Я собирался удобрять отходами плодородную землю иного мира и выращивать на ней шпинат и капусту, но в первые месяцы продукты пищеварения были настолько ценными, что мы не могли себе позволить расходовать их на удобрения и присадки. Проводились научные собрания, на которых люди пытались найти наилучшие способы очищения атмосферы от хлора, создания озонового слоя, земли, пригодной для получения сельскохозяйственной продукции. Но очень часто я покидал эти совещания, не дождавшись, пока закончатся, чтобы найти утешение в бутылке со спиртным или в постели подруги. Задача, стоявшая перед нами, казалась невыполнимой. Но мы не должны были терять веру в себя. В новом мире имелись и положительные моменты. Во-первых, преобладал умеренный климат: жаркое лето — в центре экваториальной пустыни слишком жаркое, губительное, без тени, воды и ветра, — и немногим более холодная зима, исключая полюс, где температура большую часть года не поднималась выше нуля. А на протяжении долгих весны и осени — так просто отличная погода. Во-вторых, вода все-таки имелась, хоть и в небольших количествах. Могло случиться, что мы попали бы в совсем безводный мир. И, как однажды сказала мне моя любимая, если бы на планете были океаны воды, но не имелось ни крупинки соли, мы наверняка бы погибли.

Наверное, она шутила. Женщины любят шутить. Давайте я расскажу вам, как мы устраивались в новом мире. Списки нарядов-поручений переделали в соответствии с изменением задач. Люди, получавшие назначение на агрикультурные работы, проводили время в поле, очищая от соли верхние пласты земли, вплоть до появления кварцевого гранита. Выходили глубокие, пустые дыры в форме бассейнов, в которые потом укладывали пластик с корабля, а его, в свою очередь, покрывали двойным слоем стеклопластика. Затем все засыпали размельченным с помощью лазера гравием с гор, первоклассной галькой и отходами. Последних не хватало, потому что над нами все еще висела необходимость получения пищи путем переработки.

Мы пытались создать плодородную почву, что было весьма нелегкой задачей. Земля — это смесь минералов и перегноя, которая формировалась на моей родной планете миллионы лет.

Пока не будут достигнуты идеальные пропорции компонентов, а ней ничего не приживется. Месяцами мы выращивали одни сорняки, пригодные для употребления только после долгого кипячения, да еще, что самое интересное, помидоры. Овощи отличались повышенной радиоактивностью, но мы все равно их ели. Производство пищевых продуктов стало большим достижением: мы меньше зависели от сокращавшихся корабельных запасов и кошмарных переработочных бочек. Тогда, как и сейчас исполнение назначений могло занимать только четверть от всего свободного времени алсианина, и то если объявлялось чрезвычайное положение. Но вначале мало кто придерживался этого правила. Если вторую половину утра необходимо было провести на сельскохозяйственных работах, то мы быстро заканчивали с предыдущим заданием и оставались в пустыне на весь день. Я месяц вместе с другими работал над созданием почвенного слоя, затем изучал фауну, позже строил дороги.

Фауну у нас представляли птицы, но они оставались на корабле. Единицы, которые предпочли вылететь, быстро умерли от негодного для дыхания воздуха и высокой радиации. Птицы падали на землю, словно маленькие узелки тряпья. Уход за корабельными птицами меня не привлекал, поэтому я посвятил свое время угрям. Мы создали что-то вроде бассейнов и запустили туда наполовину опресненную воду из моря. Затем достали замороженные эмбрионы угрей, довели их до состояния детенышей с помощью генной инженерии, а потом выпустили в водяные загоны — чтобы те плавали и подрастали себе.

— Если у нас получится опреснить Арадис хотя бы наполовину, — сказал Эредикс, когда мы купались в теплой воде вместе с угрями, которые извивались рядом с нашими ногами, — мы сможем все море заселить этими животными.

Эредикс — это мой друг и напарник по созданию прудов для угрей.

— Не забывай о радиации, — ответил я, кивая на крышу, которая состояла из двух листов пластика с блокирующим гелем между ними.

От активного солнца крыша защищала плохо. Уровень радиации все еще оставался высоким, часто случались мутации.

— Это не вопрос, — возразил Эредикс. — Они с малолетства привыкли уходить в глубину, сама вода их защищает.

Но тогда оставалась еще одна большая проблема — опреснение. Вначале единственным организмом, который мог выжить в соленых морях планеты, была местная водоросль, и даже ей приходилось нелегко. Она селилась у берега, где в жару соль могла кристаллизироваться на поверхности воды. Водоросль росла под образовавшейся коркой, наслаждаясь наполовину очищенной водой. Эта особенность облегчала нам ее поиск: разбиваешь хрупкий белый лист соли, поднимаешь его и собираешь урожай из голубых и зеленых полосок. Водоросли успешно применяли как удобрение, но сразу их съесть нельзя. К тому же растение отвратительно пахнет, как трижды перегнившая пища.

Еще никто не пытался выделить соль из воды. Все происходило наоборот: воду извлекали из рассола и собирали в другом месте. Но провернуть подобное со всем Арадисом не представлялось возможным, мы не могли прокипятить океан, а затем аккумулировать чистую воду. Поэтому на посиделках у вечерних костров люди не только попивали алкогольные напитки, танцевали или рассказывали друг другу невероятные истории, но и выдвигали свои разной степени абсурдности планы опреснения моря.

Однако буду рассказывать все по порядку. Появились первые общежития. Мы научились добывать в близлежащих горах металл, который по траншеям перевозили к Истенемскому холму. Под складом вырыли три основных общежития — таким образом металл и соляной камень холма защищали нас от радиации. Многие обрадовались возможности переехать туда, оставив корабль целиком под разведение животных и птиц. Конечно, находились и такие, кто не желал жить общиной, но и эта проблема была решаемой — они могли селиться, где им вздумается. Свобода действий индивида была ограничена, женщине или мужчине тяжело в одиночку строить целый дом, тем более на негостеприимной Соли. Но многие люди все же покидали общежития, пытались возводить собственные жилища одни или в маленьких группах.

Появились стихийные сообщества, сооружавшие залы с каменными крышами, церкви, просторные квартиры. Некоторые пожелали остаться под куполом в корабле, хотя это и означало необходимость мириться с отвратительным запахом от птиц и животных. Купол все еще оставался самой надежной защитой от радиации, что оказалось для последней группы существ важнее всего.

Одно из общежитий предназначалось для женщин и матерей с детьми. Два других были общими, хотя в одном из них располагалась больница. Первые несколько месяцев я жил в общем доме с моей тогдашней подругой, но к концу первого года она забеременела и переехала в дом для матерей с детьми. Мы, конечно, продолжали встречаться, иногда обедали вместе, но тогда люди были в большей степени пуританами, нежели сейчас. Новомодная тенденция к внебрачному сожительству еще не вступила в права.

Ее звали Турья. Наши отношения завязались в первую неделю после приземления «Алса» на новой планете. Она двигалась грациозно, как танцовщица, хотя и отличалась некоторой угловатостью. У Турьи отсутствовали приятные округлости, имеющиеся у многих женщин. Плоская фигура, грудь с твердостью линий автомобильных фар. Прямые ноги и никакой талии. И тем не менее эта женщина поражала изяществом; она ходила почти на цыпочках. Ее лицо — образец неземной красоты.

Однажды Турье выпал наряд на выполнение работ по ухаживанию за птицами. После заполнения кормушек, что занимало несколько минут, она все остальное время потратила на кормление гусей. В то утро я решил прогуляться. Накануне вся ночь прошла в сооружении крыши для нового пруда. Это изматывающая физическая работа, после которой неплохо бы вздремнуть. Но я еще не успел остыть после напряженного труда, был возбужден и испытывал желание поболтать с остальными членами команды. Ну, знаете, как это бывает — общий смех, песни, плоские шутки.

Нас было четверо, двое мужчин и две женщины. Иногда люди в группе срабатываются, иногда нет. Да и как может быть иначе при случайном подборе команды? Нам повезло — мы сработались и закончили работу за одну ночь, вместо двух дней по плану. Так и бывает, когда напарники веселят друг друга, смеются над неудачами и случайностями. Я порезал руку о подпорку и со всех ног бежал в общежитие ее перевязать, остальные с юмором восприняли происшествие. Когда я вернулся, они развеселились еще больше. Крышу построили так быстро, что ощущение законченности не успело появиться. Мы практически хотели снова изматывать себя трудом, желали, чтобы работа продолжалась. Но делать было уже нечего, кроме как тысячу раз проверить законченный купол. Поэтому мы сидели на рассвете, отмечая окончание задания, разговаривая и смеясь.

Моих соратников звали Гамар, Сипос и Зорис. Во время путешествия я некоторое время встречался с Зорис, но мы мало разговаривали. Она могла похвастаться самыми красивыми волосами, которые я только видел у женщины. Локоны просто сияли чернотой. Ей пришлось постричься наголо еще на корабле, но за время транса и торможения волосы отросли до плеч.

Оказалось, что очень приятно обнаружить прошлую связь, человека, которому я когда-то кивал, проходя мимо, которому улыбался. Мы говорили о радиации — о том, от чего защищала только что построенная нами крыша.

— Конечно, — рассуждал Гамар, — замену нескольким метрам металла трудно найти. Пластик с гелем вряд ли с ними сравнится.

— Значит, наши усилия пропали даром! — засмеялась Сипос.

Мысль о том, что мы зря потратили целую ночь, показалась уморительной: ее слова вызвали порыв смеха.

— Но металл не поможет вырабатывать электричество, — заметил я.

В этом состояла изюминка нашей конструкции. Два листа твердого пластика и расстояние между ними, заполненное сложным полимерным гелем. Последний впитывал солнечное излучение, захватывал пролетающие частицы, как ребенок, играя, ловит подброшенный мячик: происходила резонансная реакция, продукты которой сенсоры в основе конструкции превращали в электричество, а оно, в свою очередь, использовалось для обслуживания пруда (нагревания его ночью, подачи воздуха, пищи и так далее). Замечательная идея. Хотя гель и теряет свои защитные свойства со временем и требует замены каждые пять месяцев.

Гамар — крупный мужчина с большим количеством рыжих волос на теле, то есть на груди и спине. Щетина росла и на шее, но подбородок он брил. Голова его, напротив, была совершенно лысой, и когда Гамар раздевался по пояс — как той ночью из-за жары, — выглядела странно чистой и опрятной по сравнению с буйной растительностью на торсе.

Гамар посасывал водку через соломинку. При таком способе употребления, как он объяснял, увеличивается количество алкоголя, поступающего прямо в кровь. Но я никогда не улавливал логику этого положения. Теперь, уже немного захмелевшего, Гамара потянуло на размышления.

— Как-то странно думать об этом, правда? — произнес он. — Возможно, все дело в невидимости. Представьте, — его левая рука очертила круг, — все вокруг нас. Идет дождь из радиации, она падает на наши головы.

На самом деле мы сидели под крышей около пруда, в который только что выпустили угрят (слишком маленьких, впрочем, чтобы их увидеть невооруженным глазом). Так что кое-какая защита от радиации все-таки имелась. Сипос хотела намекнуть ему на это, но Гамар не обратил на нее внимания и продолжал:

— Частицы, — сказал он так, будто бы мы не знали. — Мельчайшие оторванные у солнца частицы, оторванные и выброшенные со скоростью света. Они падают вниз, на всех нас. Как неиссякаемый поток пыли.

Это тоже не совсем соответствовало истине: судя по показаниям приборов, мы прибыли на Соль в самый разгар необычайно интенсивного периода солнечной активности. Лет через двенадцать уровень радиации обещал понизиться до менее вредоносных отметок. Но никто из нас не стал приводить факты. Возможно, гамаровские странные поэтические сентенции вдохновили нас. Мы пили и пили. Алкоголь приносил приятное ощущение тепла.

— Вы не можете их увидеть, — почти прошептал он, — или понюхать, или попробовать, не можете потрогать пальцами. Только ДНК чувствует их, чувствует маленькие точки, вертящиеся вокруг, переставляющие атомы в молекулах. Они составляют схему болезни. Костяшки перемешиваются, и выпадает «рак». Как все это странно. Вечная пыль, оседающая вокруг нас, сегодня, завтра, послезавтра… бесконечно.

— Я читала у Лукреция, — вдруг перебила Зорис, — что вся вселенная устроена таким образом. — Зорис питала страсть к древнему и новому латинскому. — Так считали древние: бесконечный дождь из пыли, падающий из ниоткуда в никуда. Лукреций говорил, что реальность появилась оттуда. Что-то вмешалось и изменило наклон падения, атомы начали сталкиваться и соединяться.

— Вряд ли он имел в виду радиацию, — заметила более прозаически настроенная Сипос. — Лукреций жил в древности, а тогда точно не знали подобных вещей.

— Наверное, это была поэтическая мысль, — сказал я.

Зорис отчего-то разозлилась.

— Да что ты вообще об этом знаешь? — почти прошипела она.

— Я читал книгу, — возразил я, сам немного раздражаясь. — «Природа вещей». Я читал ее дома у мамы.

— Но в переводе, — настаивала женщина, — не на древнелатинском.

— Латинский, — фыркнул я.

— Я могу прочитать на новом латинском, — заметила Сипос, пытаясь разрядить ситуацию.

Она в юности путешествовала по республикам Ватикана, насколько я знаю.

Но Зорис новость не впечатлила.

— Детский сад! — Она сплюнула. — Его можно выучить за день.

Гамар откашлялся. Препирательства заставляли его чувствовать себя не в своей тарелке. Сипос тоже не нравились ссоры. Из-за врожденного прямодушия она больше ладила с фактами, чем с мечтами.

— Основной вопрос остается нерешенным, — сказала она, немного повысив голос, стараясь замять предыдущую тему. — Что нам делать с уровнем радиации? Нужно что-то посущественней крыш и земляных нор.

Гамар кивнул:

— Необходимы две вещи: озоновый слой и магнитосфера.

— Именно в таком порядке?

— Как раз наоборот, — ответила Зорис.

Признаюсь, что я слишком близко к сердцу принял обсуждавшуюся тему, да к тому же немного разозлился на Зорис.

— Что за ерунда! И как же ты собираешься создать магнитосферу? — презрительно усмехнулся я.

Опишу ситуацию (хотя вы наверняка и без меня все знаете): у Соли очень слабая магнитосфера. В сердце нашего мира находится железно-никелевая лава, покрытая гранитом, в основном кварцем. Быстрота вращения сердцевины и покрова неодинакова, и эти различия создают магнитное поле, как и на Земле. Но на Соли разница в скоростях невелика, поэтому вырабатываемое поле не сильно ощущается.

Существует много теорий, но самое вероятное объяснение феномена состоит в том, что наш мир слишком стар. Ядро замедлялось на протяжении миллиардов лет. Это также проливает свет на другие факты. Возможно, поверхность планеты когда-то состояла из одного огромного соленого моря, но с годами вода терялась. Может, здесь царила жизнь, и жизнь разумная. Некоторые люди хвастались, что однажды откопают окаменелые останки праматерей Соли, другие настаивали, что никаких ископаемых обитателей на планете никогда не было и быть не может, не говоря уже о разумных существах. Кто-то до сих пор отказывался верить в скорую смерть планеты: в самом деле, имелись и другие теории, не менее достойные.

Магнитосфера лучше всего защищает от буйства солнечных лучей. Но наша для этого дела не годилась. Никак нельзя подтолкнуть ядро, проникнуть в сердце мира и Божьей рукой дать ему хороший толчок.

— Надо работать над закачиванием озона, или похожих экранирующих газов, в стратосферу, — сказала Сипос.

Традиционный ответ.

— Я говорил с ребятами, и у нас появился план, — заявил Гамар. — В конце концов, мы не обязаны закрывать весь мир, только самих себя. Почему бы не построить фильтр, огромный фильтр с километр в диаметре, и установить его на орбите над территорией Алса?

Мы, естественно, посмеялись над предложением, но Гамар, оказывается, говорил вполне серьезно. Он начал развивать свою концепцию. Щит можно сделать из кристаллов, выращенных на орбите; фильтр бы сделал солнечный свет в полдень переносимым, изменил бы температуру атмосферы и прекратил утренние и вечерние ветры. Через некоторое время философ начал злиться, видя наше непонимание великой идеи:

— Сами-то вы что можете предложить?

— Сошьем наполненное гелем одеяло и укутаем мир! — воскликнул я.

— Выроем норы и уподобимся кротам! — развеселилась Зорис.

— Бог нам поможет, — печально сказала Сипос.

После прибытия на планету атеизм начал распространяться среди алсиан с невероятной быстротой. Наверное, по большей части из-за того, что земля обетованная оказалась несовершенной. Бог не подготовил ее для нас. Конечно, вера — личное дело каждого. Многие из нас согласились на опросах назваться христианами, только чтобы «Алсу» разрешили присоединиться к флоту. Это древняя история, но изначально инициатива по проведению полета исходила от «Всемирного собора христианских церквей». Мы присоединились именно к ним, потому что ни одна из политических групп нас не принимала. С другой стороны, были и глубоко религиозные люди или хотя бы духовные. Я — один из них.

Некоторое время мы сидели молча, с той внезапной серьезностью, которая приходит при сильном опьянении. Я прижался лицом к внутренней стене щита, который мы только что построили. Снаружи шел невидимый, но ощущаемый нашими ДНК, как сказал Гамар, дождь из солнечных частичек. Я попытался представить его, нарисовать в воображении маленькие градинки или смертоносные пули, падающие тысячами на каждый миллиметр земли. Но не смог. По неведомой причине перед глазами стояли плавно опускающиеся снежинки, хлопья радиоактивности, которые кружит вьюга: белый пчелиный рой.

Солнце только всходило, что, наверное, и послужило причиной моей фантазии. Я подумал о пыли, которая спокойно лежит на земле, как снег, вместо того, чтобы мчаться сквозь горы внутрь планеты, как было на самом деле. Я представлял, как она накапливается веками — огромные потоки горячих частиц, дюны из белого палящего песка.

Позже Гамар и Сипос побрели на другой берег пруда, чтобы заняться сексом в воде. Я долго сидел в тишине рядом с Зорис. Через некоторое время начали вспоминаться наши с ней свидания на корабле, места, где мы любили друг друга. Мы боготворили уединение и искали уголки, где не было посторонних.

Я снова посмотрел на ее волосы. Лучи рассвета, профильтрованные куполом, казались абсолютно белыми; они отражались в ее черных волосах. Я потянулся, чтобы потрогать их, но Зорис отвела мою руку.

Странно: она, казалось, стала тихой и сентиментальной, медленно допивала водку с задумчивым выражением лица. Несколько секунд я наслаждался тишиной, чистотой момента. Я представлял нас в ее вселенной, в старой латинской поэме, падающими вместе, бесконечно летящими из ниоткуда в никуда. Самое большее, на что мы способны, это протягивать руку, пытаясь достать до проносящегося мимо товарища, кувыркаться в воздухе, как астронавты в невесомости, понапрасну жалея о потере гравитации.

— Хочешь, займемся любовью? — внезапно спросила Зорис.

Не дожидаясь ответа, она добавила:

— Ты все равно предложил бы.

Я пожал плечами:

— Совсем не о том думал.

Но теперь, когда она заговорила об этом, мысль начала казаться неплохой. Я воодушевился. Может, на меня повлиял не прошедший с ночи рабочий запал, энергия все еще требовала выхода. Я снова протянул руку к ее волосам, Зорис опять ее отшвырнула.

— Оставь волосы в покое! — возмутилась она.

— Я всего лишь хотел тебя приласкать, — обиделся я.

Она не ответила, только подтянулась ко мне на животе — мы сидели, скрестив ноги у края пруда — и начала целовать в губы. Мне понравилось.

Мы любили друг друга недолго, почти полностью одетые: Зорис захотела быть сверху. Но лежа, изображая твердую основу для ее движений, я чувствовал себя странно бесплотным. Как будто Зорис, опускаясь на меня снова и снова, на самом деле проваливалась сквозь мое тело. Быть может, оно и к лучшему, такое отрешение, потому что она достигла пика наслаждения дважды, пока я думал о посторонних вещах и парил в облаках, и затем еще раз вместе со мной.

Потом Зорис сразу уснула, а я лежал рядом. Может, задремал на несколько секунд, но сознание продолжало работать. Я рассматривал лицо девушки, маленькие морщинки под глазами, поры на щеках и носу. Этот момент прочно засел в памяти. Свет походил на воду, чистую и тепловатую, освежающую, как холодный душ. Вскоре я встал и вылез через маленькую дверку наружу.

Маска прикрепилась ко рту, и через пару секунд носовые фильтры заняли свое место. Воздух все еще отдавал ночной прохладой, и меня поразило, насколько быстро купол — тот самый, который мы закончили всего несколько часов назад, — начал прогреваться. Кожа приятно озябла. Я побрел к ближайшему нагромождению камней и присел там. Было глупо, конечно, находиться снаружи без надобности и тем самым увеличивать дозу радиации, которую отмечал дозиметр, болтавшийся на комбинезоне. Показания прибора проверяли каждую неделю, и превышение нормы определяло назначение на другую работу. Я бы очень не хотел получить месячный наряд на труд в замкнутом пространстве, мне нравилось быть на улице; но тогда меня заворожило солнце. Оно еще только выбиралось из-за гор.

Гигантская треугольная тень ложилась на поверхность Арадиса, где клубился хлорный туман. Розово-белый покров Истенемских гор утром казался темным. Остальные скалы, на другом берегу моря, на западе, сияли под прямыми лучами, окрашивались в оттенки белого.

Вскоре я поднялся и пошел к общежитию — скорее, чтобы скрыться от радиации, чем с какой-то определенной целью. На площадке около входа люди играли в футбол, и я повернул к гусиной ферме, все еще мечтая об уединении. Именно там Турья начинала работу по утрам.

Она рассыпала зерна для летающих птиц и заменяла воду в их кормушках. Я следил за ее работой, опираясь на недавно посаженное дерево. В теле все еще не чувствовалось усталости, скорее наоборот — ощущалась гиперактивность, возбуждение от окончания проекта до срока и от утреннего секса.

В движениях Турьи было что-то успокаивающее. Спокойствие, грация. От кормушек к воротам, затем к гусиному загону, выпустить птиц на прогулку. Они вышли, шипя и крякая по гусиному обыкновению, Турья — за ними, махая руками и крича, пытаясь заставить их двигаться быстрее.

Этих гусей создали при помощи генной инженерии. Ростом они догоняют человека, а весят и того больше, но мозги их остаются в прежнем количестве, поэтому птиц легко напугать. Стадо принялось за еду, а Турья ходила между ними, подталкивая и осматривая. Вот она заметила загноившуюся рану на ноге псевдогуся, мигом схватила огромную птицу и положила на пол. Я застыл в восхищении. Такая грациозность и такая сила. Она даже не садилась: крылья твари бились по полу, голова моталась в разные стороны, а ноги болтались в воздухе. Турья промыла рану и залепила ее пластырем.

— Ты и раньше работала с гусями? — прокричал я с другого конца двора.

Женщина не испугалась, по чему я заключил, что мой призыв отмечен, но проигнорирован. Она закончила возиться с раненым псевдогусем, посмотрела, как он, прихрамывая, пустился обратно к кормушке, потом подошла ко мне и уселась рядом.

— Это один из самых моих любимых видов работы, — заметила она. — Мне всегда нравились птицы.

— Да, птицы; птицы мне тоже нравятся, но только не гуси, — сказал я.

— Правда? — Она повернулась и сощурила глаза, приготовившись смеяться над шуткой. — Почему?

— Не знаю, может быть, из-за зубов, — ответил я. — У птиц не должно быть зубов, они предназначены для животных, а гусям только придают угрожающий вид.

Она засмеялась:

— Ты, оказывается, ригидист.

Турья имела в виду древнюю секту, которая образовалась еще до начала путешествия, группу людей, которые проповедовали что-то вроде религиозно окрашенного натурализма. Теперь название использовалось только как издевка.

Я засмеялся вместе с ней.

— Ты красивая, — заметил я, чувствуя, как тепло разливается по телу.

— А ты нет, — парировала она. — По крайней мере, не в моем вкусе. Хотя некоторым нравишься.

— Есть и такие?

— Конечно.