Без переводчика

— Мы не туда. Но немного подвезем.

Турист садится.

— Вы учащийся? — спрашиваю я.

— Да, десятого класса, из Готвальдова.

— Ого! Порядочно! И все так, на перекладных?

— Да. Добрые люди везде есть. Спасибо вам.

Из Шпиндлерува Млина — главного центра туризма в Крконоше — он направится к Праховским скалам. Задрав голову, он будет глядеть на огромные известняковые столбы, которые торчат словно пни сказочных деревьев-великанов. Высоко над лесом вздымаются эти скалы. Конечно, он побывает и на горе Снежка. Высота ее — тысяча шестьсот три метра. Это самая высокая точка на всем Чешском массиве. Туда можно подняться в висячем вагончике канатной дороги, но наш пассажир, конечно, пойдет пешком. Правда, никакой доблести в таком восхождении нет, и совершают его главным образом для того, чтобы насладиться видом на Крконоше.

— Смотришь оттуда — точно зеленое море кругом, а ты на каменном островке.

Далеко под нами, в зеленой ямке, между гор, крохотный, прямо игрушечный городок. Это Яблонец. С волнением я гляжу на красные крыши, в середине совсем слившиеся. Здесь один из центров чешского стекла.

Вблизи Яблонец не так уж мал — в нем есть и четырех-, пятиэтажные дома, и даже миниатюрный трамвай. Город славится лишь одним — изделиями из стекла. Старая специальность! В средние века на Козаковой горе, недалеко отсюда, нашли залежи самоцветов и начали мастерить гранатовые колечки и браслеты, а затем с той же сноровкой — украшения из стекла. «Неправо о вещах те думают, Шувалов, которые стекло чтут ниже минералов», — писал М. В. Ломоносов в своей поэме о стекле. Эти строки я вспомнил, когда мы вошли в цех фабрики народного подника, то есть предприятия, «Яблонэкс».

Стекло, сверкающее, как золото и серебро, стекло с жилками мрамора, стекло, пылающее рубином, яхонтом, искрящееся чистой капелькой бриллианта, стекло в тысячах превращений! Вот темный овал, на котором четко выделяется матовый рельеф — античная головка девушки. Неужели это не настоящая камея, а тоже стекло? Да, стекло. А эти бусы из жемчуга? Тоже стекло! А те, каменно-тяжелые, словно из зеленого оникса? Стекло! Всюду только стекло. Яблонецкие мастера сделают из стекла все, что хотите: они волшебники.

Десятки художников готовят эскизы новых изделий — бус, брошек, ожерелий, браслетов, заколок, клипсов, украшений для шляпок, для верхней одежды, для индийского сари, для арабской чалмы, для мексиканской мантильи: ведь Яблонец работает на весь мир.

Мы видели хранилище образцов — большие комнаты со стеллажами и картонными ящиками. Это главная сокровищница фабрики, здесь множество вещиц-эталонов и каждую можно по желанию заказчика размножить в каком угодно количестве. Продукция — так называемая бижутерия — поражает не только разнообразием, вкусом, но и дешевизной. В Чехословакии вообще умеют делать вещи хорошо, красиво и дешево, и пример Яблонца, пожалуй, особенно показателен в этом отношении. Секрет в том, что современная техника сочетается здесь с искусством мастера. Опытный мастер, обладающий глазом и душой художника, выполняет окончательную сборку какого-нибудь пучка ромашек, лежащего на подкове.

Сборке же предшествует работа многих, иногда изумительных по сложности и «ловкости» машин, которые автоматически в массовых размерах готовят детали.

Мы не видели еще стеклянных ваз, графинов, бокалов, то есть того, что издавна носит название богемского хрусталя. Это специальность другого городка — Железни-Брода. Такой же краснокрыший, похожий на семейство грибков, он славится безделушками, выдуваемыми из стекла, и хрусталем. Фабрика скромна, не примечательна ни масштабами, ни оборудованием.

В цех приносят ящики с посудой, — то бокалы и вазы из стекла, сделанного по особому рецепту, но гладкие, тусклые — словом, самого обыкновенного вида. Девушка с льняными волосами, в синем халате макает в эмалевую краску кисть и проводит по стеклу белые полосы. Вот здесь надо наносить борозды. Плечистый рыжеватый юноша, тоже в халате, берет обеими руками вазу и приближает к крутящемуся карборундовому кругу. Стекло и минерал соприкасаются с мягким, шуршащим свистом. Нужно очень умело держать стекло, подставляя его шлифующему лезвию, очень точно рассчитать движения, чтобы борозда не ушла дальше указанного краской маршрута, не углубилась чрезмерно, не расколола вазу. И наступает чудесное преображение стекла. В широкие окна цеха смотрит жаркий полдень, и новорожденная ваза горит, словно радуясь солнцу, играет синими, красными, желтыми огоньками. Коснитесь ее — она ответит певучим звоном, который долго будет висеть в воздухе. Теперь стекло трудно отличить от хрусталя. Это и есть так называемый богемский хрусталь.

На десять — пятнадцать километров вокруг Железни-Брода и Яблонца простирается край стекла. Почти в каждой деревне работают со стеклом. Это местный подсобный промысел земледельца, лесоруба. Фабрика не убила кустарного производства, а вобрала его в себя. Сельские мастера — это в сущности рабочие, получающие работу на дом. Они заняты либо сборкой украшений, либо подготовкой металлических каркасов, а то и выдувают стекло в артельных мастерских. Словом, кустарям поручаются отдельные операции, не требующие заводского, машинного труда.

Не так давно мастера стекла создали новый жанр — скульптурный. На опытном заводе стекло выливают в большие формы, как гипс или бронзу. Самое сложное — охладить стекло и вынуть его из формы без повреждений. Сотни опытов окончились неудачей, но это не остановило скульпторов. Теперь техника отливки крупных, в рост человека, изваяний уже освоена. Театры, клубы заказывают статуи, барельефы из стекла.

Если бы статистики подсчитали потребление стекла в разных странах мира, то мы, наверное, увидели бы на одном из первых мест Чехословакию.

День мы закончили на Снежке, голой, каменистой пирамидой возвышающейся над лесами. Юный турист, наш утренний пассажир, был прав: человек, стоящий на вершине, чувствует себя на островке среди волн зеленого моря. Ветер колышет кроны, шум хвойных чащ, кажется, долетает сюда, и в нем слышится поступь великана Крконоша — хозяина гор.

В судетских лесах

Мы углубились в леса.

До сих пор, на равнинах, нам попадались лишь кусочки леса — небольшие, кругом опаханные, чистые, как парк, без валежника, без сухостоя, насквозь пронизанные солнцем. Здесь же, в горах, раскинулось подлинное лесное царство. Вяз, липа, граб, осина, выше — ель, сосна. Сказка населила лес гномами — маленькими умными существами, живущими в норах, под корнями. Гномы научили людей делать стекло, гнать смолу, плавить железо.

Наука — ей нет дела до сказок — насчитывает здесь десятки видов птиц, множество диких животных: зайцев, кроликов, серн, муфлонов, ланей, лисиц, барсуков. Кое-где встречаются кабан и волк.

Всех этих жителей леса перечислил мне директор здешнего лесного хозяйства, бывший партизан. Во время войны он был ранен в ногу и теперь хромал, однако это не мешает ему быть страстным охотником. С ним я коротал вечер и узнал от него много интересного о лесе.

Оказывается, в некоторых городках Северной Чехии и теперь еще открытие охотничьего сезона отмечается народным праздником. На площади собирается митинг, звучит роговой оркестр — музыка, почти исчезнувшая в Европе, — и под эти звуки, под возгласы «Лову удача!» стрелки углубляются в чащу. Здесь можно встретить охотника в зеленой шляпе с кисточкой, словно сошедшего со старинной гравюры.

В Чехии хранят эти традиции, нежно любят свой лес. Теперь леса покрывают около трети территории Чехословакии, а раньше их было значительно больше. За последние сто лет хищнического хозяйства капиталистов площадь лесов уменьшилась вдвое, отчего участились засухи, мелководней стали реки. Большой урон лесам причинила воина: на деревьях, поврежденных орудийным огнем, развились жучки, перешли на здоровые деревья, и целый горный хребет, смотришь, из зеленого становится серым, — стоит на нем мертвый лес, без листьев, без птичьего гомона. Понятен поэтому смысл «недель леса» и «месячников леса», проводимых по всей стране. Многие учреждения соревнуются между собой, кто больше посадит деревьев. Прежние хозяева Чехословакии уничтожили лес на равнинах, а народная власть возвращает его на земли Средней Чехии и Моравии и тем создает оборону против засух.

Почетным человеком в стране стал лесоруб, придумавший инструмент для сбора еловых шишек. Это приспособление похоже на сачок, снабженный своего рода щипцами. Зачем шишки? Очень нужны! Они дают семена для питомников. Больше, больше нужно деревьев!

Промышленность все больше потребляет древесины. Сколько ее уходит на крепления в шахтах, на строительные леса, на изготовление целлюлозы, на коттеджи, наконец, на экспорт в такие бедные лесом страны, как Германская Демократическая Республика, Венгрия! Специально на бук предъявляют требования фабрики гнутой мебели: ведь именно в Чехии развилась выделка так называемых венских стульев, столиков, кресел, качалок. Буковые брусья размягчаются паром, потом руки машин сгибают их и держат до тех пор, пока дерево не примет нужную форму.

Древесина идет на карандаши, на спички, на спортивное оборудование. В последнем большая надобность! Ведь едва ли не в каждом городишке есть публичный гимнастический зал.

К северо-западным воротам

Чехословакии

Мы едем вдоль берега Лабы. Наш путь лежит на северо-запад. Лес взбирается на холмы, которые становятся все выше. Это уже горы, конусовидные, островерхие. Все вокруг напоминает пейзаж, сделанный с нарочитой красивостью художником-самоучкой.

Мы приближаемся к чешскому пограничью. Этот край переживает могучий промышленный расцвет. В небывалых размерах идет добыча в буроугольном бассейне у города Моста. Там работают, соревнуясь, стальные гиганты: многоковшовые экскаваторы из Пльзеня и шагающие экскаваторы советского типа. На карьере почти не видно людей. Одна машина, снимающая «вскрышу» — верхний слой почвы, прикрывающий пласт угля, — заменяет тысячи рабочих. Земля относится транспортерами в сторону, образуются огромные искусственные холмы, а гигант движется по рельсам дальше. Обнажился уголь — челюсти экскаваторов вгрызаются в него, захватывают, несут и разжимаются над вагоном. Каждые двадцать минут от такого механического великана-шахтера отходит груженный углем поезд.

Изменился и сам город Мост. Он разросся, вобрал в себя кольцо новых пригородов. Это уже «Большой Мост». Однако Мостецкий бассейн в стороне от нашего маршрута.

Лаба, вдоль которой бежит шоссе, шире и спокойнее Влтавы. В ней отражаются горы, подступающие к самой воде, завод, дымящий в устье ущелья, пристани. Отражения неподвижны и словно впечатаны в воду летней жарой. Миновали Усти — довольно большой город, вытянувшийся вдоль берега. Дальше, до самого Дечина, наша «восьмичка» катится по почти непрерывной улице селений и городков, затененных фруктовыми садами.

У Дечина горы еще теснее сжимают Лабу. Высоко над водой, как над пропастью, перекинут мост, по нему бежит желтый троллейбус. Город раскинут по холмам. Над всеми зданиями возвышается старый замок на скалистом берегу.

На главной улице, начинающейся от моста, Паличек делает остановку и покупает сувенир. Это маленький кожаный спасательный круг с надписью «Дечин».

Мы идем на пристань. Причалы, шеренги кранов, чистенькие катера, белый султан дыма над пароходной трубой, чайки, запах смолы и воды, родной для того, кто вырос на большой реке. Здесь суда принимают экспортный груз. Отсюда они идут в Германскую Демократическую Республику и дальше — в Гамбург, к морю. «Прага» только что вернулась оттуда, из ее трюма кран поднимает мешок с какао-бобами… Выгрузка какао закапчивается. Что же примет «Прага» в свободные трюмы?

Вот дожидаются погрузки тракторы «Зетор». На состязаниях в Индии эта марка победила американскую. Тракторам обеих марок дали равные куски поля, полтора часа времени. Чехословацкий трактор кончил работу на двадцать минут раньше.

На очереди и красно-зеленые мотоциклы «Ява». Этот пражский завод работал и до войны, но по заграничным чертежам, под руководством специалистов-иностранцев. Славу мотоциклы приобрели только после войны. У них интересная история. Представьте себе авторемонтную мастерскую в столице при оккупантах, группу чехов-конструкторов, которые строят модель отечественного мотоцикла. То, что они делают, не различить среди других заказов, среди многих мотоциклов, автомашин разных систем, скопившихся в мастерской. Затем под видом загородной прогулки испытания модели. Доделки, поправки, масса хитростей, чтобы отвести глаза гитлеровцам… Так рождалась нынешняя «Ява», исколесившая огромные пространства в Европе, Африке, Азии.

Ждут погрузки ящики с запасными частями. Адрес — Египет, Каир. Там, у оазиса, среди пальм, здание насосной станции, оборудованное Чехословакией. Договора на постройку добивались частные фирмы Англии, Америки, Швеции, Швейцарии, Франции, но выиграли конкурс чешские инженеры. Их проект был признан лучшим. Станция гонит воду в оросительные каналы.

Все оживленнее становится в Дечине. Все больше грузов идет за рубеж. Множество государств торгуют с Чехословакией. Можно долго ходить по причалам и без конца разглядывать ящики, тюки, мешки, бочки. Франция покупает у чехов пиво, стекло, продает им ткани, лекарства, вина, то есть как раз то, что ей особенно важно вывезти за границу.

Пароход «Прага» грузится сахаром. Назначение — ГДР, город Дессау. Наш спутник капитан порта напоминает штурману с «Праги», молодому человеку, старающемуся говорить басом:

— У Дессау фарватер трудный. Смотри в оба!

Спускается вечер. Светло-синяя Лаба темнеет. В порту зажигается ожерелье огней, а в ущелье, где исчезает река, пылает электросварка: там ставят новые причалы.

Идем на товарную станцию Дечин. Низенький черноусый составитель поездов бегает по путям, формируя состав из французских, немецких, датских, швейцарских, болгарских вагонов. Поезд отправляют не обычный, а тяжеловесный, или «тяжкотоннажный», как здесь говорят. Машинист стоит у паровоза, раскуривая трубку. У него вид полководца, готового в поход. Улыбаясь, он сообщает:

— Две тысячи триста тонн сегодня. Только вот, — ®: он вынимает часы-луковицу, показывающие, кажется, даже фазы луны, — не опоздать бы…

— Минуту, Франтишек! — кричит, проносясь мимо, усатый составитель. — Сейчас поедешь.

— Вилли и минуту запишет, — ворчит машинист.

Начальник соседней немецкой станции, именуемый по-свойски Вилли, действительно ничего не простит, все запишет. Казалось бы, какое, собственно, дело этому пожилому немцу, контуженному на войне, до того, как чехи соблюдают расписание и на сколько процентов выполнил норму чешский машинист-тяжеловесник? Никто, однако, не удивляется. Уже давно две станции, разделенные границей, заключили договор на соревнование. На полотнище флажка вышили два слова: чешское «мир» и немецкое «фриден». Каждый месяц в Бад-Шандау подводят итоги, победителям вручают флаг. Вдумаемся в это событие. В центре Европы, на границе двух государств, некогда враждебных, сложились совершенно новые отношения между народами.

— Зимой немцы нас здорово выручили, — говорит машинист, пряча в карман трубку, — Тут, в горах, пурга разыгралась, дед Крконош взбесился и давай пути заносить. У нас пробка, не успеваем отправлять поезда. Переправили часть вагонов на немецкую сторону, там немцы за нас собирали составы и дальше гнали. Спасибо им. Ну, пора.

Он забирается на паровоз, машет нам рукой и скрывается в облаке пара.

Свисток. Длинной вереницей проходят вагоны — французские, болгарские, датские… А составители уже хлопочут на другом пути: через шестнадцать минут должен отойти следующий поезд. Ни днем ни ночью не умолкает Дечин — северо-западные ворота Чехословакии. Он трудится во имя дружбы наций, во имя мира.

В сердце Моравии

Спидометр нашей «восьмички» насчитал уже около четырех тысяч километров. Теперь — на восток! Это будет наш самый длинный маршрут в Чехословакии. Он приведет нас в Моравию, а затем в Словакию.

Что такое Моравия? Административное целое? Географическая область? Территория, населенная какой-нибудь народностью, отличной от чехов? Я многих спрашивал об этом. Отвечали по-разному, но если подвести итог всем ответам, то выходило ни то, ни другое, ни третье. Прежде, при австрийских императорах, существовало княжество Моравия с наместником, сидевшим в брненском кремле — Шпильберге. А задолго до этого, тысячу лет назад, здесь жило славянское племя моравов. Потом моравы и чехи перемешались, составили одну нацию. Однако путник, въезжающий в Моравию, замечает что-то иное и в облике селений, и в говоре жителей.

Паличек сказал:

— Помните того товарища… Ну, который сел к нам в машину, и мы через пять минут знали, кто он такой и ради чего живет на свете. Вот такие они, мораване.

— А точнее? — спросил я, — Что же это такое — Моравия?

— Н-но… Восточная часть Чехии, историческая область.

Разговор на этом прервался, так как «восьмичка» взмыла на пригорок, и мы увидели Брно.

Брно — большой город с трехсоттысячным населением. Что-то в нем напоминает Прагу. Что? Собор с двумя готическими вышками, как у храма Витта? Холм с замком Шпильберг? Но конечно, здесь далеко не столько холмов и башен, не видно реки, прорезающей город. Узенькая речушка, правда, есть, но она останавливает на себе внимание лишь за чертой города, там, где ее воды разлились у плотины электростанции. Застроен Брно тесно, пяти-, шестиэтажными домами. Не очень щедро отведено в нем место для зелени. Всего гуще она вокруг Шпильберга, — то бульвары, разбитые на месте укреплений, некогда опоясывавших кремль. Зато привольно, наверно, в ближайших окрестностях Брно среди округлых, плавных холмов, темнеющих на фоне синего неба.

Что способствовало появлению здесь такого крупного города, города, занимающего второе место после Праги по числу жителей и по размерам промышленного производства?

Его промышленность питали угольные шахты Росице и Ославани, нефть Годонина. В Брно сходятся дороги с севера — из угольно-металлургической Остравы — и с юга Моравии, где сейчас зреют пшеница и виноград. Но теперь, и только теперь, используются все возможности для развития города, промышленность которого стала подлинно универсальной. В Брно делают те самые тракторы «Зетор», которые победили в состязании тракторы американской фирмы, в Брно строят дизели, турбины, станки и вагоны, делают ткани, мебель, обувь.

Второе место после Праги Брно занимает и в смысле культуры: здесь есть университет, много институтов, консерватория, оперный театр.

Улицы Брно, немного более узкие, чем пражские, с универмагами меньших размеров, все-таки во всем словно стараются подражать столичным сестрам. Но делают они это без желчной зависти, а с чистосердечной, веселой непринужденностью. Да, я говорю об улицах. Разве не чувствуешь тут, в гуще толпы, характера народа, лица города, им сотворенного?!

День хмурится, набегают тучки, неся легкие сетки дождя, но кажется, здесь теплее, чем в Праге. В городе чувствуется уже веяние юга.

Я подумал об этом еще раз уже за пределами Брно, когда показались — впервые за время наших поездок — поля кукурузы. Холмов уже нет, местность полого-волнистая.

Полчаса хода, — и вот перед нами поле, отмеченное в истории зловещей славой.

Оно похоже на гигантскую раскрытую книгу. Борозда речушки делит ее надвое, от нее в обе стороны расходятся, как страницы, выгнутые плоскости, сейчас золотые от спеющих хлебов. Пахари находят здесь солдатские пряжки, монеты времен Александра I и Наполеона; иногда натыкаются на погнутые, поржавевшие штыки. Много таких находок в музее у города Славков, некогда известного под названием Аустерлиц.

В то время Брно назывался Брюнйом, Зноймо — Цнаймом. Земля чехов была игрушкой для императоров, избравших ее полем сражения. У народа крепкая память, до сих пор в здешних селениях солдат Наполеона вспоминают как захватчиков. Недалеко от Славкова было восстание против французов, обобравших крестьян до последнего зерна. По-иному говорят о русских войсках, о славных полках Суворова, побывавших в Чехии перед этим. Еще тогда простые люди двух братских народов сблизились, соединились сердцами.

Сражение 1805 года было не последним на Аустерлицком поле. В 1945 году советские воины разгромили здесь гитлеровцев и открыли себе дорогу в Брно.

На поле двух битв недавно насыпан холм. Это Курган Мира. Мы шли к нему по скошенной траве. Паличек молчал. Вдруг он повернулся ко мне.

— Мы что-то должны сделать, — сказал он. — Мы не можем уйти так… Просим вас, возьмем по горсти земли…

Я понял. Молча мы рвали дерн, влажный от только что прошедшего короткого дождя, потом отнесли комки на холм.

По Южной Моравии

Дорога, обсаженная высокими тополями, вела нас на юг. Спокойно, отражая синее небо, текла река Морава; раскидистые, с пышной кроной деревья дрожали в мареве. Холмы уходили назад, ширилась равнина, сияющая на солнце той сочной изумрудной зеленью, какой так радует Южная Моравия.

Благодатный, теплый край! Нигде в Чехословакии не бывает так много ясных дней. Средняя годовая температура здесь — плюс десять по Цельсию.

На полях кукуруза чередуется с пшеницей, сахарной свеклой.

Все короче становятся тени тополей, пересекающие разогретый асфальт. Сопровождаемые гоготом гусей, мы проезжаем деревню. Дома низкие, одноэтажные, без мезонинов, к улице они обращены своими длинными боками и образуют две сплошных стены — справа и слева от дороги. Такая застройка характерна для всех деревень Юго-Восточной Европы; как полагают, она облегчала защиту от частых нашествий турок. Деревня выглядела бы уныло, если бы ряды домов были одноцветными. Редкий фасад выбелен целиком. Чаще всего он напоминает двухцветный флаг, причем верхняя половина фасада сохраняет белизну, а нижняя — синяя, зеленая, розовая или желтая.

Хозяева, кажется, гордятся яркой пестротой домов и не хотят никаких других украшений. Палисадников почти не видно, зелени на улице мало. Сады, как и сараи, и скотные дворы, — за стеной домов, на задворках.

За деревней пыхтит экскаватор. Роют пруд. Это одно из средств борьбы с засухой, применяемых народной властью. В некоторых местах прокладываются оросительные каналы. Поднимаются шеренги деревьев — преграды на пути сухих ветров, дующих с юго-востока.

Но вот на том же изумрудном поле показывается цепочка нефтяных вышек. Легкие, ажурные, как бы рождающиеся из дымки, темнеющей на горизонте, они стоят среди пашен, на окраине деревни, на лугу, у ручья или в куще крепких, тенистых дубов. Насосы автоматически выкачивают нефть, людей почти не видно. Легкие, кружевные вышки входят в сельский пейзаж мягко, почти не нарушая его.

Отстраивается, раздается вширь центр нефтяного района — равнинный городок Годонин.

Дорога-аллея привела нас в Микулов. Крохотный городок, облепивший холм, можно обойти за полчаса. Мы завершили прогулку в старом замке, торчащем на самой вершине. Бродили по увитым плющом лестницам, висящим над узким двориком, спускались в подвал, где туристам показывают самую большую в Европе бочку. Сделал ее чешский мастер три столетия назад. Сквозь нее свободно проедет паровоз. У графа было много крестьян, вносивших долю урожая с виноградников, и бочка осенью наполнялась вся.

Отдохнув, мы объезжаем окрестности Микулова. Минуем деревни, вытянутые в одну длинную улицу; они пс такие чистые, как на севере, но согреты красками юга. В садах розовеют персики, за околицей роняет белые лепестки табак, наливаются арбузы, краснеет перец.

Из Микулова мы взяли курс на Зноймо. Дорога плавно пошла на подъем. Река Дие — узкий, извилистый приток Моравы — все чаще пропадала в тени отвесного утеса. И вот на высоком берегу, над окружающими виноградниками, мы увидели старинный, многобашенный город.

Начали мы осмотр с знаменитой часовни, расписанной внутри чешским художником XII века. Редкостные фрески были долгое время залеплены, забиты. Ученые с большим трудом отчистили их. И на стене ожила народная легенда. Вот послы княгини Либуше сватают ей Пшемысла. Племя не хочет подчиниться женщине, требует, чтобы властвовал мужчина. Пшемысл стоит на пашне, у плуга, он просто земледелец подобно русскому богатырю Микуле Селяниновичу. Он соглашается стать князем, но берет с собой в Прагу лыковые лапти. Пусть они висят во дворце, оберегают Пшемысла и его потомков от спеси. Ведь все люди равны!

Вторая достопримечательность Зноймо — громоотвод. Мачтой торчит он в городском сквере, точная копия «блескосвода», который был сооружен здесь в 1754 году. Совершил этот подвиг ученый-ксендз Прокоп Дивиш, посвятивший свою жизнь более изучению электричества, чем богословию, отважно восставший против мракобесия. В засушливый год толпа ворвалась к Ди-вишу и разрушила «блескосвод». Как уверяли церковники, он «гневил бога» и «отгонял дождь».

Потом мы побывали на консервном заводе, где перерабатывается богатая продукция местных садов и огородов. Славу городу Зноймо принесли, однако, не компот из персиков, не абрикосовое варенье, а… огурцы. Да, обыкновенные огурцы. Впрочем, их нельзя считать обычными. Рецепты маринадов передавались в семье заводчика от отца к сыну, ревниво оберегались от конкурентов. Знойменские огурцы известны не только во всей стране, но и за границей.

— Огурцы роскошные, — хвалил Паличек за ужином. — Огромная еда! Но погодите, погодите! Что вы скажете о пирожных!

Я взял облитый шоколадом холмик, откусил и… Описать мои ощущения невозможно. Через минуту у всех нас были коричневые от шоколада пальцы, а наши лица, тоже вымазанные шоколадом, блаженно и бессмысленно улыбались. Голос Паличека доносился откуда-то издалека.

— Изобрел эти пирожные один повар. Хозяин ресторана прибавил ему заработок и велел молчать. Возмутительно! Как нерасторопны наши органы общественного питания! В Праге до сих пор нет таких пирожных!

Мы провели ночь в гостинице, а на другой день около полудня увидели ярко раскрашенные ворота Стражнице.

На празднике в Стражнице

Ворота были деревянные, декоративные, их поставили по случаю фестиваля, украсили гирляндами цветов и лентами. Надпись над перекладиной гласила: «Открывайтесь, стражницкие ворота!» Это строка из народной песни.

Ворота широко открыты. Но сперва, прежде чем мы въедем, несколько слов о Стражнице и о здешнем крае. Мы находимся в Моравском Словацко — так называется эта южная оконечность Моравии у стыка со Словакией. Известная по всей стране пословица: «Чех родился со скрипкой» — здесь имеет особую силу. Стражнице — признанный центр Словацко, подлинная сокровищница народного творчества.

Под осень, когда заканчивается уборка пшеницы и кукурузы, здесь, по древнему славянскому обычаю, бытующему всюду в Чехословакии, устраивают «дожинки» — традиционный праздник урожая. И можно сказать с уверенностью: нигде так пышно не убирают лентами последний, «дожиночный», сноп, сплетенный наподобие кренделя, нигде не поют таких песен, как здесь, во время торжественной процессии со снопом и при его вручении. Со строжайшей точностью будет произнесено старинное приветствие вручающего: «Желаю вам много хлеба, много богатства и счастья в этом году и в будущем». Правда, жизнь изменилась — «дожинки» созывает не помещик, не кулак, а «дружство», принимает сноп председатель «дружства», но обычай остается, приобретая новый смысл.

Позже, в сентябре, начало сбора винограда отмечается праздником «винобрани». В иных местах дело ограничивается митингом, выступлением плясунов, хора, и только в Стражнице это торжество справляют, как заведено исстари. На площади на перекладинах протягиваются срезанные лозы с гроздьями. Рвать еще нельзя: «гора» — так именуется в фольклоре виноградник — еще «закрыта». Шустрая молодежь подбирается к лозам, но пойманный с поличным платит «штраф» — он должен спеть что-нибудь или сплясать. Потом по знаку старейшины «гора» открывается. Виноград созрел. Звучит обрядовая песня. На площади пляшут, пьют вино прошлогоднего урожая, выставленное в ларьках.

Праздник, начинающийся сегодня, не связан с сельскохозяйственным календарем, но тоже уходит корнями в прошлое. По преданию, еще в средние века каждое лето между сенокосом и жатвой здесь устраивали гулянье. Но никогда не было в Стражнице такого веселого, пышного праздника, как теперь, при народной власти. На фестиваль собирается до сорока тысяч человек и более.