее человеку стремление преодолеть приспосабливание с помощью творчества.
VI. Единство силы, справедливости и любви в отношениях внутри групп и между группами
В пятой главе рассматривались вопросы справедливости, любви и силы в человеческих отношениях. При этом речь шла об отношениях человека к человеку, о разных формах этих отношений и о возникающих в этой связи проблемах. Но человеческие отношения существуют не в пустом пространстве. За ними всегда стоит социальная структура. Поэтому нам следует прежде всего поговорить о таких структурах.
Структуры силы в природе и обществе
Анализируя понятие «сила», мы старались понять, что представляет собой сила индивидуального бытия в его отношении к другому индивидуальному бытию. Это было невозможно без отсылок к тем общностям, которые их охватывают (проявляя к индивидуумам справедливость или отказывая им в ней) и устанавливают правила справедливого поведения: традиции, обычаи, законы. Но то, чем мы интересовались, не было связано с жизнью групп. Теперь мы должны обратить внимание на эту сферу социальной жизни.
Структуры силы как в неорганических объектах – кристаллах, молекулах, атомах, так и в органических существах всегда имеют центр. В последних центрированность возрастает, а в человеке достигает состояния самосознания. Тогда возникает новая центрированная структура – социальная группа, которую, если у нее есть явный центр, называют социальным организмом. Организм тем более развит и имеет тем большую силу бытия, чем больше различных элементов объединены вокруг действующего центра. Поэтому человек создает самые богатые, самые универсальные и самые мощные социальные организмы. Однако каждый из составляющих такой организм индивидуумов является независимым центром для самого себя, и потому индивидуумы могут сопротивляться единству социального организма, к которому принадлежат. И здесь становится очевидным, что аналогия между биологическими и социальными организмами имеет свои границы. В биологическом организме его части без целого, которому они принадлежат, – это ничто. В социальных организмах это не так. Судьба индивидуума, отделенного от группы, к которой он принадлежит, может быть несчастной, но отделение необязательно будет фатальным. Судьба отдельного органа, отсеченного от живого организма, – это гниение. Поэтому никакая человеческая группа не является организмом в биологическом смысле. Как семья не является ячейкой квазибиологического организма, так и народ не является чем-то вроде биологического организма.
Это утверждение политически значимо. Разговоры о социальных организмах имеют, как правило, реакционную тенденцию. С их помощью хотят поддержать единство в группах, в которых нет внутреннего согласия; для этого биологические метафоры используются в буквальном смысле. Так действуют и прусский консерватизм, и Римско-католическая церковь. Но отдельный человек – это не орган тела; это первичная независимая реальность, обладающая как личной, так и социальной функциями. Отдельный человек есть социальное существо, но общество не создает индивидуумов. Общество и индивидуум взаимозависимы.
Это служит решающим доводом против широко распространенного метода персонификации группы. Государство часто представляют как личность, обладающую эмоциями, мыслями, намерениями и принимающую решения подобно отдельному человеку. Но есть различие, делающее все это невозможным: у социального организма нет органического центра, объединяющего все бытие таким образом, что становятся возможными централизованные размышления и решения. Центром социальной группы являются те, кто ее представляет: правители, или парламенты, или те, кто имеет реальную власть, не представляя ее официально. Аналогия действует до того момента, когда представительные центры социальной силы приравниваются к размышляющему и решающему центру личности. Но в этот момент происходит то, что можно было бы назвать «обманом метафоры». Аналогию можно проводить метафорически, но не по сути. Ибо решающий центр группы – это всегда часть группы. Решает не группа, а те, у кого есть власть говорить за группу и навязывать свои решения всем членам группы. И они могут делать это без согласия группы (даже молчаливого). Важность этого анализа становится очевидной всякий раз, когда группу делают ответственной за то, что навязано ей решающим центром. Так решается болезненный вопрос о моральной вине народа (например, нацистской Германии). Вину за то, что делается народом, никогда нельзя возлагать непосредственно на народ. Она всегда лежит на правящей группе. Но все люди, составляющие народ, ответственны за существование правящей группы. Немногие в Германии непосредственно виновны в нацистских зверствах. Но все ответственны за приход к власти правительства, которое хотело и было способно делать такие вещи. Те, кто представляет силу социальной группы, являются представительным, но не действительным центром. Группа – это не личность.
Тем не менее ее структура – это структура силы. Она центрирована. Поэтому социальная сила – это иерархическая сила, сила, распределенная по разным уровням. Социальная сила, центрированная, а следовательно иерархическая, может проявлять себя во многих формах. Это может быть контроль над обществом, осуществляемый феодальной группой, кастой военных, высшей бюрократией, экономической верхушкой, иерархией священнослужителей, правителем при наличии или отсутствии конституционных ограничений, парламентскими комитетами, революционным авангардом.
Правящая группа испытывает на себе существующие в структуре силы напряжения, особенно напряжение между силой, которая опирается на признание, и силой, которая опирается на принуждение. Оба эти момента всегда присутствуют, и не существует структуры силы, способной сохранять себя при отсутствии одного из них. Молчаливое признание народа проявляется тогда, когда люди думают: «Те, кто нас представляют, поставлены Богом или исторической судьбой. Тут не может быть вопроса, критика недопустима». Или: «Те, кто нас представляют, выбраны нами: теперь мы должны признавать их до тех пор, пока они обладают законной властью, даже если они используют ее неправильно. В противном случае разрушится вся система, со всеми возможностями, которые она нам предоставляет». Правящая группа будет в безопасности до тех пор, пока такое признание существует в подсознании или является полуосознанным, – говоря метафорическим языком, молчаливым. Опасность для системы возникает тогда, когда признание становится осознанным и сомнения должны подавляться. Может наступить момент, когда подавление больше не работает, и развивается революционная ситуация. Замечательно, что даже в такой ситуации остается в силе закон о центрированном, или иерархическом, характере силы: носители революционной ситуации – это небольшая группа людей, решивших лишить власть признания. Маркс пользовался военной терминологией и называл их авангардом. Они являются центром силы в революционной ситуации, объектом жесточайшего подавления в предреволюционной стадии, правящей группой в постреволюционной стадии.
Другая сторона иерархической структуры силы – принуждение. Оно тоже работает хорошо до тех пор, пока работает молчаливо в преобладающем большинстве группы. Оно делает это посредством усвоенного закона, мягкого администрирования и конформистской установки. Но это – идеальный случай, возможный при наличии многих благоприятных факторов (как, например, в Англии). Обычно элемент насилия выражен сильнее. Идеалисты слегка заблуждаются относительно этой ситуации. Они видят, что в большом городе функцию принуждения выполняет лишь небольшое число должностных лиц, да и реальное принуждение имеет место лишь изредка. Поэтому отсутствие принуждения ощущается ими сильнее, чем присутствие. Однако принуждение в большей степени осуществляется не принуждением как таковым, а его угрозой, при условии, что эта угроза реальна. Можно привести бесконечное количество подтверждающих примеров, касающихся даже наиболее воспитанных граждан (налоги). Как молчаливое признание, так и явное принуждение суть неотъемлемые части любой структуры силы.
Правящее меньшинство социальной группы является и объектом молчаливого признания большинства, и источником основанного на законе принуждении по отношению к несговорчивым членам группы. Последнее и порождает все проблемы, нарушающие работу социального организма вплоть до его разрушения. Ситуация была бы проще, если бы законодательство, на основе которого правящая группа осуществляет как свое представительство, так и принуждение, не было двусмысленным. Однако в действительности оно отягощено всеми неопределенностями справедливости. На признании этого факта основано архаичное мнение, что правитель выше закона, потому что в его обязанности входит принимать решения в тех неизбежных случаях, о которых закон ничего не говорит. Хотя в современных конституциях избегают открыто говорить о такого рода возможностях, эти конституции не могут исключить соответствующих действия правящей группы. И эта позиция «над законом» ни в древности, ни в наше время не является отрицанием закона. Напротив, она мыслится как способ сделать применение закона реально возможным. Закон должен быть дан в творческом действии, и это делают члены правящей группы. Он должен быть применим к конкретной ситуации путем смелого решения, а решение принимается членами правящей группы. Он должен быть изменен в предвидении риска, а риск оценивается членами правящей группы. Этот анализ показывает, что те, кто находятся во власти, всегда делают две вещи: выражают силу и справедливость бытия всей группы и в то же время – свою собственную силу и свои притязания на справедливость, присущие им как членам правящей группы. Последнее приводило христиан, а также анархистов марксистского толка к идеалу общества, в котором структура силы отсутствует. Но существование без структуры силы означает существование без центра действия. Оно означает агломерацию индивидуумов без единой силы бытия и без объединяющей формы справедливости. Без организации государственного типа обойтись нельзя, и если она имеется, никакие сдерживания и противовесы, даже те, что имеются в американской конституции, не помешают правящей группе выражать свою собственную силу и собственное понимание справедливости бытия в рамках справедливости и силы всей группы. Те, кто принадлежат к правящей группе, платят за это определенную цену и имеют для этого оправдание. Эта цена – отождествление своей собственной судьбы с судьбой всей группы. Сила бытия группы составляет их собственную силу бытия. Они существуют и пропадают вместе с группой. И они видят оправдание в том, что признаны всей группой, независимо от того, в каких конституционных терминах это выражено. Они не могут существовать, если вся группа явным образом откажет им в признании. Они могут продлевать свою власть с помощью физического или психологического насилия, но продлевать не навсегда.
Молчаливое признание, получаемое правящей группой от всей группы, нельзя понять без того, что не вытекает ни из справедливости, ни из силы, а только из любви, именно из любви, в которой доминируют ее качества «эрос» и «филия». Это опыт общности внутри группы. Каждая социальная группа есть общность – потенциально и фактически; и правящее меньшинство выражает не только силу и справедливость бытия группы, но и общий дух группы, ее идеалы и ценности. Каждый организм, как природный, так и социальный, есть сила бытия и носитель внутреннего притязания на справедливость потому, что в его основании лежит некая форма воссоединяющей любви. Будучи организмом, он снимает разделенность некоторых частей мира, таких как клетки живого тела, члены семьи, граждане страны. Это совместное самоутверждение на человеческом уровне называется духом группы. Дух группы выражается во всех ее высказываниях, в ее законах и институтах, в ее символах и мифах, в ее этических и культурных формах. Обычно он представляется правящими классами. И именно это, возможно, является самой прочной основой ее силы. Каждый член группы видит в членах правящего меньшинства воплощение идеалов своей группы. Этим воплощением могут быть царь или епископ, крупный землевладелец или крупный бизнесмен, профсоюзный лидер или герой-революционер. Поэтому любое правящее меньшинство хранит, демонстрирует и распространяет те символы, в которых выражается дух группы. Они гарантируют стабильность структуры силы больше, чем жесточайшие методы принуждения. Они гарантируют то, что я назвал молчаливым признанием правящей группы всей группой. Таким образом, сила и справедливость бытия в социальной группе зависят от духа общности, а значит, от объединяющей любви, которая создает и поддерживает общность.
Сила, справедливость и любовь в столкновениях социальных групп
В нашем описании столкновений между силами бытия мы ограничивались столкновениями между индивидуумами. Теперь мы должны распространить наш анализ на столкновения между социальными группами. Делая это, мы обнаружим те же характерные черты силовых столкновений: продвижение вперед и отступление, поглощение и выталкивание, слияние и разделение. Это неизбежно. Ведь каждая силовая группа переживает рост и распад. Она старается в одно и то же время выйти за свои пределы и сохранить себя. Ничто не определено
Борьба вокруг пространства – это не просто попытка вытеснить другую группу из данного пространства. Действительная цель – втянуть это пространство в более мощное силовое поле, лишить собственного центра. Если это происходит, изменяется не индивидуальная сила бытия, а способ соучастия индивидуума в центре, способ, которым он влияет на законы и духовное содержание новой, более сильной организации.
Однако не только географическое пространство дает силу и бытие социальному организму. Есть также излучение силы в большее пространство, пространство человечества. Одно из таких излучений, увеличивающее собственное пространство без уменьшения пространства других, – это экономическая экспансия. Другое – техническая экспансия, или распространение науки и культуры. В каждом из этих случаев предварительный расчет невозможен. Меняются численность населения, производительные силы, делаются новые открытия, возникают новые движения, эмиграция, конкуренция, появляются новые страны, распадаются старые. История, так сказать, пробует и смотрит, какая ситуация сложится в следующий момент. И в этих пробах одни народы и империи приносятся в жертву, а другие возникают и начинают жить. Сила бытия каждой политической силовой группы определяется в ее столкновениях с силой бытия других силовых групп.
Но теперь мы должны вспомнить, что сила никогда не бывает только физической силой, это также сила символов и идей, в которых выражается жизнь социальной группы. Осознание такой духовной материи
Сознание своего призвания выражается в законах. В этих законах присутствуют и справедливость, и любовь. Справедливость империй – это не только идеология или рационализация иррационального. Империя – не только подчиняет, она еще и соединяет. И постольку, поскольку она это делает, она не лишена любви. Поэтому те, кто подчинены, молчаливо признают, что они стали причастными к превосходящей силе бытия и смысла. Если это признание исчезает, потому что исчезают объединяющая сила империи, ее прочность и идея ее призвания, империя приходит к концу. Ее сила бытия распадается, и внешние атаки лишь исполняют то, что уже решено историей.
В связи с наблюдающимся уменьшением национальных суверенитетов, ростом охватывающих отдельные страны силовых групп и разделением мира на две глобальных политических системы естественно возникает проблема единого человечества. Что можно сказать об этом исходя из нашего анализа силы, справедливости и любви?
Есть три ответа на этот вопрос. Первый предполагает, что происходящее в последнее время развитие в направлении все больших силовых организмов не является неизбежным; ожидается возврат к множеству относительно независимых силовых центров, пусть не национального, но континентального масштаба. Второй ответ – это мировое государство, созданное путем федерального объединения существующих главных сил и их подчинения центральной власти, в которой представлены все группы. Третий ответ предполагает, что одна из великих сил станет мировым центром, управляющим другими странами с использованием либеральных методов и демократических форм (!). Первый ответ означает такое развитие социальных организмов, при котором тенденция к централизации всегда уравновешена противоположной тенденцией. Какая тенденция характерна для современной ситуации? Технический прогресс благоприятствует объединению мира, а следовательно централизации. Однако существуют и другие факторы, которые могут возобладать, прежде всего – психологические. Второй ответ, ожидание мирового государства, противоречит нашему анализу силы. Силовой центр, соединяющий силу с сознанием своего призвания, не может подчиняться искусственной власти, лишенной того и другого. Предпосылкой политического единства мира является наличие духовного единства, выраженного в символах и мифах. Ничего подобного сегодня не существует. А без этого мировое государство не в состоянии создать молчаливое согласие. Наиболее вероятным ответом кажется третий. Вполне может быть, что период мировой истории, в течение которого происходит рост
Тогда борьба сил начнется снова, и период существования завершающей мировой империи закончится, как это случилось во времена императора Августа. Сможет ли соединяющая любовь когда-нибудь объединить человечество? Сможет ли человечество когда-нибудь стать единой силовой структурой и источником всеобщей справедливости? С этим вопросом мы покидаем область истории и переходим к вопросу о любви, силе и справедливости в их отношении к предельному.
VII. Единство любви, силы и справедливости в их отношении к предельному
Первые четыре главы были посвящены непосредственному рассмотрению основного тезиса этой книги. В них мы старались показать, что без онтологического фундамента невозможно адекватное понимание ни любви, ни силы, ни справедливости. В двух следующих главах этот тезис получил косвенное подтверждение: результаты онтологического анализа использовались при рассмотрении проблемы справедливости в межличностных отношениях и проблемы силы в отношениях между группами. Если таким образом онтологический характер любви, силы и справедливости подтверждается, сразу же возникает вопрос об их богословском характере. Потому что есть один момент, в котором онтология и богословие совпадают: и там, и там имеют дело с бытием как бытием. Первое утверждение, которое следует сделать о Боге, это утверждение, что Бог есть само-бытие.
Богословский вопрос несколько раз уже возникал в наших рассуждениях. Он предвосхищался описанием жизни как разделения и воссоединения, или как любви. Такое описание жизни в точности аналогично тринитарной интерпретации живого Бога. В Сыне Бог отделяет себя от себя, а в Духе он воссоединяет себя с собой. Это, конечно, символический способ выражения, но он всегда напоминает христианам о той истине, что Бог – не мертвое тождество, а живое основание всего, что обладает жизнью. Помимо этого, мы ссылались на
Все это показывает, что невозможно говорить о таких понятиях, как любовь, сила и справедливость, не касаясь вопроса о предельной заинтересованности, вопроса о священном.
Но есть и более глубокая причина, по которой невозможно избежать этих предельных вопросов. Наша задача заключалась в том, чтобы показать, что в своей сущности, в своей творческой природе любовь, сила и справедливость едины. Этого, однако, нельзя было сделать, не показав, что в своем существовании они разделены и конфликтуют между собой. Это ведет к вопросу: как их сущностное единство может быть восстановлено? Ответ очевиден: путем выявления того основания, в котором они едины. Любовь, сила и справедливость составляют одно целое в их божественном основании, они станут одним целым в человеческом существовании. Священное, в котором они едины, станет священной реальностью во времени и пространстве. Как и в каком смысле это возможно?
Бог как источник любви, силы и справедливости
Основное утверждение об отношении Бога к любви, силе и справедливости мы делаем тогда, когда говорим, что Бог – это само-бытие. Потому что само-бытие, согласно нашему онтологическому анализу, заключает в себе любовь, так же как силу и справедливость. Бог есть основа и универсальный символ всего, что интересует нас предельно. Как само-бытие, он есть предельная реальность, истинно реальное, основание и бездонная глубина всего, что реально. Как Бог, с которым я встречаюсь лицом к лицу, Он есть объект всех символических утверждений, в которых я выражаю свою предельную заинтересованность. Все, что мы говорим о само-бытии, об основании и бездонной глубине бытия, по необходимости является символическим. Оно берется из материала нашей конечной реальности и применяется к тому, что бесконечно превосходит эту конечную реальность. Поэтому оно не может пониматься буквально. Сказать что-либо о Боге, понимая сказанные слова в их буквальном смысле, – значит сказать о Нем что-то ложное. Символическое по отношению к Богу не менее верно, чем буквальное, более того, это единственно правильный способ говорить о Боге.
Это относится и к тем трем идеям, которые мы обсуждаем. Если мы говорим о Боге как любящем, или, более выразительно, что Бог есть любовь, мы используем наш опыт любви и наш анализ жизни как тот единственный материал, который мы можем использовать. Но мы также знаем, что если мы применяем это понятие к Богу, мы погружаем его в тайну божественного бытия, где оно преобразуется, не утрачивая своего смысла. Это все еще любовь, но теперь это божественная любовь. Это не означает, что более высокое бытие обладает тем, что мы называем любовью, в более полной степени; но это означает, что наша любовь укоренена в божественной жизни, т. е. в чем-то таком, что бесконечно превосходит нашу жизнь в силе бытия и в смысле.
То же самое следует сказать и о божественной силе. Это понятие применяется к Богу символически. Мы знаем по опыту, что такое сила, поскольку знаем, как она проявляется в физических законах, а также в нашей способности действовать согласно своей воле, несмотря на противодействие воли других. Этот опыт – материал, который мы используем, когда говорим о божественной силе. Мы говорим о Его всемогуществе и обращаемся к Нему, называя его Всемогущим. В буквальном понимании это означало бы, что Бог есть высочайшее существо, которое может делать все, что хочет; тем самым подразумевается, что есть много вещей, которые Он делать не хочет – идея, которая заводит нас в туман абсурдных фантазий. Подлинный смысл всемогущества в том, что Бог – это сила бытия во всем, что есть, бесконечно превосходящая всякую конкретную силу, но в то же время проявляющая себя как ее творческое основание. В религиозном опыте сила Бога дает ощущение того, что бытие поддерживается силой, которую не может победить никакая другая сила, или, в онтологических терминах, – силой, которая бесконечно сопротивляется небытию и извечно его побеждает. Причастность к этой силе и к ее победе ощущается как путь к преодолению угрозы небытия, которое есть судьба всего конечного. В каждой молитве, обращенной ко всемогущему Богу, сила видится в свете божественной силы. Она видится как предельная реальность.
Точно так же и понятие справедливости применяется к Богу в предельном и, следовательно, символическом смысле. Бог символически мыслится как справедливый судья, который судит согласно данному Им закону. Это материал, взятый из нашего опыта. Он тоже должен быть погружен в тайну божественной жизни, в которой его содержание должно быть и сохранено, и преобразовано. Он становится подлинным символом отношения основания бытия к тому, что на нем основано, в особенности к человеку. Божественный закон выше выбора между естественным и словесно выраженным законом. Это структура реальности и всего, что в ней есть, включая структуру человеческого разума. И поскольку это так, он является естественным законом, законом непрекращающегося творения, справедливостью бытия во всем. В то же время это словесно выраженный закон, свободно установленный Богом, который не зависит от любой внешней по отношению к Богу структуры. Поскольку это естественный закон, мы можем понимать его как закон природы и человека и формулировать его дедуктивно. Поскольку это словесно выраженный закон, мы должны принять то, что нам дано эмпирически, и подходить к этому закону индуктивно. И то, и другое укоренено в отношении Бога к справедливости в мире.
Понять любовь, силу и справедливость как подлинные символы божественной жизни – значит понять их предельное единство. Единство не есть тождество. Когда мы говорим о единстве, то предполагаем разделение на части. В символическом применении наших трех понятий к Богу присутствуют также и некоторые символы напряженности.
Первый из них – это напряженность между любовью и силой. Вопрос, который много раз задавался и будет задаваться бесконечно: почему всемогущий Бог, который является одновременно и Богом любви, допускает такие страдания? Либо Ему не хватает любви, либо у Него не хватает силы. Как эмоциональный выброс, этот вопрос легко понять. Как теоретическое положение, он звучит довольно жалко. Если бы Бог создал мир, в котором физическое и моральное зло было невозможно, люди не обладали бы независимостью от Бога, которая предполагается в опыте воссоединяющей любви. Мир стал бы раем спящей невинности, инфантильным раем, но ни любовь, ни сила, ни справедливость не стали бы реальностью. Реализация потенциальных возможностей с неизбежностью включает отчуждение – отчуждение от нашего сущностного бытия, так чтобы мы могли снова обрести его в состоянии зрелости. Глупая мать так печется о благополучии своего ребенка, что держит его в состоянии вынужденной невинности и вынужденного соучастия в ее собственной жизни. Только подобный такой матери Бог мог бы держать людей в тюрьме спящего рая. И, как и у матери, это была бы не любовь, а скрытая враждебность. И это не было бы проявлением силы. Сила Бога не в том, что Он не допускает отчуждения, а в том, что Он преодолевает его; в том, что Он принимает его, говоря символически, на себя, а не остается в мертвом тождестве с самим собой. В этом смысл древнего символа соучастия Бога в человеческом страдании, символа, который в христианстве интерпретировался как Распятие того, кого называли Христом. В этом заключается единство любви и силы в глубине реальности как таковой, силы, включающей не только творческий, но насильственный элемент, который приносит разрушение и страдание. Эти соображения дают богословию ключ к вечной проблеме теодицеи, проблемы соотношения божественной любви и божественной силы, способной преодолеть небытие, а именно смерть, вину и отсутствие смысла. Онтологическое единство любви и силы – вот тот ключ, который, безусловно, не раскрывает тайну бытия, но может заменить некоторые проржавевшие ключи к дверям, ведущим в никуда.
Если напряжение между любовью и силой относится, в основном, к творению, то напряжение между любовью и справедливостью относится, в основном, к спасению. Анализ преобразующей справедливости как выражения творческой любви делает ненужным обычное противопоставление пропорциональной справедливости и дополняющей ее любви. В этом смысле в Боге не может быть конфликта между справедливостью и любовью. Но в другом смысле он возможен – в смысле, очень похожем на тот, в котором противопоставлялись любовь и сила. Любовь разрушает, выполняя неспецифическую для себя работу, действуя против любви. Она делает это согласно справедливости, без которой была бы хаотической капитуляцией силы бытия. В то же время любовь, делая специфическую для себя работу, спасает путем прощения того, кто противится любви. Она делает это согласно парадоксу оправдания, без которого она превратилась бы в юридический механизм. Как могут эти две работы любви составлять одно целое? Они составляют одно целое, потому что любовь не принуждает к спасению. Если бы она это делала, то запятнала бы себя двойной несправедливостью. Это означало бы пренебречь требованием каждого человека, чтобы его считали не вещью, а центрированным, принимающим решения, свободным и ответственным «я». Так как Бог есть любовь и Его любовь составляет одно целое с Его силой, Он не обладает силой заставить кого-либо принять Его спасение. Иначе Он противоречил бы самому себе. А это для Бога невозможно. В то же время такой акт означал бы пренебрежение неспецифической работой любви, а именно разрушением того, что уничтожает любовь. Это нарушило бы безусловный характер любви, а вместе с ним и божественное величие. Любовь должна уничтожать то, что противится любви, но не самого носителя того, что противится любви. Будучи сотворенным, он остается силой бытия или творением любви. Но единство его воли уничтожено, он вовлечен в конфликт с самим собой, именуемый отчаянием, а в мифологических терминах – адом. Данте был прав, называя даже ад творением божественной любви. Ад отчаяния – это неспецифическая работа любви, которую любовь проводит внутри нас, чтобы раскрыть нас для своей специфической работы, оправдания того, кто неправеден. Но даже отчаяние не превращает нас в механизм. Это тест для проверки нашей свободы и личного достоинства, даже в отношении к Богу. Крест Христа – это символ божественной любви, участвующей в разрушении, которое она производит в том, кто действует против любви: это смысл искупления.
Любовь, сила и справедливость составляют в Боге одно целое. Но мы должны спросить: что делают любовь, сила и справедливость в отчужденном от Бога мире?
Любовь, сила и справедливость в святом сообществе
Любовь, сила и справедливость едины в Боге, и они едины в новом творении Бога в мире. Человек отчужден от основания своего бытия, от себя и от своего мира. Но он все еще человек. Он не может полностью отсечь связь со своим творческим основанием, он все еще является центрированной личностью и в этом смысле един с самим собой. Он еще сопричастен своему миру. Иными словами: воссоединяющая любовь, сила сопротивления небытию и творческая справедливость все еще действенны в нем. Жизнь – не однозначное добро. В этом случае она была бы не жизнью, а лишь возможностью жизни. И жизнь – не однозначное зло. В этом случае бытие было бы побеждено небытием. Жизнь неоднозначна во всех своих проявлениях. Неоднозначна она и в отношении любви, силы и справедливости. Мы касались этого обстоятельства во многих местах наших предыдущих рассуждений. Теперь мы должны взглянуть на него в свете нового творения в мире, где господствует отчуждение, того творения, которое я предлагаю назвать святым сообществом.
В качестве предваряющего резюме я бы сказал, что в святом сообществе качество любви, которое мы называем
Рассмотрим вначале неоднозначность любви и работу любви как
То же самое справедливо и для
Неоднозначность качества любви, которое называют «филия», возникает уже при его первом описании как межличностной любви между равными. Какой бы большой ни была группа равных,
То, что
Мне нет необходимости много говорить о связи милосердия и справедливости. Мы упоминали об акте прощения в связи с межличностными столкновениями. Взаимное прощение – это осуществление творческой справедливости. Но взаимное прощение есть справедливость только в том случае, если оно имеет основание в воссоединяющей любви, в оправдании милосердием. Только Бог может прощать, потому что в Нем одном любовь и справедливость полностью объединены. Этика прощения укоренена в вести о божественном прощении. В противном случае она подвержена неоднозначностям справедливости, колеблясь между легализмом и сентиментальностью. В святом сообществе эта неоднозначность преодолена.
Справедливость, сила и любовь к самому себе коренятся в справедливости, силе и любви, которые мы получаем от того, что выше нас и что держит нас. Отношение к себе есть результат нашего отношения к Богу.
Последний вопрос, который нам предстоит рассмотреть, был поставлен в конце главы об отношениях между социальными силовыми группами. Это был вопрос о воссоединении человечества на основе любви, силы и справедливости. На уровне политической организации ответ был невозможен. Можно ли дать ответ, исходя из отношения к предельному?
Заслуга пацифизма в том, что несмотря на отсутствие богословского обоснования, этот вопрос продолжал жить в современном христианстве. Без этого Церкви, вероятно, забыли бы, сколь мучительным для религиозного сознания является религиозное оправдание войны. С другой стороны, пацифизм обычно ограничивался проблемой человеческой жизни в условиях войны. Но в этой области есть и другие проблемы не меньшей значимости. Одна из них – это проблема вооруженных конфликтов внутри силовой группы, которая связана со всегда существующей потенциальной возможностью использования полиции и армии для сохранения порядка; иногда эта потенциальная возможность переходит в открытую форму революционных войн. В случае успеха они впоследствии именуются «славными революциями». Означает ли объединение человечества исключение не только национальных, но и революционных войн? Если да, то динамика жизни приходит к своему концу; не означает ли это, что и сама жизнь приходит к концу?
Тот же вопрос можно задать и по отношению к динамике экономической жизни. Даже в статичном обществе, характерном для Средних веков, экономическая динамика была важна и имела громадные исторические последствия. Нельзя забывать, что экономические баталии часто производят больше разрушений и страданий, чем военные. Следует ли остановить экономическую динамику и ввести статичную мировую систему производства и потребления? Если бы это было сделано, весь процесс технического развития тоже остановился бы, большинство сфер жизни приобрело бы вид постоянно повторяющихся процессов. Любого возмущения следовало бы избегать. И опять динамика жизни, а с ней и сама жизнь, пришли бы к концу.
Предположим на минуту, что это стало возможным. Под неизменной центральной властью регулируются все столкновения силы с силой. Нет никакого риска, все решается. Жизнь перестала выходить за свои пределы. Творчество прекратилось. История человека завершилась, началась постистория. Человечество стало стадом блаженных животных без неудовлетворенности, без устремленности в будущее. Ужасы и страдания исторического периода вспоминаются как темные века человечества. И тогда может оказаться, что тот или другой из этих блаженных людей почувствует влечение к этим темным векам, к их несчастьям и их величию, и вынудит остальных вновь начать историю.
Эта воображаемая картина показывает, что мир без динамики силы, без трагедии жизни и без истории – это не Царство Божие, не полнота человека и его мира. Полнота связана с вечностью, и никакое воображение не способно представить вечное. Но фрагментарное предвосхищение возможно. Церковь сама есть такое фрагментарное предвосхищение. И есть группы и движения, которые хотя и не принадлежат к видимой Церкви, представляют нечто, что мы можем назвать «латентной Церковью». Но ни видимая, ни латентная Церкви не являются Царством Божьим.
Многие проблемы, связанные со всеобъемлющей темой этой книги, не были даже упомянуты. Другие были затронуты лишь вкратце, третьи трактовались не вполне адекватно. Тем не менее я надеюсь, что в предшествующих главах была показана одна вещь: что проблемы любви, силы и справедливости безусловно нуждаются в онтологическом обосновании и богословском рассмотрении, чтобы мы могли избежать двусмысленных толкований, идеализма и цинизма, присутствующих в обычных трактовках. Человек не может решить ни одну из стоящих перед ним великих проблем, если не видит их в свете своего собственного бытия и само-бытия.
Перевод выполнен по изданию:
Потрясение оснований
Предисловие
Есть две причины, по которым я согласился опубликовать книгу проповедей в нынешнее время. Многие мои студенты и друзья говорили мне о трудностях, которые они встречают, пытаясь проникнуть в мое теологическое мышление. Они полагают, что благодаря моим проповедям станут более ясными практические, или, точнее, экзистенциальные следствия моей теологии. Хочется думать, что проповеди, включенные в этот сборник, помогут показать, что строго систематический характер теологии вовсе не обязательно должен мешать ей быть «практичной», – иначе говоря, относящейся к личным и социальным проблемам нашей религиозной жизни.
Существует, однако, более важная причина, заставившая опубликовать эту книгу. Значительная часть бывающих на воскресных службах ничего не знает о христианстве – в самом прямом смысле этого слова. Для них проповедь, выдержанная в традиционных библейских выражениях и категориях, не имела бы смысла. Поэтому я был обязан искать язык, который иными средствами выражает тот человеческий опыт, на который указывают библейская и церковная терминология. В этой ситуации был разработан «апологетический» тип проповеди. А поскольку я полагаю, что такова общая ситуация, в которой христианство вынуждено провозглашать свою весть, то публикация некоторых попыток пойти навстречу этой ситуации, надеюсь, может оказаться небесполезной.
Проповеди, вошедшие в этот сборник, печатаются в том виде, в каком были произнесены, с очень незначительными изменениями. Специально для печати я их не перерабатывал. Многие из них были произнесены в Объединенной теологической семинарии либо во время воскресных, либо во время ежедневных служб. В сборник включены только те проповеди, которые вызвали у студентов Семинарии такой отклик, что их потребовалось размножать мимеографическим способом.
Тексты из Библии приводятся в нескольких различных переводах: the King James, the Moffat, the Smith and Goodspeed, the Revised Standard Version и некоторые комментарии. Разрешением использовать последние три версии я обязан, соответственно, издательству Harper & Brothers, the University of Chicago Press, и The International Council of Religious Education (Международному совету по религиозному образованию). Во многих случаях для оформления данного текста я сочетал несколько различных переводов{ В настоящем издании цитаты из Ветхого и Нового Завета даются по синодальному переводу. –
Я выражаю свою признательность журналам Christendom – за разрешение перепечатать проповедь «Природа тоже плачет об утраченном благе»; Protestant – за разрешение перепечатать проповедь «Бегство от Бога»; и Union Review – за разрешение перепечатать проповеди «Теолог» и «Два раба Яхве».
Эта книга не смогла бы увидеть свет без напряженного труда нескольких моих бывших студентов, которые проверяли и приводили в порядок проповеди, труда, выполненного с великим пониманием и в духе творческой критики. Я выражаю свою глубокую благодарность мисс Мэри Хайльнер, мисс Элизабет Купер, мисс Каролине Спир, преподобному Уильяму О. Феннеллу и преподобному Уильяму Р. Колеману.
Нью-Йорк
1. Потрясение оснований
Смотрю на землю – и вот, она разорена и пуста. На небеса, и нет на них света. Смотрю на горы – и вот, они дрожат, и все холмы колеблются. Смотрю – и вот, нет человека, и все птицы небесные разлетелись. Смотрю – и вот, Кармил – пустыня, и все города разрушены от лица Господа, от ярости гнева Его. Ибо так сказал Господь: вся земля будет опустошена… Восплачет о сем земля, и небеса помрачатся вверху, потому что Я сказал, Я определил, и не раскаюсь в том и не отступлю от того. От шума всадников и стрелков разбегутся все города: они уйдут в густые леса и влезут на скалы; все города будут оставлены и не будет в них ни одного жителя. А ты, опустошенная, что станешь делать?
Горы сдвинутся, и холмы поколеблются; а милость Моя не отступит от тебя, и завет мира Моего не поколеблется, говорит милующий тебя Господь.
…Основания земли потрясутся. Земля сокрушается, земля распадается, земля сильно потрясена. Шатается земля, как пьяный, и качается, как колыбель, и беззаконие ее тяготеет на ней; она упадет и уже не встанет.
Трудно говорить после пророков, после таких провозвестий. Каждое слово – как удар молота. Когда-то можно было выслушивать подобные слова без особого чувства и понимания. Десятилетиями и даже столетиями их не принимали всерьез. Эти дни миновали. Ныне мы должны отнестись к ним с глубоким вниманием, всерьез, ибо в этих словах могучим видением встает пережитое большинством людей нашего времени, возникает то, что в недалеком, может быть, будущем в полной мере предстоит пережить человечеству: «Основания земли потрясутся». Видения пророков стали действительной, физической возможностью и могут стать исторической реальностью. Слова «земля распадается» – не просто поэтическая метафора для нас, но – суровая реальность. Таков религиозный смысл эпохи, в которую мы вступили.
Библия постоянно рассказывает нам о начале и конце мира. Она говорит о вечности до создания мира; она говорит о времени, когда Бог заложил основания земли; она говорит о потрясении этих оснований и разрушении мира. В одной из поздних книг в составе Библии, во Втором послании Петра, говорится о том, что «небеса с шумом прейдут, стихии же, разгоревшись, разрушатся, земля и все дела на ней сгорят» (2 Петр 3:10). Это уже больше не видение, это стало физикой. Мы знаем о том, что в материальных основах нашей земли и в материальных основах всего, что имеет в нашем мире форму и строй, заключены разрушительные силы. Закладка оснований земли означает связывание этих сил. Когда непокорная мощь мельчайших частиц нашего материального мира была усмирена, замкнувшись в форму и обретя строй, – освободилось место, где могла развиваться жизнь, двигаться история, где можно было бы слышать слово и ощущать любовь, где можно было бы открыть истину и поклоняться Вечному. Все это оказалось возможным потому, что огненный хаос начала был преобразован в плодородную почву земли.
Но из плодородной почвы земли было порождено и вскормлено существо, которое смогло отыскать ключ к основаниям жизни всех существ. Этим существом был человек. Он нашел ключ, при помощи которого можно высвободить силы, замкнутые в материальных основах мира, те силы, что были заключены и связаны, когда закладывались основания земли. Он начал пользоваться этим ключом. Он подчинил начала жизни, мысли и воли –
Пророки говорят на своем языке: Господь потрясает горы и плавит скалы. Этого языка современный человек понять не может. И по тому Бог, не ограниченный никаким определенным языком, даже языком пророков, говорит с нынешними людьми устами величайших ученых, и вот что Он сказал: «Вы сами можете навлечь на себя свою погибель. Я отдаю в ваши руки власть, способную поколебать основания вашей земли. Эту власть вы можете применить для творчества или разрушения. Как употребите вы ее?» – вот что сказал Бог человечеству, вот что открылось в труде ученых, когда они нашли ключ к основам, на которых крепится жизнь. Больше того, – Бог понуждает ученых принять на себя и нести Свое Слово, как было с пророками, невзирая на непрестанные попытки воспротивиться этому, отказаться от Слова, ибо нет пророка, которому нравится говорить то, что он говорить обязан. И нет ученого, принимавшего участие в великом и ужасном открытии, которому нравилось бы говорить то, что он обязан говорить. Но ничего иного им не оставалось, как только говорить; они должны были возвышать свой голос, подобно пророкам, чтобы рассказать современному поколению то, что рассказывали своим современникам пророки: земле и человеку, деревьям и животным грозит катастрофа, которую вряд ли удастся избежать. Страшное беспокойство, великая тревога звучат в словах этих людей. Они не только ощущали потрясение оснований, они чувствовали также и то, что в значительной степени сами ответственны за это. Они рассказывают, что
Так Бог устами ученых, их ужасающими открытиями говорил, обращаясь к нашему поколению, о потрясении оснований. И именно наука, как ничто другое, заставила нас позабыть об этом – не наука как знание, а, скорее, наука, направленная на цели скрытого идолослужения, побуждающая нас уверовать в нашу землю как место для установления Царства Божьего, уверовать в самих себя, в то, что достигнуто это будет благодаря нам. Были пророки этого идолослужения – лжепророки, как называет их Иеремия, – которые кричали: «Прогресс, бесконечный прогресс! Мир, всеобщий мир! Счастье, счастье для каждого!» Но что же происходит теперь? Та самая наука, на спасительное могущество которой уповали эти лжепророки, полностью истребила идолослужение. Величайшим триумфом науки оказалась ее власть, данная человеку, уничтожить самого себя и свой мир. И те, кто были виновниками этого триумфа, говорят ныне подобно подлинным пророкам прошлого, – говорят не о прогрессе, но о возвращении к первоначальному хаосу, не о мире, но о разрушении, не о счастье, но о погибельной участи. Таким путем наука искупает заблуждения идолослужения, которому веками предавалась. Наука, которая отводила нам глаза, ввергала нас в пучину неведения о вещах, имеющих действительно жизненно важное значение для людей, сама разоблачила себя, открыла нам глаза и, наконец, указала нам на одну важнейшую истину, имеющую основополагающий характер: «горы сдвинутся, и холмы поколеблются», «земля упадет и уже не встанет», потому что ее основания будут разрушены.
Но по-прежнему слышны голоса, – а после первого потрясения они окрепли еще больше, – которые стараются успокоить нас, говоря: «Быть может, человек употребит свою власть потрясать основания в творческих целях, для прогресса, для мира и счастья. Будущее – в руках человека, в наших руках. Доведись нам выбрать созидание вместо разрушения, – разве мы не в состоянии были бы продолжить творение. Почему бы нам не уподобиться Богу хотя бы в этом отношении?» Иов не в силах был ничего ответить, когда Бог обратился к нему из бури, говоря: «Где был ты, когда Я полагал основания земли? Скажи, если знаешь». Но наши фальшивые голоса тянут свое: «Быть может, мы сумеем ответить на те вопросы, на которые не мог ответить Иов. Разве научные достижения не раскрыли тайны основания и формирования земли? Разве мы не способны присутствовать при этом событии в наших мыслях и знании? Почему же нужно бояться потрясения оснований?» Но человек – не Бог, и где бы он ни притязал на равенство с Богом, всюду он навлекает на себя хулу, подвергается саморазрушению и впадает в отчаяние. Когда беспечно и самодовольно человек полагался на собственное культуротворчество или на технический прогресс, на свои политические установления или религиозные системы, – он ввергался в распад и хаос; все основания его личной, природной и культурной жизни бывали потрясены. Так происходило на протяжении всей человеческой истории с самого ее начала. В наши времена это приняло еще большие масштабы, чем когда-либо прежде. Снова отвергнуто притязание человека быть равным Богу; потрясены все основания жизни нашей цивилизации. Читая некоторые отрывки из книг пророков, нам без труда удается представить, что мы читаем отчеты очевидцев из Варшавы, Хиросимы или Берлина. Исайя говорит: «Вот, Господь опустошает землю и делает ее бесплодною; изменяет вид ее и рассевает живущих на ней… Разрушен опустевший город, все дома заперты; помрачилась всякая радость, изгнано всякое веселие земли. В городе осталось запустение, и ворота развалились… И земля осквернена под живущими на ней; ибо они преступили законы, изменили устав, нарушили вечный завет. За то проклятие поедает землю, и несут наказание живущие на ней… и немного осталось людей». В каждом из этих слов заключен опыт, пережитый народами Европы и Азии. Потрясены самые первые и самые существенные основания жизни. Разрушения таковы, что не повидав все своими глазами, не столкнувшись с этим лично, мы не в состоянии и вообразить такое, поверить, что подобное может произойти и с нами. До сих пор мне видятся американские солдаты, проходящие через эти города, обращенные в руины, думая о собственной стране и, словно воочию, видящие гибельную участь ее городов и селений. Я знаю, что так было, что так случается по-прежнему. Есть солдаты, ставшие пророками, и их весть не слишком отличается от вести древних еврейских пророков. Это весть о потрясении оснований, и она относится не к своим врагам, скорее – к собственной стране. Ведь пророческий дух не исчез с лица земли. За десятки лет до мировых войн мужественные люди осуждали европейскую цивилизацию и пророчили ее конец изустно и посредством печатного слова. Им подобные есть и среди нас. Они похожи на тонкие и совершенные инструменты, отмечающие колебания земли в областях, далеких от ее поверхности. За десятки лет до окончательной катастрофы эти люди отмечают потрясение основ своей цивилизации, ее саморазрушительные тенденции, ее разлад и падение. Их души наделены незримым и почти безошибочным чувствилищем, их неудержимо влечет к провозвестию о том, что они восприняли, быть может, и против собственной воли, ибо ни один подлинный пророк никогда не пророчествовал по своей воле. К пророчествованию он понуждался Божественным Голосом, не слышать который он не мог. Никакому человеку, которым владеет пророческий дух, не хочется предвидеть и предсказывать гибельную судьбу своей собственной эпохи. В нем это вызывает страшную внутреннюю тревогу, подвергает его жестоким и зачастую смертельно опасным нападкам, навлекает обвинения в пессимизме и пораженчестве со стороны большинства людей. Люди желают слышать хорошие известия, и массы внимают тем, кто их доставляет. Все пророки Ветхого и Нового Завета, а также пророки исторической Церкви обладали сходным опытом. Всем им противоречили лжепророки, возвещавшие о спасении, когда его не было и в помине. «Пророки пророчествуют ложь, а мой народ любит это», – восклицает Иеремия в отчаянии. Его называли пораженцем и обвиняли его в том, что он враг своей страны. Но разве хранить молчание в то время, когда потрясены основания, – значит быть патриотом или доверять своему народу, его установлениям и образу жизни? Разве выражение оптимизма, – неважно, оправдан он или нет, – намного ценнее, чем выражение истины, даже если эта истина тяжела и горька? Большинство представителей рода человеческого, конечно, не в состоянии перенести известие о потрясении оснований. Они отвергают пророческие умы и подвергают их нападкам не потому, что действительно не согласны с ними, а потому что ощущают истину их слов и не могут принять ее. Они подавляют эту истину в самих себе, подвергают издевательским насмешкам или обрушивают ярость на тех, кто знает и осмеливается говорить о том, что знает. К какой из этих сторон вы относите самих себя? К тем ли, кто откликается на призыв пророческого духа, или к тем, кто затыкает уши и замыкает сердца, чтобы не услышать и не отозваться? Я всегда чувствовал, что людей, способных воспринимать потрясение оснований, очень немного, – немного тех, кто способен это вынести и, что важнее всего, кто способен говорить о том, что знает, ибо они достаточно мужественны, чтобы противостоять неизбежной вражде многих. Мои слова обращены в особенности к этим немногим.
Поделиться книгой: