Помоги проекту - поделись книгой:
© Марианна Цой, Алексей Рыбин. Составление, 1997.
© Леонид Кудрявцев. Оформление, 1997.
© «Шок Records», 1997.
Все права защищены. Это издание полностью или частично не может воспроизводиться в любых формах и любыми средствами без предварительного разрешения «Шок Records Ltd»
От составителей
Предвидя неизбежные рассуждения и вопросы читателей и критиков, что явилось для нас побудительным мотивом для выпуска этой книги, мы решили дать короткие пояснения. Может быть, это звучит парадоксально, но полноценных изданий о группе КИНО и Викторе Цое до сих пор в нашей стране не было. При всем том обилии информации, которая обрушивается на читателя в наше время, все, что выходило и выходит в свет по этому поводу, является работами либо страдающими недостатком информации, либо искажающими действительное положение вещей. Кроме того, форма, в которую облекают свои произведения авторы, решившие поведать миру о Викторе, выглядит достаточно убого и несерьезно. А это, на наш взгляд, является вещью недопустимой.
Конечно, каждый волен писать и издавать то, что ему кажется нужным и важным, но плохо, когда это происходит за счет другого человека или памяти о нем.
Дело в том, что разные мелкие издания формируют у читателя определенный взгляд на жизнь и творчество Виктора и, как правило, взгляд ошибочный. Беспорядочно собранные газетные статьи, первые, что попались незадачливому составителю очередного сборника и выпущенные отдельным изданием, никогда не прольют свет на то, кем был на самом деле Цой и что он на самом деле делал. К сожалению, большинство этих статей написано людьми некомпетентными и не владеющими вопросом. Отсюда и бытующее в массах мнение, что творчество Виктора — это, де, искусство тинейджерское, подростковое и рассчитанное именно на эту категорию слушателей. Мы можем, не проводя прямых параллелей в технических вопросах, а говоря о сути, сказать, что песни Вити такие же подростковые, как и песни БИТЛЗ или романы Булгакова. Если это нравится подросткам, то совершенно не очевидно, что другим возрастным категориям это будет скучно или неинтересно.
Виктор был профессионалом в жизни. То есть относился к тому, что делает, достаточно серьезно и всегда создавал вещи, не только песни, а все, чем ни занимался, законченные и совершенные в том смысле, что в них было вложено все, чем он располагал в данный момент. А профессионализм требует и профессионального анализа или, во всяком случае, серьезного к себе отношения.
Книга «Виктор Цой», выпущенная в 1991 году в Санкт-Петербурге издательством «Новый Геликон» (авторы-составители Марианна Цой и Александр Житинский), является единственной попыткой серьезно и объективно рассказать о Викторе. И авторам это удалось. Книга сейчас стала уже библиографической редкостью, несмотря на то что напечатана была тиражом в 500 000 экземпляров — случай беспрецедентный в рок-литературе. Но именно недостатки этой книги, хорошо различимые с дистанции в шесть лет, и сделали для нас очевидной необходимость еще одного и, вероятно, последнего издания.
В 1991 году была предпринята попытка объять необъятное — собрать максимально возможное количество воспоминаний, статей, интервью, писем и репортажей о КИНО и Викторе. Большинство же газетных статей, как уже сказано выше, сейчас не вызывают у нас ничего, кроме удивления и стыда за журналистов, их писавших. Отчаянные письма фанатов КИНО тоже кажутся нам слишком личными для того, чтобы быть опубликованными, некоторые воспоминания, вошедшие в книгу, являются, в основном, воспоминаниями авторов о своей бурной молодости, а не о Вите.
Кроме того, книга, вышедшая в 1991-м году, не удовлетворяет нас чисто техническими параметрами, видом, в котором она увидела свет. Это, конечно, общая беда того времени — нестабильного, сложного, всеобщей нищеты и разрухи, в которой находилась наша страна в 91-м. Виктор же очень серьезно относился к форме, в которую облекал свои произведения, и мы попытались сделать книгу, достойную его памяти не только по содержанию, но и по всему остальному.
Сейчас можно сказать, что творчество Виктора выдержало проверку временем и что это — не просто «популярные песни», а нечто большее, что это — искусство. Многие, впрочем, и раньше это понимали. Популярность его не падает, пластинки переиздаются и расходятся с неизменным успехом, ряды поклонников КИНО пополняются год от года. Вместе с тем, многих из тех, кто был близок с Виктором и знает, как же все происходило, в каких условиях он работал, что говорил и что делал, уже нет в живых.
Мы постарались отобрать наиболее интересные воспоминания, наиболее содержательные интервью и комментарии дающие возможность читателям более объективно и в более полном объеме познакомиться с моментами творческой и личной биографии Виктора. В книгу входит множество ранее не издававшихся материалов: в первую очередь, это рассказ «Романс», написанный Витей в феврале 1987 года в знаменитой котельной «Камчатка». Публикуем мы и тексты песен, известных прежде лишь тем, кто ходил на квартирные концерты группы ГАРИН И ГИПЕРБОЛОИДЫ в 1980 — 81 годах. Все тексты мы решили расположить в алфавитном порядке, что, как нам кажется, облегчит читателю поиск интересующих его в данный момент строчек.
Публикуется повесть Марианны Цой «Точка отсчета», приоткрывающая завесу «закулисной» жизни Виктора, его бытовых проблем и трудностей, которые могли сломить многих, окажись они в таких же ситуациях. Витя — человек, сделавший себя сам, «self-made man», сейчас можно говорить о том, что кто-то ему помогал, кто-то его вытащил, но мы вас уверяем, что, не окажись рядом, например, Бориса Гребенщикова, который, действительно, очень помог Виктору в свое время, все равно Витя стал бы тем, кем стал, мы-то это знаем очень хорошо. Он мог это сделать и сделал.
Повесть А.Рыбина «Кино с самого начала» публикуется с незначительными сокращениями — мы пожертвовали философией в пользу информативности, и это не страшно, поскольку «Кино с самого начала» выходила отдельным изданием, и тот, кого интересует полный вариант книги, может его найти. Здесь же оставлено лишь то, что касается непосредственно Вити.
И главное — мы стремились не придавать книге похоронный оттенок, ибо все мы смертны, а жизнь для нас с вами все-таки продолжается, и ей надо радоваться — каждому ее дню и часу. Витя Цой очень хорошо умел это делать, и если бы он был угрюмым занудой, вряд ли его творчество было бы таким звездно (не зря он так часто смотрел в своих песнях на звезды) сверкающим.
Спасибо всем вам, кто помнит и любит Виктора.
Точка отсчета
Марианна Цой
повесть
Стремительный взлет популярности Виктора вроде бы заставляет меня начать с конца — с того времени, когда имя его стало известно очень многим. Черные дни августа 1990 года, трагедия, разыгравшаяся в Тукумсе под Ригой, нескончаемый поток писем и звонков — все это подвигло меня взяться за перо и вновь вспоминать спряжение глаголов и заковыристый синтаксис русского языка. Однако наша с Витей совместная жизнь требует диаметрально противоположной точки отсчета во времени и пространстве, когда о нем не знал никто или почти никто.
Поэтому начинаю с марта 1982 года, когда мы, собственно, и познакомились. Теперь сама по себе тема эта, затасканная бесконечными интервью, которые приходилось давать после гибели Вити, стала приобретать какое-то особое значение. Всем хотелось бы увидеть в молодом Цое черты, определившие и его популярность, и даже случившуюся трагедию. Однако начало его музыкальной карьеры, если отбросить излишнюю мнительность, присущую его бесчисленным почитателям, не имело никаких роковых предзнаменований. И хотя звезда его уже горела, разглядеть ее тогда могли очень немногие.
…В тот день мне пришлось отправиться на вечеринку к друзьям, с которыми давно не виделась. Собственно, был день рождения. Ситуация была такая. У меня был один знакомый, с которым у нас совпадают дни рождения. Он в тот год очень активно себя повел и хотел справить день рождения совместно. Я же этого не хотела, поскольку уже была, можно сказать, солидной дамой, работала в цирке заведующей цехами постановочной части и мне светило место замзавпоста. И вообще мне уже было неинтересно. Я справила день рождения так, как считала нужным дома, но он меня очень звал. Я ему сказала: «Саня, я, конечно, приду к тебе на день рождения, но только ты, пожалуйста, не афишируй, что оно еще и мое, потому что какого-то активного участия я принимать не хочу».
Дойдя по бумажке с адресом до какой-то жуткой коммуналки в центре, я увидела там своих старых знакомых, которых давно не встречала, и мне сказали, что будут еще Рыба с Цоем. Рыба — это Леша Рыбин, которого, как и Витю, я тогда не знала. «Кто такие?» — думаю. Но меня это тогда совершенно не взволновало.
Это было пятого марта… Цой вошел — подбородок вперед, уже тогда, — и говорит: «Меня зовут Витя». Потом, естественно, все напились, начался полный бардак, все сидели друг у друга на ушах, и тут мне что-то не понравилось. «У-у, какой щенок — Витя его зовут!..» И я ему взяла и написала губной помадой чуть ли не на физиономии свой телефон. С этого и началось. Цой начал звонить мне домой, я тоже начала ему звонить…
Он очень болезненно относился в то время к тому, что младше меня и что я обладаю каким-то заработком — по тем временам оглушительным (я тогда получала сто пятьдесят рублей в месяц), и что у меня есть какие-то монументальные костюмы, в которых хоть на прием иди. А он сам себе шил штаны. Очень ловко, кстати, это у него получалось. И все так текло, текло…
Очень большую роль в наших взаимоотношениях сыграл дом Майка, с которым я была давно знакома. Мы были бездомные. У Цоя в «Безъядерной зоне» есть такая фраза: «Ребенок, воспитанный жизнью за шкафом», — это про нас с ним. Потому что нам абсолютно некуда было пойти. Моя мама, при ее обаянии и теперешней дружбе со всеми музыкантами, тогда никак не могла понять, что же все-таки происходит. Ей казалось, что уже вот-вот и я буду устроена в жизни по кайфу, а тут появилось это создание, которое к тому же ни гу-гу не говорит.
У Цоя тоже была проходная комната, родители, еще тетя какая-то… В общем, безумная ситуация. Так мы и болтались. В день проходили офигенное количество километров, потому что погодные условия не всегда позволяли сидеть на лавке, и маленькая, похожая на сосиску, комнатушка Майка и Натальи, где они до сих пор живут с сыном, была единственным местом, куда можно было придти и расслабиться.
От меня тогда вообще отскакивала всякая информация о питерских музыкальных кругах. Образование на эту тему включало майковскую «Сладкую N», какой-то альбом АКВАРИУМА, не застрявший ни в голове, ни в сердце, и поход на концерт в тогда уже функционирующий рок-клуб. С концерта я сбежала после героического опуса РОССИЯН про хризантему и чертополох.
Через какое-то время, опять же где-то в гостях, у Вити в руках оказалась гитара. Помню, я испугалась — мне уже приходилось выслушивать сочинения моих разнообразных знакомых. Ничего, кроме тихого ужаса, я при этом не испытывала. Но Витю, после того как он спел своих «Бездельников» и «Солнечные дни», захотелось попросить спеть еще.
Чувство, которое я испытала, услышав его впервые, скорее можно назвать изумлением, а не восторгом. Потому что…
Потому что потому.
Короче говоря, не ожидала я от девятнадцатилетнего Цоя такой прыти!
Мне стало скучно ходить на работу. Цирк стал пахнуть плесенью. Скачки по служебной лестнице вдруг показались лишенными смысла Мне захотелось стать бездельницей.
Витя притащил аквариумский «Треугольник» и рассказал, что с помощью Боба и его друзей заканчивает записывать свой первый альбом. Это был знаменитый теперь альбом «45», в котором, кроме Вити, участвовал Рыба в качестве гитариста и многие музыканты АКВАРИУМА. Еще Рыба исполнял обязанности менеджера группы КИНО. Собственно, по тогдашнему статусу группы это ничего не означало.
Правда, именно Рыба познакомил Витю с Каспаряном, но это произошло позже, а тогда они записали первый альбом и готовились к первому концерту в рок-клубе.
Я не очень хорошо помню этот концерт. Меня удивило, что Витя совершенно не нервничал перед первым своим выходом на сцену. Только спустя некоторое время я поняла, что это не так. Просто волнение его было совершенно незаметно для посторонних.
Итак, Витя старался, Рыба очень старался, старались также помогавшие «киношникам» Дюша, Фан и БГ. На последней песне выскочил даже Майк. Но, несмотря на все старания, ничего путного не получилось. Что было — то было! Однако неприятный осадок от первой неудачи испарился довольно быстро.
В городе наступило «+ 25 — лето». Началась летняя маята. Меня опять потянуло на вступительные экзамены в «Муху», куда мне ни разу не удавалось сдать хотя бы стабильно. Я железно что-нибудь заваливала.
В то лето я уже сама не была уверена — стоит ли затевать это вновь? Но привычка оказалась сильнее, и я опять подала документы. Когда Витя об этом узнал, молчаливому его возмущению не было предела. По его мнению, было нужно, то есть просто необходимо, поехать к Черному морю и жить там в палатке. И потом, зачем поступать, если это вообще не нужно?
— Ты что, хочешь стать художницей? — спросил он так, будто я добровольно собиралась вступать в коммунистическую партию.
Я, конечно, сказала, что не хочу, — и не стала. Более того, в «Мухе» больше никогда не появлялась. Мне стало совершенно наплевать на дальнейшую мало-мальскую деятельность, и все принципы, которые казались правильными целых 23 года, улетучились как дым.
Я уже потихоньку стала помогать ему в работе и участвовать в его мытарствах. Стала что-то понимать во всей этой музыкальной кухне. Но всему этому еще только суждено было случиться, а пока мы быстренько наковыряли каких-то книжек, снесли их в «Букинист» и купили билеты на поезд.
До отъезда оставалось недели две. Рыбе удалось к тому времени «нарыть» в Москве какие-то квартирные концерты с помощью Сережи Рыженко, с которым они тогда очень дружили. О поездке мы узнали за два часа до отхода поезда. Мы заметались по квартире, собирая вещи, мой скотч-терьер Билл, обладавший сквернейшим характером, тоже ужасно занервничал и с перепугу, что его сейчас бросят навсегда, прокусил Вите руку. Пока ночью мы тряслись в жутком сидячем вагоне, рука посинела и надулась, как подушка. Несмотря на это, «квартирники» были мужественно отыграны, и мы отправились в гости к Саше Липницкому. Кстати, на одном из этих концертов Витя впервые пересекся с Густавом, однако их дружба и совместная работа начались только года через два.
Мы бодро топали в сторону Садового кольца к незнакомому и загадочному хозяину дома, о котором в питерской тусовке уже ползали самые невероятные слухи.
Липницкий тогда еще не был музыкантом группы ЗВУКИ МУ, а был этаким всеобщим меценатом, который принимал большими партиями нищих музыкантов из Питера и не только из Питера, всех кормил, поил, возил на роскошную родительскую дачу на Николиной Горе и вообще всячески ублажал. Кроме того, он был счастливым обладателем видеомагнитофона, который в те времена приравнивался к космическому кораблю.
Цой с Рыбой сыграли хозяину дома и его немногочисленным гостям, в числе которых был Артем Троицкий, коротенький концерт, а потом Липницкий засунул в магнитофон кассету с «Героями рок-н-ролла». У него было несколько музыкальных видеокассет, и мы смотрели их без остановки. Заканчивали и начинали смотреть сначала. Этот марафон продолжался двое суток, пока нас не вернули к действительности явившиеся с юга Боб с женой Людмилой — черные как негры. И тут мы вспомнили о своих билетах и помчались в Питер, откуда через неделю с двумя нашими друзьями отбыли по горячим следам Гребенщикова в Малоречку — небольшой крымский поселок, где и прожили в палатке у самого моря целый месяц.
Сейчас я просто ничего не мшу рассказать об этом путешествии, не нахожу слов, потому что по прошествии стольких лет выгорели в памяти яркие краски.
Но музыку той поры я буду слышать всегда. «Музыку волн, музыку ветра…»
Чудесные дни в Крыму подошли к концу. Питер встретил нас дождем. Я вернулась в свой цирк, а Цою предстояло распределение на работу, поскольку училище реставраторов, где он учился, выдало ему диплом резчика по дереву с обязательной двухгодичной отработкой по распределению.
В октябре мы с помощью Витиной мамы сняли комнату в двухкомнатной квартире на Московской площади. Это было первое наше собственное пристанище, куда мы, собрав пожитки, сбежали из родительских домов — сбежали, потому что очень хотели жить вместе.
Витя очень неудачно распределился в Пушкин, куда нужно было мотаться к восьми часам утра. К тому же его почему-то оформили не резчиком, а реставратором лепных потолков, а это означало, что нужно целыми днями торчать на стремянке под этими самыми потолками. С потолка, конечно же, сыпалась дореволюционная пыль, от которой у Вити трескалась кожа на пальцах. Его любимое занятие — гитара — потихоньку стало напоминать пытку. Но он все-таки играл каждый день. Пальцы кровили. Витя пошел к врачу. Ему опять «повезло». В кабинете таращили глаза штук пятнадцать молоденьких практиканток. Вместо рук у Вити стали осматривать живот и спину. Слава Богу, дальше этого дело не пошло. По поводу рук не глядя выписали какую-то мазь. Мазь тоже не помогала.
Тем не менее гитара звенела все время. И как-то раз слякотным вечером вернувшись с работы, я познакомилась с «Последним героем».
Рыба с Цоем затеяли новую запись. По чьей-то наколке они познакомились с одним театральным звукорежиссером, который из каких-то своих соображений помогал некоторым музыкантам. Разыскали барабанщика, которым оказался Валера Кириллов, впоследствии барабанщик ЗООПАРКА. Было записано несколько вещей, но что-то не сложилось. Поначалу Вите все очень нравилось, но потом он как-то быстро к этому остыл. Однако несколько вещей все же были закончены. По странному стечению обстоятельств единственная бобина с фонограммой сохранилась именно у Кириллова, с которым сразу после той записи пути разошлись.
Жизнь наша в неуютном чужом жилище протекала очень тихо. Витя маялся с реставраторством монархических потолков, а мне целыми днями приходилось довольствоваться колоссальным интеллектом цирковых артистов. Гости к нам, не в пример следующему пристанищу, забредали редко. И очень нервировало условие, заранее поставленное хозяевами, — мы должны были убраться из квартиры перед самым Новым годом.
Как-то раз из Москвы приехал Рыженко. Я помню это потому, что в тот вечер Цой шел нам новую песню. Это был «Дождь для нас».
Новый восемьдесят третий год встречали скверно. У Вити еще не зажили руки, меня донимала зубная боль. В общем-то, это плохая примета — болеть в новогоднюю ночь. Но мы в приметы тогда не верили. Однако к концу того года, который встретили болячками, пришлось поверить. Год был «моим» по восточному гороскопу и тем самым вселял надежду на какое-то везение. В результате же это было для нас самое бестолковое и нервное время с мизерными творческими результатами для Цоя. К концу года мы оба оказались в больницах, причем я чуть не загнулась. На примере «моего» года Витя стал очень осторожно относиться к «своему». Ведь он был Тигр, а в тигрином гороскопе сказано, что эти люди не часто доживают до зрелых лет.
В середине января мы переехали в другую квартиру, которую сняли на Охте. Туда приходило такое множество народа, что всех и не вспомнить. Пусть простят меня те, кого забыла.
Витя так достал своего мастера-начальника абсолютно наплевательским отношением к монархическим потолкам, что тот отпустил юного реставратора на все четыре стороны. И дальше его занесло в какой-то садово-парковый трест, где он резал скульптуру для детских площадок. Тоже не особенно усердствуя. Он тогда больше увлекался резьбой нэцке и делал их настолько мастерски, будто учился этому искусству долгие годы у восточных мастеров. Вырезанные фигурки он щедро дарил, и сейчас, приходя к старым друзьям, я вижу эти маленькие осколки памяти.
Дом, ще мы жили, стоял на проспекте Блюхера. БГ очень ловко перевел первую часть фамилии на русский, а вторую — на нецензурный. Получилось очень смешно, мы только так ее и называли. Название очень соответствовало красотам микрорайона и нашему тогдашнему достатку. Чаще всего денег в кармане не обнаруживалось.
Однако Борис Борисович с невероятной настойчивостью «нарывал» к каждым выходным пятнаху, чтобы явиться к нам в пятницу вечером, когда мы уже сидели без ног от трудовой недели, с двумя авоськами сухого, как правило, красного вина. Начинался настоящий уик-энд с пусканием пиалы по воде, с бесконечными разговорами и пением песен друг другу или тому, кто еще не спал, или вообще никому.
Борис неизменно приходил с Людмилой и еще с кем-нибудь. Частенько забредал к нам и Курехин. Тогда Капитан еще носил пальто фабрики «Большевичка» и строил бесчисленные планы. Кислорода ему не хватало точно так же, как и всем остальным, даже, может быть, в большей степени. Но 83-й год только начинался, печень от красного вина еще не болела, а перемен мы только ждали, причем совершенно не были уверены, что дождемся.
БГ тогда уже распростился с привычкой топать на работу ежедневно, что удалось не совсем просто. Он потихоньку размыкал замкнутый круг «квартирников» и «подпольных» концертов, созданный различными комитетами, работниками советской культуры и еще черт знает кем.
Витя маялся на работе, мечтая уйти в кочегары или сторожа, где работа — сутки через трое. Борис же мечтал вступить в творческий союз или профессиональное объединение, чтобы иметь официальное право не служить, а заниматься только творческой работой. Ему удалось это сделать лишь года через два.
Хотелось как-то решить проблему «литовки» текстов, которые тогда допускались к исполнению через один. Из-за безобидного Витиного «Бездельника» можно было схлопотать серьезные неприятности. Боб их уже имел, написав своего «Ангела всенародного похмелья», — крамола да и только! У нашего народа не бывает похмелья, тем более после всенародных праздников.
Короче говоря, неприятие официозом этой музыки было железное. Несчастные работники Дома самодеятельного творчества, на которых сваливалась обязанность литовать тексты, предпочитали перед «мероприятиями рок-клуба» брать больничные листы. А музыканты мечтали о таких концертах, когда слушателей в зале будет чуть больше, чем милиционеров.
Ко всему этому у Вити ничего не получалось с составом группы. Отношения с Рыбой стали натянутыми, а встречи не приносили удовольствия. Правда, уже приходил, но еще не стал родным Каспарян, рассказывал об учебе в техникуме, и они с Витей подолгу разговаривали о хорошей гитаре, которой не было ни у того, ни у другого.
Январь 83-го, как сейчас помню, выдался чересчур суровым. Наш дом так по-дурацки располагался, что добраться до него можно было только на троллейбусе.
Рядом с домом было троллейбусное кольцо — тройка, девятнадцатый и еще какой-то. И этим троллейбусам очень не нравилось ездить в двадцатиградусные морозы, во всяком случае, если они и ездили, то очень медленно. Мы жутко замерзали. У нас эти троллейбусы сидели в печенках.
Наступил февраль, а с ним знаменитая дата — тридцатилетие Севы Гаккеля. Это было 19 февраля 1983 года. Юбилей отмечался концертом в рок-клубе, где играли КИНО и АКВАРИУМ. Первая песня КИНО — ‘Троллейбус, который идет на восток".
Это был второй электрический концерт группы в ее жизни. Первый состоялся почти год назад и, как положено первому блину, вышел комом. Второй ком тоже вышел блином. Черт-те что с составом! Рыба еще не исчез, но это был, так сказать, его прощальный ужин. С перепугу или еще из каких соображений он забыл застегнуть молнию на брюках, к тому же очень активно двигался по сцене, видимо, решив стать шоуменом. Юрик Каспарян с остекленевшим взглядом и одеревеневшими ногами терзал свою "Музиму", а рядом стоял какой-то его приятель, который почему-то решил, что он бас-гитарист. С таким же успехом это могла сделать я или первый попавшийся водопроводчик. Я уже не помню — кто там был на барабанах, помню только, что весь состав на сцене Цою не помогал, а ужасно мешал, и, несмотря на все Витины старания, ничего хорошего не получилось.
Слава Богу, что уже год как существовал альбом "45", иначе не миновать Цою насмешливых реплик из публики или даже "подарков" в вице всяких предметов, летящих на сцену.
У Вити совершенно не было опыта концертной работы, к тому же совсем не на пользу пошло соседство с АКВАРИУМОМ. Цой сделал из этого выводы и вновь допустил подобное соседство уже много позже, когда совершенно был уверен в себе.
После концерта мы с ним немного погоревали и пошли на банкет, который принял необычный размах в силу того, что герой дня Сева сторожил тогда какой-то техникум, и гости повалили прямо туда. Это мероприятие сложилось для нас много удачней, а разнообразные слухи о вечеринке еще долго ползали по питерской музыкальной тусовке.
В марте мне нужно было сдавать новую цирковую программу к весенним школьным каникулам. На мне "висели" декорации и костюмы. Времени, как всегда, было в обрез. Народный артист СССР Олег Константинович Попов, придумавший всю эту белиберду, обещал снять живьем кожу с нашей постановочной части. Мы работали по восемнадцать часов в сутки, засыпали на ходу, а Витя зверел от одиночества в нашей комнатушке на Блюхера.
"Но акробаты под куполом цирка не слышат прибой", — и Цой наказал их за это. Я уволилась.
Поделиться книгой: