Вьюга

Хидыр Дерьяев

Вьюга

Часть первая

Непослушный мальчишка

Глава первая

Солнце взошло давно и стояло уже близко к зениту, но пока что ему не удалось коснуться земли ни одним из своих сверкающих копий. Круглое, словно бубен, грязноватобагровое, как лицо мятущегося в жару больного, оно лишь на мгновенье показывалось из плотной завесы пыли и снова исчезало за ней, тусклое и бессильное.

Могучие деревья отчаянно взмахивали ветвями, чуть не до самой воды клонясь под напором ветра; казалось, еще немного — и они сломаются или, вырванные вместе с корнями, тяжело опрокинутся в арык.

Пытаясь отстоять свою кибитку, Перман перебросил поверх нее веревки с грузом и, подперев шестом перекрытия купола, подвесил к нему на веревке полмешка пшеницы — все, что у него оставалось. Черная, видавшая виды кибитка, трещала от напряжения и, словно пытаясь взлететь, отчаянно хлопала кошмой, закрывавшей дымовое отверстие.

Пока что ей не удавалось взвиться в небо, — предки завещали Перману огромный опыт борьбы со стихиями, и он сейчас пустил в ход все свое искусство? И как ни отчаянно скрипели опоры, как ни хлопала вверху кошма, Перман не особенно беспокоился — он был уверен, что кибитка выдержит.

Меред, старший сын Пермана, сидел чуть живой от страха. Стоило кошме хлопнуть посильнее и чуть громче заскрипеть опорам, как он весь сжимался и, уставившись на дымовое отверстие круглыми от ужаса глазами, плотнее прижимался к отцу, пытаясь с головой укрыться под его шубой.

Зато младший его братишка Сердар совсем не испытывал страха. Он не только не пытался прятаться, но больше всего на свете хотелось ему сейчас выскочить из кибитки, побегать, покричать, один на один схватиться с ветром…

— Бабушка, дай мне свой платок! Пойду поиграю!

Да разве бабушка пустит? Сразу начинаются уговоры:

— Нельзя, деточка, нельзя, миленький. Там снаружи темно, буря, песок так и бьет в глаза!.. Выйдешь из кибитки, а повелитель ветров хвать тебя за руку и утащит!

— А куда он утащит, бабушка? Куда он меня утащит?

— Ну… Туда, к себе… Откуда он ветры выпускает.

— А это он ветры выпускает?

— Конечно, он, Мирхайдар, отец — ветров.

— А много у него ветров?

— Много… Они у него в горне запрятаны. У Мир-хайдара горн есть, как у кузнеца Беки, только еще больше. Приоткроет он горн чуть-чуть — маленький ветер будет. А распахнет во всю ширь — сильный на волю вырвется. Захочет — и бурю устроит…

Сердар посидел, подумал. И опять стал проситься на улицу.

— Я ж тебе сказала, сынок, нельзя — Мирхайдар утащит.

— А пусть! Я сам с ним пойду! Помогу ему все ветры выпустить. Все, сколько есть! Посмотреть хочется, что будет!

Меред задрожал и тесней прижался к отцу.

— Не выпускай все ветра. Не надо! Кибитку унесет!

Отец с матерью засмеялись, а бабушка Аннабиби очень серьезно, сказала:

— Так не годится, сынок. Нельзя открывать горн Мирхайдара. Выпустишь ветры — обратно не загнать. Так и будут гулять по белу свету…

— Ну и что?! Пускай гуляют. А что Меред боится, так он всего боится!

Меред презрительно скривил губы, вступать в спор с маленьким не было никакого смысла. Сердару хорошо, он родился после той бури. Не видел, как ободрало кибитку, как унесло все кошмы… Кибитка стояла голая, один остов, а бабушка кричала страшным голосом. Он тогда совсем маленький был, а помнит, как она кричала. С тех пор он и стал бояться ветра. А больше он ничего не боится, Сердар врет. Хвастается своей смелостью!..

— Иди, иди к Мирхайдару! — сказал Меред. — Я-то убегу, в арыке спрячусь, а тебя пускай ветер уносит! Подхватит — и на небо!

— Ну и что?! — Сердару и впрямь ничего не было страшно. — Я там на небе поймаю Буркудова коня, вскочу на него, буду скакать да в колотушку бить! Знаешь, дождь какой устрою — ливень! Арык до самых берегов затопит. Где спасаться будешь?

— А ты?

— А мне что? Я на небе — там дождя нет. Буркудов конь выше туч скачет! А тебя вода унесет!

— Мам! — не выдержал Меред. — Скажи, чтоб он про страшное не говорил!

— А вот я ему всыплю сейчас! — И мать сердито глянула на Сердара.

Некоторое время мальчик сидел молча. Но терпения у него хватило ненадолго.

— Бабушка, открой дверь, я выйду! Ну я только погляжу! Открой!

— Нельзя открывать. Ворвется ветер в кибитку, надует ее и унесет.

— Пусть. А я усядусь на самый верх и полечу, как на ковре-самолете!

Меред, выпучив глаза, из-под отцовской шубы глянул на брата.

— Спятил, да? Тебя ж на край света унесет!

— Вот и хорошо! Налетаюсь досыта!

— Я смотрю, — с улыбкой сказал Перман, — нашего Сердара ничем не испугать! А, Меред? — приподняв полу шубы, он ласково взглянул на сынишку. Тот обиженно шмыгнул носом. А Сердар опять взялся за свое:

— Бабушка, пусти поиграть!.. Пусти на улицу… Пусти…

— Нельзя, родненький, — терпеливо увещевала старушка. — Унесет ветер нашу кибитку, что делать будем?

— Новую поставим!

Новую… Легко сказать! Знаешь, сколько денег надо на новую? А где они у нас, деньги-то?

— В сундуке. Я сам видел — много! Хочешь, давай посчитаем?

Бабушка искоса глянула на невестку.

— Ты что ж это, милая? Разве детям деньги показывают? Докажи ему теперь, что денег нет!

— Нечего и доказывать, раз видел…

— А зачем допускать такое? Он же ребенок — пойдет да расскажет людям. Подумают, и правда деньги…

— А пусть…

— Нельзя так, невестка. Знаешь, какое сейчас время. Не сегодня-завтра на летние пастбища откочуем, все добро аллаху на попечение. Зачем же людей искушать?

— А, матушка, не печалься зря! Сколько лет лежали твои сокровища и теперь никуда не денутся!

— Ладно вам, — благодушно заметил Перман. — А то получится, как с тем пожаром…

— С каким пожаром? — встрепенулся Сердар. — Расскажи! Расскажи про пожар!

Перман усмехнулся: придется рассказывать, от Сердара так просто не отвяжешься.

— Один человек выдал замуж дочь. А когда она через положенное время вернулась в отцовский дом, вдруг занялась маслобойня. И сразу вся как есть сгорела. Стали дознаваться, что да как, а молодая и говорит: я, мол, подожгла. Когда маленькая была, жмыхом раз объелась, уж больно у меня живот болел. Засомневалась я: приедет, думаю, за мной ваш зять, захочет жмыха поесть и будет Мучиться, как я тогда. Вот и надумала: сжечь жмых вместе с маслобойней.

— Да что ж она такая глупая? — удивилась жена Пермана. — Ей бы сказать мужу, предупредить…

— Видно, не надеялась на него. Боялась, что соблазнится. Вот я и гляжу, — Перман усмехнулся, — как бы наша мать не удумала сундук сжечь от греха. Пускай, мол, лучше сгорит, чем ворам доставаться!

Сердар посмотрел на отца, кинул взгляд на мать и понял, что они подшучивают над бабушкой. Ему стало жаль старую, он положил ей голову на колени и, заглядывая в глаза, спросил:

— Бабуля, не будешь поджигать сундук? Не будешь, а?

А ветер крепчал. Все сильнее хлопала наверху кошма, остов кибитки скрипел, трещал, кибитка раскачивалась, того и гляди — повалится!..

При каждом сильном порыве ветра бабушка громко обещала повелителю ветров чурек, и Сердар подумал, что этих обещанных чуреков набралось уже на целую выпечку. То ли повелитель ветров сердился на бабушку и не хотел принимать ее жертвоприношения, то ли еще почему, но Мирхайдар гнал на их кибитку один ветер за другим, и каждый новый был сильнее и злей предыдущего. Тогда бабушка решила, что один бог лучше, чем тысяча пророков, и стала молиться. Не отрывая глаз от дымового отверстия, она громким голосом стала читать заклинание против ветра: «О аллах, сотворивший вечер и ночь! О аллах, вселенную сделавший цветником! О аллах милосердный, спаси и помилуй нас, прими в жертву от рабы твоей выпечку чуреков!» Проговорив эти слова, она молитвенным движением провела по лицу. Спрятавшийся под шубой Меред повторил ее движение.

— Бабушка, теперь он успокоится? — спросил трусишка, осторожно выглядывая из-под шубы.

— Успокоится, детка, успокоится… — Старушка вздохнула. — Теперь обойдется…

Сердар примолк, огорченный, — его не очень-то обрадовало это сообщение. Чего хорошего, если ветер затихнет? Не по душе ему были тишина и покой. Гул ветра, испуганный шум ветвей, отчаянный скрип кибитки — в этом было что-то необычное, заманчивое, то, что так настойчиво влекло его на улицу. Наверное, именно поэтому он раньше других услышал звуки, доносившиеся снаружи.

— Приехал! Кто-то приехал! — радостно воскликнул Сердар и бросился к двери. Чуткое ухо мальчика уловило звук «чош», заглушенный порывом ветра, — какой-то человек остановил осла возле самой кибитки.

Едва Сердар отбросил крючок, ветер с силой распахнул обе створки двери; мальчика отбросило на середину кибитки. Мгновение, и кибитка наполнилась ветром, надулась. Отчаянно заскрипели опоры, забилась, заголосила старуха:

— Рухнет! Сейчас рухнет! Детишек выносите! Детишек! — кричала она, изо всех сил ухватившись за нижнюю решетчатую часть кибитки.

Мать в темноте пыталась отыскать детей. Мереда она нащупала сразу, он лежал ничком, с головой укрывшись отцовской шубой. А младший…

— Сердар, где ты? Сердар!

Новый порыв ветра сорвал обшивку с задней стенки, стало светлее, и мать увидела, что младшего в кибитке нет.

— Отец! Сердара нет!

Сердар давно уже был на улице. Он вел сражение с ветром. Распахнув полы халата, он рвался навстречу посланнику Мирхайдара, стараясь, чтоб тот поднял и понес его. Но ветер не собирался этого делать. Он не только не стал поднимать Сердара, а поднатужился и отшвырнул наглеца. Наверно, мальчик угодил головой о камень, потому что не сразу сумел подняться. Потом все-таки вскочил, побежал… Теперь он бежал по ветру, решив перехитрить упрямца. И ветер сдался, он больше не пытался опрокинуть Сердара, он помогал ему бежать. Скоро, мальчик скрылся из виду, растворившись в пыли.

Перман молча смотрел на пару мертвых овец, которых чабан только что сбросил с седла.

— Дохнут? — спросил он.

— Дохнут, — чабан махнул рукой. — Не к добру эта буря. Плохая примета.

Перман вздохнул.

— На все воля аллаха. Год змеи, ничего не поделаешь… Должна она выпускать свой яд.

— Воля аллаха, это конечно, — неопределенно заметил чабан. — А все-таки буря не к добру.

Он сел на ишачка и исчез в облаке пыли.

А Сердар, растопырив руки, снова и снова наступал на ветер — он жаждал схватки, и покладистость противника, покорно подталкивавшего его в спину, была ему совсем не по душе.

Глава вторая

Через несколько дней Перман пригнал из отары нескольких истощенных овец, нужно было, чтоб мальчики попасли, выходили их. Сердар согласился с радостью, а Меред сказал, что он не чабан, не будет он овец пасти.

— Не говори так, Меред-джан, — бабушка укоризненно покачала головой. — Чабан — это почетная должность. Самые лучшие чабаны становятся святыми — пирами!

— Бабушка, а что такое пир?

Конечно, это опять спросил Сердар, ему ведь до всего дело.

— Пир? — бабушка немножко подумала. — Сейчас я тебе объясню, сынок… Вот если чабан всю свою жизнь честно ухаживает за скотиной, не ленится пастбище потучней выбрать, не бьет, не ругает животинок, такой чабан становится пиром. Вот Муса, покровитель овец, чабаном был! И стал святым. А Зенги-баба стал святым покровителем коров. А Вейис-баба — святым покровителем верблюдов…

— Бабушка! А если я буду пасти наших овечек еще лучше, чем они, стану я святым? Я знаешь… — Но бабушка уже закрыла ему рот рукой. — Чего ты? — Сердар завозился, пытаясь выбраться, сбросить ее руку. — Чего я такого сказал? Я хочу святым стать! И хорошо буду пасти! Лучше, чем святой Муса!

— Молчи, сынок, не богохульствуй, аллах накажет!