Помоги проекту - поделись книгой:
Что можно сказать об этой женщине, подводя итоги ее жизни? Приведем здесь высказывание одного из самых авторитетных мемуаристов эпохи короля-солнце, герцога Сен-Симона: «Она была наилучшей и наибезумнейшей из мазаринеток».
Супруга короля-солнце
Как уже было сказано выше, 9 июня 1660 года король Людовик ХIV вступил в брак с испанской инфантой Марией-Терезией.
– Зять-красавец! – с одобрением изрек король, увидев молодого человека в первый раз. Испанские придворные и французские сторонники этого брака вовсю воспевали красоту и ум инфанты, а потому следует остановиться на том, что получила Франция в лице шестнадцатилетней принцессы.
Роста она было небольшого (существует также подозрение, что его сильно увеличивали туфли на высокой платформе), телосложения правильного, со склонностью к полноте, кожа лица и рук, практически не видевших солнца, ничего не скажешь, белоснежная (напомним, немалое преимущество в семнадцатом веке), волосы имела льняные, лицо – круглое, с несколько одутловатыми щеками, глаза – голубые, но небольшие, ротик алый, зубы, увы, были испорчены чрезмерным употреблением горячего шоколада с корицей и сахаром, каковые в колониальной владычице Испании имелись в изобилии. Что же касается ума, то назвать его иначе, как «умишком», жалким, наивным и совершенно ребяческим, не представляется возможным.
Удивляться здесь совершенно нечему, если принять во внимание условия, в которых воспитывалась Мария-Терезия. Известно, что при испанском дворе царил строжайший этикет, совершенно лишавший высокородных девушек какой бы то ни было возможности для развития. Единственным мужчиной, с которым принцесса имела право разговаривать до своей свадьбы, был ее отец, король Филипп IV, жестоко страдавший от депрессии. Мать Марии-Терезии, королева Елизавета Французская (1602–1644), сестра Людовика ХIII, живая привлекательная особа, умерла, когда дочери было всего 6 лет. Девочка росла среди фрейлин, карликов, любимых домашних животных, образованием ее руководили священнослужители.
Мать принцессы, родившая девятерых детей, семеро из которых умерли во младенчестве, страстно желала, чтобы Мария-Терезия вышла замуж за французского принца. Она рассказывала дочери о красоте и утонченности французского двора, о любезных изящных кавалерах и прекрасных разодетых дамах, проводивших время в сплошных развлечениях, и эти рассказы навсегда запечатлелись в памяти девочки. Мария-Терезия грезила во сне и наяву о прекрасном принце, его образ наполнял ее девичьи грезы, и когда этот принц, наконец, явился пред ее очами, он оказался еще прекраснее, чем самые смелые мечтания.
Мария-Терезия пришла в восторг от предстоящего замужества, ибо свекровью ее становилась родная тетка, Анна Австрийская, и девушка при первой же встрече поклялась ей, что будет во всем слушаться ее. Впоследствии Анна Австрийская, которая ни в чем не могла упрекнуть свою невестку, сильно разочаровалась в ней. Невзирая на то что ее отец, король Филипп IV, был одним из величайших меценатов и знатоков искусства своего времени, крупнейшим коллекционером, составившим собрание из восьми сотен первоклассных картин, дочь его проявляла полное равнодушие к искусству. Если Анна Австрийская впитала в себя все лучшее из обеих культур, ее невестка не проявляла ни малейшего желания проникнуться духом цивилизации, царившим при французском дворе. Частично это зависело опять-таки от ее воспитания. Хотя вопрос о замужестве инфанты был решен чуть ли не за год до свадьбы, никому в голову при испанском дворе не пришла мысль обучить ее французскому языку. Естественно, она разговаривала только по-испански, а поскольку на испанском разговаривали фрейлины королевы-матери и сам Людовик, до дня своей смерти королева так полностью и не освоила французский язык. Мария-Терезия изъяснялась с ужасающим акцентом и плохо понимала французский говор, не говоря уже об изысканных остротах, виртуозной игре слов, оборотах речи филигранной отделки и прочих тонкостях, в которых буквально состязались друг с другом придворные. Отсюда она не могла задавать тон на светских собраниях, где присутствовал цвет двора, и до поры до времени предпочитала пребывать в тени Анны Австрийской, в совершенстве освоившей ремесло королевы. Не такая супруга нужна была Луи, придававшему огромное значение внешней, представительской стороне королевской власти. Участие во всяческих торжественных церемониях, как религиозного (например, пасхальный ритуал омовения ног нескольким бедным женщинам), так и светского характера, было Марии-Терезии в тягость, и она под всяческими предлогами уклонялась от них. Одним из таких предлогов стала ее набожность. Королева находила у себя множество пустяковых грехов и прилагала немалые силы к тому, чтобы искупить их. Большая часть ее времени была заполнена чтением священных книг, вознесением молитв, благотворительностью, украшением алтарей. Но самым главным занятием было поклонение своему обожаемому супругу, в которого она была по уши влюблена.
Как только инфанта вступила на французскую землю, судьба ее испанской свиты была предрешена: за исключением духовника, первой камеристки, преданной душой и телом своей хозяйке Марии Молины и некоторых незначительных слуг, все фрейлины были отправлены обратно в отечество. Мария-Терезия с легкостью рассталась со своим штатом, выпросив взамен у короля такую компенсацию: «пожаловать ей ту милость, чтобы она всегда могла пребывать подле него и чтобы он никогда не предлагал ей покинуть его, ибо для нее это могло бы стать наивеличайшим неудовольствием, которое могло бы постичь ее». Король, по свидетельствам современников, оказал ей такую милость, тотчас же приказав своему квартирмейстеру никогда не разделять их, его и королеву, даже во время путешествий, как бы ни мал был дом, в котором они находились.
Тут следует упомянуть, что до переезда на постоянное местонахождение в Версаль французский двор традиционно кочевал по основным королевским замкам, Венсену, Шинону, Сен-Жермену и прочим, перевозя за собой мебель и всяческие пожитки. Этот обычай возник еще во времена Капетингов и был охотно продолжен членами династии Валуа, поскольку позволял им показать себя народу для поддержания популярности этих монархов, которая зачастую была весьма неустойчивой. Например, Катарина Медичи два года возила своего сына Карла IX по королевству. Так что вопрос размещения в поездках, не говоря уж о военных походах, стоял весьма остро: приходилось ночевать и в палатках, разбитых в чистом поле, и в средневековых замках, где кроме голых стен да сквозняков порой ничего не было. Во времена Людовика ХIII тогдашний охотничий домик в Версале был настолько мал, что если король приглашал туда мать, Марию Медичи, и Анну Австрийскую, им приходилось вечером возвращаться в Париж, за неимением места для ночевки. Так что вопрос размещения королевской супружеской четы был не так уж прост.
Во всех королевских дворцах у супругов были раздельные покои, но, невзирая на разгульный образ жизни, Людовик свято соблюдал данное обещание и каждую ночь возвращался к королеве, хотя, как это будет видно из дальнейшего повествования, зачастую под утро. Когда в Версале был учрежден церемониал большого утреннего подъема, Людовик вставал с ложа супруги и шел укладываться в собственную постель. Мария-Терезия испытывала высшую степень восторга, когда король одаривал ее в ночь доказательством своей любви, и на следующее утро всячески старалась намекнуть фрейлинам на испытанное ею наслаждение, потирая свои маленькие ручки и с лукавой улыбкой подмигивая окружавшим ее дамам.
В итоге королева оказалась явно не на высоте и не имела никакого слова не то что в политике, но и в придворной жизни. Тем не менее Людовик XIV был изысканно любезен с супругой и строго следил за тем, чтобы ей оказывались все надлежащие почести, провинившихся же строго отчитывал. Исключения не допускались ни для одной живой души. Когда впоследствии самая яркая и независимая из его фавориток, маркиза де Монтеспан, известная своим острым язычком, осмеливалась отпустить какую-то шутку на счет Марии-Терезии, пусть даже и весьма невинного свойства, король резко обрывал ее словами:
– Не забывайте, что она – ваша повелительница.
Во фрейлины ей определили девушек из самых родовитых семей, обер-гофмейстериной же назначили графиню Олимпию де Суассон, первой статс-дамой – герцогиню де Ноай. Надо сказать, что эти дамы беспрестанно пребывали в раздорах по поводу того, чье положение является преимущественным. За неимением желания и возможности принимать участие в развлечениях (как уже упоминалось, ни танцевать, ни разбираться в музыке и пении ее не обучили), Мария-Терезия пристрастилась играть в карты, но фрейлины, пользуясь ее простодушием, беззастенчиво обыгрывали королеву. Пребывая в своем узком мирке, она совершенно игнорировала кипучую жизнь двора короля, наполненного молодыми амбициозными дамами и кавалерами, свой же двор она создать не сумела, да и не стремилась к этому. Перед ней стояли другие задачи.
Известно, что первостепенным долгом королевы является обеспечение династии наследниками. Эту задачу Мария-Терезия успешно уяснила даже при своем слабом умишке. Она начала с того, что родила первенца-дофина, а общим счетом – шестерых детей, троих сыновей и трех дочерей. Не ее вина в том, что все они, за исключением дофина, скончались в раннем детстве. Тому были чисто биологические причины, поскольку брак Людовика XIV и Марии-Терезии, двойных двоюродных брата и сестры, был чистейшим образцом кровосмешения, весьма распространенного среди династических браков, в особенности у Габсбургов.
Когда в брак вступают обычные мужчина и женщина, их ребенок имеет в качестве предков по мужской и женской линии двух дедов и двух бабушек. Когда он или она, в свою очередь, женится или выйдет замуж, у новой семейной пары дедушек и бабушек наберется общим счетом восемь. Так вот, у королевской четы дедушек и бабушек было всего четверо. Посмотрим, почему так получилось.
Французский король Генрих IV и его супруга Мария Медичи имели сына, Людовика XIII, и дочь, Елизавету Французскую. Испанский король Филипп III и его жена, австрийская эрцгерцогиня Маргарита, имели сына, Филиппа IV, и дочь, Анну Австрийскую. Людовик XIII взял в жены Анну Австрийскую, Филипп IV – Елизавету Французскую. Родившиеся у них дети, Людовик XIV и Мария-Терезия, имели примерно одинаковый набор ген, как у родных брата и сестры. И эти брат и сестра, в свою очередь, заключили брак. Рассчитывать на здоровое потомство явно не приходилось.
Людовик XIV якобы сам признавался в том, что любил свою жену всего лишь полгода. Анна Австрийская, женщина глубоко религиозная, толкая сына на брак с послушной и добродетельной инфантой, уповала на то, что он будет вести высоконравственную семейную жизнь, подавая пример для подданных. Однако весьма скоро эти иллюзии потерпели крушение: не менее страстно, чем в Марию Манчини, молодой король влюбился в свою кузину и – что еще ужаснее – к тому же еще и жену брата Филиппа, герцогиню Орлеанскую, урожденную принцессу Генриэтту Английскую.
Двор герцога Орлеанского
Решение о браке брата короля Филиппа, герцога Анжуйского, с принцессой Генриэттой-Анной Английской было принято еще покойным Мазарини. Обычно подготовка к подобным событиям в королевских семьях представляла собой сложный и длительный церемониал, но в данном случае сложившиеся обстоятельства позволили пренебречь некоторыми традициями. Во-первых, 2 февраля 1660 года скончался герцог Гастон Орлеанский, брат покойного короля Людовика XIII, прославившийся исключительно тем, что всю свою жизнь охотно вступал в любые заговоры сначала против своего брата, а впоследствии – племянника и столь же охотно при провале этих рискованных авантюр предавал всех их участников. Тот факт, что король был вынужден шесть раз даровать ему свое прощение за содействие всяческим комплотам, говорит сам за себя. Поскольку Гастон имел наследницами от двух браков лишь четырех дочерей[15], после кончины этого вечного интригана его титул с частью удела был передан племяннику Филиппу. Во-вторых, тот всегда горел желанием обрести большие самостоятельность и вес, ибо положение младшего брата и нелюбимого сына весьма уязвляло его. Он намеревался как можно скорее создать свой собственный двор, получать по цивильному листу полагавшееся женатому принцу содержание и вообще как-то утвердиться в политической жизни королевства, от которой был полностью отстранен. Кое-кто из историков даже высказывал ту мысль, что Филипп рассчитывал найти союзника в лице шурина, английского короля, на случай своей попытки подорвать могущество брата Людовика.
Герцог Орлеанский не скрывал своих гомосексуальных наклонностей. Он проводил долгие часы перед зеркалом, принимая заученные позы, и появлялся на людях разнаряженным в ленты, оборки и драгоценности, на высоких каблуках, с мушками на лице и в облаке изысканных запахов, неизменно окруженным толпой женоподобных изнеженных красавчиков, так называемых «миньонов». В ту пору его официальным фаворитом был Арман де Грамон, граф де Гиш, божественно красивый, до безумства отважный и ужасно тщеславный и распутный. Огромный успех у представителей как сильного, так и слабого пола сделал его настолько самодовольным и заносчивым, что он счел себя совершенно неотразимым. Вот в таком не совсем обычном обществе была уготована жизнь принцессе Генриэтте Английской.
Немногим отпрыскам королевских династий выпала участь пережить такие испытания, которые выпали на долю этой правнучке Марии Стюарт. Они начались еще тогда, когда она была зародышем во чреве своей матери, королевы Англии Генриэтты-Марии Французской (1609–1669), сестры Людовика ХIII. В 1643 году, когда в Англии вовсю разворачивалась буржуазная революция и король Карл I пытался противодействовать все усиливавшимся беспорядкам, его супруга вернулась из длительного пребывания в Европе, где ее безуспешные усилия по сколачиванию коалиции в помощь мужу ни к чему не привели. Однако ей удалось продать часть драгоценностей короны и своих собственных для оплаты наемников, что еще больше разозлило взбунтовавшийся английский парламент. Через несколько месяцев низложенная королева была вынуждена бежать в одиночестве, беременная своим последним, девятым ребенком. Она не успела отплыть из Бристоля; на пути туда, в Эксетере, где ее приютил какой-то преданный монархист, 16 июня 1644 года Генриэтта-Мария родила девочку. Едва оправившись от родов, она оставила младенца в Эксетере у гувернантки, леди Далкейт, графини Мортон, и через порт Фалмут отплыла во Францию.
Отец приказал окрестить дочь по англиканскому обряду и в сентябре приехал повидать дитя вместе со старшим сыном Карлом. Крошечное существо настолько тронуло сердце 14-летнего наследного принца, что он на всю жизнь сохранил прочную привязанность к своей младшей сестре. Летом 1646 года леди Далкейт, переодетой крестьянкой и выдававшей свою подопечную за мальчика Питера, удалось отплыть во Францию. Мать встретила ребенка весьма прохладно и даже сделала выговор гувернантке за то, что та не осталась в Англии. Через месяц к матери присоединился и принц Карл, позднее еще два сына. К сожалению, французская родня не горела желанием оказывать помощь семье низложенного короля. Их кое-как разместили в Лувре, да там и забыли, когда во время смуты Фронды в 1649 году двор тайно покинул Париж. Несчастные родственники так и провели в Лувре всю осаду Парижа, предоставленные самим себе, полуголодные, не в состоянии купить даже вязанку хвороста. Чтобы не простудиться, маленькая девочка проводила круглые сутки в постели под несколькими покрывалами. В феврале 1949 года, с запозданием в 10 дней, изгнанники узнали о казни короля Карла I. Несколько позднее было получено сообщение о смерти в английской тюрьме 15-летней принцессы Элизабет. Не обретя особого сочувствия со стороны французской родни, Генриэтта-Мария решила удалиться в монастырь, вовсе не для того, чтобы принять монашеский обет, но стать покровительницей обители, где она могла бы жить в спокойствии и заниматься воспитанием своей дочери. Низложенная королева попробовала было найти убежище для своих душевных страданий у кармелиток, но их порядки показались ей слишком строгими, и она остановила свой выбор на ордене Визитации[16]. Для открытия филиала требовалось здание, и Генриэтта-Мария присмотрела продававшийся на холме Шайо красивый полуособняк-полузамок, некогда принадлежавший Катарине Медичи. Кошелек у будущей покровительницы был пуст, но монахини живо сообразили, сколь притягательно будет для дочерей аристократии обучение в их заведении, и залезли в долги. В итоге они не прогадали.
Теперь вдовствующая королева решила вплотную заняться спасением души своих детей. Ее дочь вновь окрестили, на сей раз по католическому обряду, и она стала Генриэттой-Анной, во-первых, во избежание путаницы с матерью, во-вторых, из-за уважения к Анне Австрийской. Мать хотела заставить и своих сыновей принять католичество, но те стойко держались обещания, данного отцу, ни в коем случае не выходить из англиканской церкви.
Генриэтта с дочерью еще могла рассчитывать на приют в королевстве племянника, Людовика XIV, но ее сыновей, принцев Карла и Иакова (будущих королей Англии), вскоре в открытую попросили поскорее убраться из Франции. Дело в том, что Франция нуждалась в английском нейтралитете, а потому зашла настолько далеко, что сначала признала режим Кромвеля, затем же в 1655 году подписала союзнический договор с Англией. Дабы иметь возможность профинансировать скитания сыновей по Европе, а также их попытки восстановить королевскую власть в Англии, овдовевшая королева продала свои последние жемчуга племяннику за семьдесят восемь тысяч ливров, и Карл с Иаковом уехали в Нидерланды.
Отношение к английским изгнанницам было пренебрежительным. Им по всякому поводу давали понять, что их приютили из милости, на различных дворцовых мероприятиях нередко возникали недоразумения из-за того, кто обладает преимущественным правом в табели о рангах, а когда Генриэтта-Мария попыталась дать Анне Австрийской какой-то совет, та ехидно вопросила, не считает ли золовка себя королевой Франции. Принц Филипп чуть ли не в открытую твердил, что родня в благодарность за кусок хлеба, который Бурбоны дают им из милости, должна вести себя ниже травы, тише воды и даже думать не сметь о каких-то там привилегиях. Людовик любил поддразнивать младшего брата таким образом:
– Вы женитесь на английской принцессе, потому что она никому не нужна. От нее отказались и герцог Савойский, и герцог Тосканский.
Юный король сам неоднократно подавал пример вопиющей неучтивости. Из приличия Анна Австрийская приглашала мать с дочерью на вечера в Лувре; по всем правилам этикета Людовик должен был выбирать партнершей в первом танце принцессу Генриэтту-Анну. Одиннадцатилетняя девочка была настолько заморенной и плохо одетой, что сын отказывался выполнять повеление матери со словами:
– Я не люблю маленьких девчонок.
Страдания подростка никого не интересовали, по-видимому, она с достоинством умела скрывать их. Генриэтта вложила все свое усердие в учебу, сестры из ордена Визитации оказались прекрасными воспитательницами. Они не делали попыток склонить девушку к уходу в религию, зато всячески готовили ее к светской жизни. Музыка, танцы, пение, знакомство с литературой – она прекрасно усвоила все премудрости этих наук, чтобы потом блистать ими в самом взыскательном обществе.
Между тем, невзирая на провалы попыток ее братьев возродить монархию в Англии, неумолимый ход истории приближал коренные изменения в судьбе принцессы. В 1658 году скончался Кромвель, его сын оказался не в состоянии удержать бразды правления страной. В следующем году династия Стюартов была восстановлена на троне, а в мае 1660 года старший брат Генриэтты-Анны короновался под именем Карла I. Из нищей замарашки она превратилась в одну из самых завидных партий Европы. Правда, о богатом приданом речь идти не могла: король Англии в вопросе выделения денежных средств целиком зависел от парламента. Здесь уже пришла очередь раскошеливаться Людовику, который назначил родственнику щедрое вспомоществование. Естественно, французский король уже научился не предпринимать никаких поступков без далеко идущих замыслов. Он надеялся на то, что сумеет со временем вернуть Англию в лоно католической церкви, а также нейтрализовать Нидерланды, соперника в морской торговле (там правил протестантский родственник Карла II). К тому же он купил порт Дюнкерк, весьма мудрое приобретение, ибо потом именно из этого порта французские пираты вовсю нападали на английские торговые суда, беззастенчиво грабя их.
Изменилась и сама принцесса. В семнадцать лет невзрачный заморыш расцвел. Ее нельзя было назвать красавицей, ибо Генриэтта никоим образом не соответствовала идеалу той эпохи: глаза у нее были карие, волосы – темные (как ни пытались художники придать им золотистый оттенок), она так и осталась худощавой, несколько сутуловатой, одно плечо выше другого, вид имела болезненный, временами ею овладевал приступ неудержимого кашля. Но высокий рост, белая кожа, алый ротик и жемчужные зубки, кокетливый огонек, горевший в глазах, а также несравненная манера держаться делали ее просто неотразимой. Она умела сочетать величие особы из монаршего семейства с неподдельными добротой и искренностью. К тому же искусство быть изящно одетой и причесанной, ум, познания в культуре всегда ставили ее в центр общества не только по положению, но и по праву.
После обряда венчания, состоявшегося 31 марта 1661 года, новобрачным были присвоены титулы «месье» и «Мадам», как оно и долженствовало ближайшим родственникам французского короля. Тут же следует упомянуть, что, хотя герцог Филипп Орлеанский в женихах оказывал невесте всяческое почтение, после венчания, по его собственному выражению, «любил жену не более чем пятнадцать дней». Под ревнивый шепоток своих фаворитов он быстро сменил уважение на враждебность и редко общался с супругой, отплачивая ей своеобразным образом: герцог регулярно, по собственному выражению, «отоваривал» ее, так что практически всю свою недолгую супружескую жизнь Генриэтта-Анна была беременна.
Филиппу после женитьбы были выделены для проживания дворец Тюильри и замок Сен-Клу. Мать Генриэтты, вдовствующая английская королева, переселилась в отведенный ей небольшой замок Коломб. Тюильри немедленно сделался центром придворной жизни. Хотя штат у молодой герцогини был небольшой, к ней стекались все, кто считал себя принадлежащим к высшему обществу Парижа, частенько туда наведывался и молодой король. По всеобщему мнению, Мадам в дополнение ко всем ее качествам обладала чем-то таким, что поднимало ее на уровень королевы и чего бедная Мария-Терезия была совершенно лишена. К тому же выяснилось, что супруга короля беременна и излишнее напряжение от выполнения представительских обязанностей может повредить здоровью будущего наследника короны. Поэтому Людовик уговорился с месье и Мадам, что они втроем возьмут в свои руки организацию развлечений в замке Фонтенбло, куда на лето отправился двор.
Вереница выездов на природу и на охоту, катаний на лодках по каналу, купаний в реке, концертов, театральных представлений и балетов, ужинов и балов, без масок и в оных, отличалась высоким вкусом, непринужденностью и безудержным весельем. Это привлекало ко двору все больше дворян и прекрасных дам. Так зарождалась концепция самого роскошного двора Европы.
Во время этих празднеств Генриэтта все чаще появлялась рядом с королем, нежели со своим супругом. Поначалу это льстило ее мужу, ибо она явно затмевала королеву, но постепенно успех жены стал вызывать у месье бешеную ревность. Действительно ли Генриэтта увлеклась своим деверем или хотела взять реванш за то пренебрежение, которое Людовик выказывал ей в ее несчастливом детстве? Дать ответ на этот вопрос могла только она сама. Во всяком случае, всем было ясно, что король потерял голову от своей очаровательной невестки. Лето в Фонтенбло выдалось жарким, и чрезвычайно популярными стали верховые прогулки по окрестным лугам и лесам, затягивавшиеся далеко за полночь. И король, и Генриэтта были великолепными наездниками. Мадам также отличалась в искусстве танца, что и продемонстрировала ко всеобщему восторгу, исполнив главную роль богини Дианы в балете «Четыре времени года». Представление состоялось в июле на берегу пруда и имело огромный успех. Свидетельством расстановки сил при дворе тем летом служит картина придворного художника Миньяра, который изобразил Людовика в виде Аполлона, а по правую сторону от него – Генриэтту в одеянии мифологической пастушки. Королева и месье также присутствуют, но в виде явно второстепенных фигур.
По уши влюбленная в мужа королева упала на колени перед Анной Австрийской и стала умолять ее наставить Людовика на путь истинный. Мать, как женщина набожная и высоконравственная, сама была недовольна создавшимся положением и принялась читать мораль как сыну, так и невестке Генриэтте, что, впрочем, не произвело на них особого впечатления, но весьма разозлило Людовика. Он уже примерил на себя роль абсолютистского монарха, после кончины Мазарини вывел мать из состава Государственного совета и не желал выслушивать нотации, подобно провинившемуся мальчику. Молодой человек, в котором кипела кровь его темпераментного деда Генриха IV, нервничал, часто впадал в раздражение и даже похудел, что заставило любящую мамашу призвать докторов, пичкавших короля настоем из цветков пиона и красной розы с добавлением жемчуга, растворенного в купоросном масле. Увидев, что ее увещевания не оказывают никакого воздействия на поведение Генриэтты, Анна Австрийская обратилась за помощью к ее матери. Но и вдовствующей английской королеве не удалось урезонить свою непокорную дочь. Влюбленных неудержимо тянуло друг к другу, но они не видели возможности вырваться из-под надзора «старых дам», как они вежливо именовали своих родительниц.
На помощь пришла хорошо знакомая читателю графиня Олимпия де Суассон, к тому времени уже ставшая матерью троих сыновей, но ничуть не остепенившаяся. Она успела сдружиться с Генриэттой и, являя собой женщину весьма легкомысленного поведения, была горазда на рискованные выдумки. Дама предложила воспользоваться так называемой «ширмой», т. е., молоденькой особой, за которой Луи начал бы притворно ухаживать, отгоняя все подозрения от истинного предмета его любовных устремлений. Ему предложили три кандидатуры: хорошеньких барышень Бонн де Пон и Франсуазу де Шемеро из числа фрейлин королевы, а также семнадцатилетнюю мадемуазель Луизу де Лавальер из штата Мадам.
Король послушно начал проявлять знаки повышенного внимания к девице де Пон, и та была готова принять их, но тут переполошились добродетельные родственники фрейлины. Боясь впасть в немилость у Анны Австрийской, они срочно отозвали ее в Париж под тем предлогом, что тяжело болен ее дядя, маршал д’Альбре. Надо сказать, что девица попала из огня да в полымя: пятидесятилетний дядя, первостатейный распутник, был здоровехонек и немедленно по уши влюбился в свою очаровательную племянницу. В скобках скажем, что именно в доме дяди Бонн сдружилась с будущими фаворитками короля, Мадам де Монтеспан и Мадам де Ментенон, существенно поспособствовав устройству последней на службу гувернанткой к побочным детям монарха.
Король счел, что отъезд Бонн де Пон в Париж был делом рук матери, и напрямую высказал Анне Австрийской претензию, чтобы «она поумерила свое благочестивое рвение». Он переключился на мадемуазель де Шемеро, отчаянную кокетку, но, видимо, красавица переусердствовала в стремлении заполучить венценосного любовника, и Луи предпочел ей застенчивую, мечтательную, мягкосердечную, еще не испорченную развращенными нравами двора провинциалку, семнадцатилетнюю Луизу де Лавальер.
Широко известно, чем неожиданно обернулась затея Олимпии де Суассон, – после пятидесятилетнего перерыва во Франции была возрождена должность официальной любовницы короля. Надо сказать, что при самом горячем желании подражать французским правителям на такой безнравственный шаг не решилась ни одна монархия Европы. С начала августа 1662-го уже Генриэтте пришлось выступить в роли ширмы для нового увлечения короля. Опять-таки, то ли с горя, то ли в отместку неверному возлюбленному, она снизошла до того, что стала благосклонно принимать ухаживания графа де Гиша, который будто был создан для роли романтического любовника: красивый, изысканно любезный, непревзойденный сочинитель нежных, проникнутых безудержной страстью писем, великий мастер на изображение всех видов амурных переживаний. Этот воздыхатель еще более усилил ревность месье (который, надо сказать, теперь был весьма огорчен тем, что братец-король предпочел его жене безликую особу из штата фрейлин герцогини), и семейной жизни высокородной супружеской пары больше уже не было суждено вернуться в нормальное русло.
Мы еще неоднократно будем возвращаться к судьбе Генриэтты Английской, ибо эта женщина сумела оставить по себе след в истории Франции. Как далеко зашло увлечение Людовика ХIV своей невесткой? Никто из историков не может дать на этот вопрос сколько-нибудь определенный ответ, но я сочла нужным привести здесь небольшой, однако весьма интересный эпизод.
1 ноября 1661 года королева Мария-Терезия родила сына, каковое событие сопровождалось всенародным ликованием и окончательно упрочило ее положение в королевской семье: будущее династии обеспечено! Беременная герцогиня Генриэтта Орлеанская также надеялась, что, родив сына, она восстановит мир и спокойствие в своей семье. Когда же 27 марта 1662 года она разрешилась от бремени дочерью, то была настолько расстроена, что потребовала выбросить младенца в реку. Естественно, это безумное пожелание сочли бредом измученной родами женщины, и Мария-Луиза стала старшей из двух дочерей супружеской четы герцогов Орлеанских, которым было суждено достигнуть совершеннолетнего возраста (всего Генриэтта до своей ранней смерти перенесла восемь беременностей). Им повезло, ибо их мачеха, Елизавета-Шарлотта, принцесса Пфальцская, относилась к ним точно с той же любовью, как к своим собственным детям.
В 1679 году пленительная и неглупая принцесса Мария-Луиза вошла в брачный возраст, и Людовик ХIV занялся устройством судьбы своей племянницы. Естественно, для этого короля на первом плане стояли интересы государства, а вовсе не семнадцатилетней девушки, выступавшей всего-навсего в роли товара для удачной политической сделки. Он решил выдать ее за короля Испании Карла II. Принцесса, увидев портрет жениха, пришла в ужас: даже льстивой кисти угодливого придворного художника не удалось скрыть явные черты дегенеративности, порожденные восемью поколениями кровосмесительных браков Габсбургов, о которых речь уже шла выше. К тому же она была влюблена в дофина, своего кузена, и никак не хотела менять веселый и утонченный французский двор на испанский с его тяжеловесным этикетом и весьма специфическими развлечениями в виде кровавой корриды и казней еретиков. Она бросилась к венценосному дяде и в присутствии целой толпы придворных выразила свое возмущение. В ответ на это король возразил:
– Je vous fais reine d’Espagne, qu’aurais je pu faire de mieux pour ma fille?[17]
В ответ девушка воскликнула:
– Vous auriez pu faire mieux pour votre niece!
Из этого эпизода многие современники сделали вывод, что Мария-Луиза несомненно является плодом романа короля с его невесткой летом 1661 года в Фотенбло.
В скобках скажем, что судьба на долю Марии-Луизы выдалась роковая. Хотя безвольный, слабый здоровьем и умом король Карл II страстно полюбил жену, его мать, отпрыск дома австрийских Габсбургов, положила все силы на то, чтобы свести к нулю влияние Франции при испанском дворе, и всячески отравляла жизнь ненавистной невестке. Невзирая на общеизвестный факт, что король был бесплоден, Мария-Луиза чудесным образом забеременела. По-видимому, этому способствовало частое пребывание в местных монастырях, куда ее сопровождал один из испанских викариев, приставленный к ней кардиналом Портокарреро, главой профранцузской партии. Правда, выносить наследника короны французской принцессе все-таки не удалось, беременность закончилась выкидышем. В 1689 году Мария-Луиза внезапно скончалась, причем подозрение в отравлении пало все на ту же Олимпию де Суассон, угостившую испанскую королеву лично испеченным ею пирогом с угрями. (Графиня оказалась в Испании, пребывая в изгнании из-за так называемого «Дела о ядах», о котором речь пойдет позже.) Царственный супруг чрезвычайно горевал после кончины Марии-Луизы; детей у него не появилось также и в повторном браке с австрийской принцессой. Перед смертью Карл потребовал вскрыть захоронение Марии-Луизы и спрашивал у покойницы совета, кому завещать свое королевство. Неизвестно, какой ответ он получил, но в своей посмертной воле отказал трон внуку Людовика ХIV, герцогу Анжуйскому, что стало поводом длительной, чреватой тяжелыми последствиями для Франции Войны за испанское наследство.
Эпоха Луизы де Лавальер
История Луизы де Лавальер является свидетельством тому, что в свои двадцать три года Людовик все-таки еще не утратил способность испытывать искренние чувства, весьма устойчивые к каким бы то ни было посторонним воздействиям, и равным образом ценить непритворные проявления таких чувств. Французские коронованные особы редко влюблялись по велению сердца, чаще всего их страсть воспламеняли особы, которых ловко подсовывала им какая-нибудь придворная партия в надежде обрести таким образом значительное влияние. Институт официальных любовниц короля существовал давно, к их числу относились такие прославленные дамы, как Агнесса Сорель, Диана де Пуатье, Габриэль д’Эстре. Потом наступил перерыв почти в пять десятков лет, поскольку в народе Людовика ХIII именовали не иначе, как «Целомудренным». Хотя его сын после смерти Мазарини был преисполнен решимости править так, как ему заблагорассудится, у него еще, по-видимому, не хватало духа пойти наперекор своей высоконравственной матери и открыто обзавестись любовницей. Луиза, совершенно не обладавшая качествами, требуемыми для такого высокого, но весьма своеобразного положения, также предпочитала оставаться в тени. Отсюда любовникам приходилось долго скрывать свои отношения – пока не скончалась Анна Австрийская.
Франсуаза-Луиза де Лавальер де Лабом Леблан принадлежала к довольно древнему роду мелкопоместных дворян из Турени, который с незапамятных времен поставлял отечеству военных, отличавшихся рыцарской преданностью королю и высоким чувством долга. Отец Луизы, Лоран, родившийся в 1611 году, был старшим из 12 детей и поступил на военную службу чрезвычайно молодым. Здесь следует непременно упомянуть, что все члены семейства были очень религиозны. Две сестры, Шарлотта и Элизабет, постриглись в монахини по велению сердца; Лоран прилежно молился каждый день, раз в восемь дней причащался и под военными доспехами носил грубую власяницу. Сестра Элизабет прислала ему пояс из серебряной проволоки с четырьмя рядами шипов, который он часто надевал. Невзирая на свое кровавое ремесло, Лоран отличался исключительной добротой и, по свидетельству хорошо знавших его современников, «разил только в бою».
Ему было уже под тридцать, а он все еще оставался холостым, когда родители подыскали ему богатую невесту, Франсуазу Лепрово, вдову советника парламента де Резе. Она принесла с собой в приданое мебель и шестьдесят тысяч ливров. Брак был заключен в ноябре 1640 года; в январе 1642 года родился первенец Жан-Франсуа.
После участия в знаменитой битве при Рокруа, где французы наголову разбили испанскую армию, Лоран решил уйти в отставку. После двадцати кампаний и, надо полагать, нескольких ранений он был сыт по горло походной жизнью и предпочел насладиться радостями семейного очага. 6 августа 1644 года в городе Туре появилась на свет дочь Франсуаза-Луиза. Крестины были по-деревенски скромными, в роли крестных родителей выступали родственники отца новорожденной, никаких именитых представителей местной знати. Это свидетельствует об отсутствии каких-либо далеко идущих устремлений у отца семейства.
Супружеская чета с детьми поселилась в поместье Лавальер, в скромном, но удобном господском особняке, расположенном в живописной сельской местности. У брата была отдельная комната, Луиза разделяла свою со старой служанкой. Следует заметить, что в особняке имелась отнюдь не пустяковая библиотека, насчитывавшая две с половиной сотни книг. Отставной офицер вел жизнь деревенского помещика: тяготы гражданской войны и религиозной розни обошли этот мирный уголок. Здесь он и скончался в августе 1651 года, оставив вдову и двоих детей практически без средств. Поместье приносило незначительный доход, к тому же хозяин прикупил кое-какие земли и щедро жертвовал на благотворительность, помогая сирым и убогим. В результате общая сумма долгов составила двадцать пять тысяч ливров.
Вдова Лорана немедленно проявила себя жесткой, деловой бессердечной женщиной: она отказалась от общности имущества со своим покойным мужем, а также от опеки детей и затребовала возврат своего приданого в 60 тысяч ливров, полагавшуюся ей по брачному контракту вдовью долю в шесть тысяч ливров и долженствующее возмещение затрат в две тысячи ливров на траур. Для сохранения достойного образа жизни мать осиротевших детей претендовала также на особняк поместья Лавальер и кареты. Для охраны прав несовершеннолетних наследников был учрежден опекунский совет, в который вошли родственники и друзья покойного. Девятилетнего мальчика отправили в Париж учиться в знаменитый Наваррский коллеж, как было решено поступить с Луизой, осталось неизвестным, но историки считают, что ее поместили в монастырь ордена урсулинок в Туре под присмотр ее теток-монахинь.
Тем временем вдова Лорана де Лавальера не теряла времени даром. По-видимому, она еще сохранила достаточную привлекательность, потому что ей удалось в 1655 году в третий раз выйти замуж за дворянина из хорошего рода и с отличной репутацией, Жака де Куртавеля, маркиза де Сен-Реми, человека прямого и благородного, разве что малость ворчливого. Он служил первым метрдотелем Гастона, герцога Орлеанского, дяди короля. Маркиз де Сен-Реми также был вдовцом, отцом маленькой дочери Катрин, примерно такого же возраста, как и Луиза. Невзирая на свои ограниченные финансовые средства, маркиз согласился взять под свою опеку обоих отпрысков Лорана и даже увеличил сумму на их содержание, выделяемую опекунским советом. После совершения обряда венчания Луиза вместе с матерью переехала в Блуа, где было снято жилье в небольшом домике близ замка герцога Орлеанского.
Герцог был человеком, весьма сведущим в искусствах, держал у себя литературный салон, где обретали свои первые успехи провинциальные сочинители, имел огромную библиотеку. В ней можно было найти как редкие издания, украшенные миниатюрами, так и самые современные рыцарские романы. Семья Гастона состояла из его второй жены Маргариты[18], урожденной принцессы Лотарингской, и трех дочерей, Маргариты-Луизы, Элизабет и Франсуазы-Мадлен. Мать практически не уделяла внимания дочерям: она страдала головными болями и с утра до вечера старалась заглушить их поеданием неимоверного количества изысканной еды. Дочь Гастона от первого брака, великая мадемуазель, заезжала к отцу лишь изредка и ненадолго, ибо не переносила вид заплывшей жиром мачехи и выходила из себя оттого, что ее сестры не получают воспитания, достойного принцесс королевской крови.
Луиза и ее сводная сестра Катрин проводили целый день в замке, поскольку были сверстницами второй дочери Гастона, Элизабет. К этой стайке присоединялась Мари-Шарлотт, дочь воспитательницы принцесс, а также мадемуазель Анн-Констанс Монтале, которой было суждено сыграть столь злокозненную роль в судьбе Луизы де Лавальер. Девчушки бегали по закоулкам старинного замка, гуляли по саду с редкими растениями (наряду с восемнадцатью сортами роз – число, неслыханное для того времени! – там выращивались такие диковинки природы, как картофель, помидоры и табак) и живописным окрестностям. Луиза присутствовала на уроках, которые давали ее товаркам учителя, и в совершенстве освоила умение держаться в светском обществе, делать реверансы, танцевать, петь, вести беседу, сочинять изящные письма – по мнению историков, они написаны намного лучше, нежели послания многих знатных дам. Одним словом, она получила образование девушки из семьи, близкой ко двору. Подруги также принимали участие в частых выездах герцога Гастона на охоту. Верховой езде их обучал служивший при конюшнях пленный мавр, и впоследствии Луиза поражала всех своим искусством наездницы. Ее, робкую и застенчивую в покоях дворца, как будто подменяли, когда она садилась на коня и неслась сломя голову, не боясь никаких преград. Современники писали, что мадмуазель де Лавальер могла ехать, стоя на спине скакуна и управляя им посредством одной только шелковой ленты, затем грациозно опуститься на спину и снова подняться и ехать стоймя. Да и стреляла она из пистолетов как заправский охотник.
И, безусловно, для подружек это была пора романтических мечтаний и обмена сердечными тайнами. Принцесса Маргарита-Луиза мечтала не более и не менее, как о браке с королем, – и это вызывало немалую зависть великой мадемуазель, которая лелеяла подобные же надежды, но осознавала, что у нее самой шансов на это мало: она была на одиннадцать лет старше Людовика. Луиза де Лавальер в свои пятнадцать лет дышала неиспорченной прелестью провинциальной барышни и тем привлекла внимание юного Жака де Бражелона, сына управляющего Гастона Орлеанского. Вокруг этой малоизвестной и незначительной фигуры того времени писатель Александр Дюма ухитрился сочинить толстенный роман в нескольких томах, населив его персонами, хорошо знакомыми французам, и романтически изложив начало истории Луизы. На самом деле эта полудетская влюбленность не зашла далее обмена невинными записочками. Одна из них попала в руки матери девушки, маркизы де Сен-Реми, не дававшей ни малейшей потачки детям. Дочь получила строжайший выговор и, будучи послушной и благонравной, положила конец этой идиллии.
Отчаянная мадмуазель Монтале, напротив, затеяла серьезную любовную интрижку, после раскрытия которой на ее голову излился гнев самого герцога. Закончив метать громы и молнии по поводу ее возмутительного поведения, его высочество поставил ей в пример поведение Луизы:
– Я уверен, что мадмуазель де Лавальер так не поступила бы, она слишком разумна для подобных эскапад.
Сама Луиза впоследствии считала, что эти слова герцога, вместо того чтобы содействовать ее дальнейшему следованию путем добродетели, лишь подстегнули в ней тщеславие и гордость, став первым шагом на пути к падению.
Дебют провинциалки при дворе
1 августа 1659 года молодой король вместе с матерью нанес визит вежливости своему дяде, практически отбывавшему ссылку за слишком активное участие в Фронде. Людовик ХIV направлялся в Бордо, где ему предстояло ожидать исхода французско-испанских переговоров по Пиренейскому миру и окончательного решения по своему бракосочетанию. Это был явный, ни к чему не обязывающий визит вежливости, но для обитателей замка в Блуа и местного дворянства – одно из величайших событий, которое будет потом вспоминаться годами. Естественно, на подготовку к нему были брошены все силы, обитатели замка облачились в наилучшие одежды, а кухню по случаю полупостного дня буквально завалили всеми видами рыбы, как морской, так и из местных рек. Для приезжих прием в Блуа дал дополнительную пищу посмеяться над затхлостью и отсталостью провинциальной жизни, для Гастона, весьма стесненного в средствах[19], – повод погоревать над выброшенными на ветер деньгами, а для принцесс и их подружек – новый толчок, придавший более яркую окраску их романтическим мечтаниям. Они видели живого короля, молодого, красивого, роскошно одетого, истинного рыцаря из романа! Будущий суженый обязательно должен быть именно таким!
Увы, жизнь жестоко вмешалась в мечтания юных дев – 2 февраля 1660 года после непродолжительной болезни, в возрасте пятидесяти двух лет скончался Гастон Орлеанский. Вдова, обеспокоенная судьбой своего семейства, срочно переехала в Париж, куда был вынужден последовать за ней главный метрдотель, маркиз де Сен-Реми, с семьей. Все разместились в Люксембургском дворце, весьма запущенном после длительного отсутствия хозяина. Великая мадемуазель попыталась кое-как оживить существование провинциальных сестриц, устраивая во дворце вечера, на которые приглашала музыкантов и молодых придворных. Очень скоро в этих покоях, невзирая на недавнюю смерть хозяина (его супруга не пожелала соблюсти положенный для вдовы монаршего семейства 40-дневный траур в виде пребывания в комнате, затянутой черным сукном), вновь воцарилась атмосфера галантного празднества.
После бракосочетания короля в воздухе как будто неустанно присутствовал дух Гименея. Состоялась свадьба младшего брата короля с Генриэттой Английской; принцессу Маргариту-Луизу просватали за Козимо III, великого герцога Тосканского; Франсуазу-Мадлен – за герцога Савойского. Луиза де Лавальер оказалась в сложном положении: ей, бесприданнице, надеяться было не на что.
Судьба явилась к ней в лице дальней родственницы, Мадам де Шуази, вдовы бывшего главы канцелярии герцога Гастона Орлеанского, заядлой интриганки, принятой при дворе. Ее сын водил дружбу с молодым Филиппом Орлеанским, который как раз занимался набором штата фрейлин для жены. В свои семнадцать лет Луиза, отнюдь не красавица, всем своим существом излучала скромную, непритязательную прелесть. У нее были густые льняные волосы с серебристым отливом, огромные голубые глаза, прекрасный цвет лица (слегка меченного следами перенесенной в детстве оспы, но в то время это не было редкостью) и плавная походка, которую не портило легкое прихрамывание (в детстве Луиза то ли сломала, то ли вывихнула лодыжку, и неумелое врачевание оставило свой след, который никоим образом не мешал ей восхитительно танцевать). Невзирая на неровные зубы, худобу и чуточку крупноватый нос, унаследованный от отца, по свидетельству современников, она обладала «необъяснимым очарованием». Многие писали о ее исполненном добротой взгляде с поволокой, «проникавшем в душу», и нежном голосе, «доходившем до самого сердца». К сожалению, некому было объяснить девушке, в какой жестокий мир интриг, зависти и предательства вступает эта невинная душа, не умудренная опытом великосветской жизни. Радовались все: и чета Сен-Реми, у которой оставалось на руках еще трое детей (в этом браке на свет появилась также общая дочь); и принцессы-подружки, и доброхотная Мадам Шуази. Во внеочередной раз собрался опекунский совет: надлежало экипировать для службы при дворе новоназначенную фрейлину и ее брата, поступившего в кадеты королевского двора. Совет уполномочил мать Луизы и Жана-Франсуа сделать заем, который обеспечил бы их поступление на службу при дворе в достойном виде.
Как это ни странно, однако скромные качества Луизы тотчас же оценил первый красавец двора, записной сердцеед граф де Гиш, и начал настойчиво ухаживать за ней, но девушка наотрез отвергла все его притязания. Он быстро перенес свое внимание на герцогиню Орлеанскую, которая не сразу поняла, что Луиза из «ширмы» превратилась в соперницу, которой нельзя пренебречь. Для дочери и сестры короля Англии это было более чем оскорбительно, хотя король, когда в нем пробудилась искренняя влюбленность в Луизу, стал действовать более осмотрительно, не оказывал ей знаков внимания днем, но по вечерам не отходил от экипажа, в котором ехала фрейлина.
Весьма популярно предание, что Людовик случайно подслушал в парке разговор фрейлин, в нем Луиза призналась в своей тайной любви к королю, которой суждено остаться безответной по причине разделяющей их сословной пропасти. Эта легенда утвердилась с легкой руки писателя А. Дюма, но историки доказали полную ее несостоятельность. Король начал с первого шага всех влюбленных: посылал предмету своих воздыханий записочки, которые было доверено доставлять его первому шталмейстеру Беренгану. Девушка отказалась принять первое послание, спрятала на груди второе и ответила на третье. Причем, не будучи искушенной в искусстве сочинения подобных посланий, она попросила составить ответ поэта Исаака Бенсерада, промышлявшего созданием балетных либретто для дворцовых развлечений:
– Ответьте за меня, потому что вы умеете сказать «нет» так, как будто говорите «да».
В то время умение кропать стишки считалось обычным делом для грамотного человека. Начал писать стихи и король. Как-то Луиза получила утром букет цветов со вложенной в него запиской:
Надо полагать, ответ Луизы был также сочинен Бенсерадом:
Увлечение короля поэзией продлилось недолго, ибо он как-то, не раскрывая имени автора, отдал очередное творение на суд маршала де Граммона, который с резкой прямотой, свойственной вояке, признал стихи слабыми. Луи перешел на прозу, но времени на эти излияния, которые отправлялись даме сердца два-три раза в день, у него не хватало, и он возложил это поручение на маркиза Ф. Данжо[20]. Послания пошли таким потоком, что Луизе уже было затруднительно отвечать на них, и она также обратилась к маркизу с просьбой отвечать на письма возлюбленного. Данжо довольно долго переписывался сам с собой, пока терзаемая муками впадения во грех лжи Луиза не повинилась своему царственному возлюбленному. К счастью, Луи воспринял эту историю как комическое недоразумение, искренне хохотал и с еще большим благоволением стал относиться к Данжо за его эпистолярный дар и проявленное умение хранить тайны.
По-видимому, король понял, что Луиза любит его самого, а не ореол правителя, и это покорило его. Безусловно, девушка завоевала его сердце не только своим мастерством отчаянной наездницы, но и своей любовью к музыке и пению, познаниями в литературе и истории, умении выразительно танцевать в балетах. Да и вся манера держаться этого чистого, временами по-детски наивного создания разительно отличалась от поведения окружавших его девиц и дам, неприкрыто соревновавшихся в охоте за благосклонностью короля.
Луизе не было суждено долго бороться со своей страстью. Как это ни странно, но преградой на пути влюбленных стало элементарное отсутствие места, где они могли бы без помехи предаться близости, которой так жаждали. Все покои замка представляли собой натуральный проходной двор, совершенно непригодный для уединения, к тому же Луизе приходилось разделять комнату с другими фрейлинами. На помощь пришел еще один поверенный в сердечных делах короля, граф де Сент-Эньян, первый камергер и губернатор Турени. Он давно знал Луизу, поскольку в свое время служил капитаном гвардейцев-телохранителей герцога Гастона Орлеанского. Граф учтиво предоставил в распоряжение короля свою комнатку на самом верхнем этаже замка, и там летней ночью, раздираемая муками противоречий между осознанием греха, совершаемого по слабости душевной, и непреоборимой страстью к любимому человеку, Луиза отдалась королю.
Первые испытания
Слухи о новом увлечении сына вскоре дошли до Анны Австрийской и вызвали у нее сильное неудовольствие. Она вновь призвала его к себе и начала читать проповеди относительно его долга перед Богом и государством, а также об опасности интриг, которые могут затеять люди, вознамерившиеся воспользоваться этой новой привязанностью. Однако Людовик, постепенно входивший во вкус правления государством, считал, что вполне может сочетать удовлетворение своих страстей с исполнением государственного долга. Единственное, что он пообещал взволнованной матери, – так это держать в тайне свой роман, дабы известия о нем не повредили здоровью королевы и ребенка, которого она носила во чреве. Во всяком случае, Мария-Терезия довольно долго оставалась в неведении относительно нового увлечения супруга.
Однако не все люди, заинтересованные в благоволении короля, проявляли подобную беспечность. Один из самых могущественных и, уж точно, самых богатых людей королевства, суперинтендант финансов Николя Фуке, прекрасно знавший цену всем и всему, ни на минуту не терял бдительности и всегда держал ухо востро. Весь двор был охвачен сетью его шпионов, на которых он денег не жалел. Здесь уместно пояснить, что придворный штат набирался из числа дворян и дворянок с безупречной древней родословной. Увы! За душой у этих кавалеров и дам зачастую, кроме ветхих жалованных грамот да полуразваливавшегося родового замка, не было ничего. В особенно незавидном положении оказывались женщины. Никому не были нужны невесты-бесприданницы, а при дворе не жаловали засидевшихся в девицах вековух-фрейлин – покои дворца надлежало оживлять прелестными молоденькими нимфами. И Фуке покупал верность придворных дам, причем за ценой не стоял. Кому-то из них он давал приданое, дабы обеспечить возможность сочетаться браком со своим поклонником, другим дарил драгоценности и кружева либо деньги для поддержания туалетов на достойном уровне и оплаты карточных долгов. Некрасивый и болезненный Фуке был тем не менее весьма охоч до женского пола, и кое-кто из дам охотно продавал не только лояльность королевским особам, но и свое тело. Сохранилось много писем прекрасных девиц и дам, которые изъявляют готовность ответить на его притязания. Одна из них, надо полагать, весьма набожная, уже получившая от Фуке 10 000 экю, откровенно пишет ему, в надежде получить равную сумму: «Мне отвратен грех, но еще больше я ненавижу бедность».
Отсюда понятно, что, когда суперинтенданту весьма оперативно донесли о появлении у короля новой пассии, он подошел к этой новости по-деловому. Невидная и недалекая, по словам его осведомителей, провинциалка явно была не более чем преходящим увлечением, но на текущий момент могла очень даже пригодиться. Исходя из своего жизненного опыта, Фуке полагал, что купить можно любого. И суперинтендант подсылает к Луизе одну из своих посредниц с предложением 20 000 пистолей (по нынешнему курсу это равняется примерно трем миллионам евро) и обещанием, что она более не будет нуждаться ни в чем. На такой шаг мог пойти только человек, не имевший ни малейшего представления о честности и бескорыстности этой поистине непорочной души. Сохранилось письмо посредницы, в котором она пишет: «Не могу без гнева вспомнить о том, как сия ничтожная девица отчитала меня… Она так ополчилась на меня, непрестанно с великой гордостью твердя, что не пошла бы на сей бесчестный шаг и за пятьдесят тысяч ливров……из-за опасения, как бы она не рассказала о сем королю, не следовало бы вам опередить ее?..как бы случайно обмолвиться ему, что она потребовала у вас денег, а вы отказали?»
Неизвестно, решил ли Фуке последовать совету своей осведомительницы, но Луиза немедленно поведала обо всем королю. Трудно сказать, какую роль сыграла ее жалоба в давно зревшем решении короля убрать Фуке и самому взять в руки управление финансами. Дело в том, что здесь должно было сыграть свою роль не только его недовольство суперинтендантом, сосредоточившим в своих руках слишком большую власть и огромное богатство, но и преодоление известного рода нравственного барьера: заниматься финансами считалось делом, недостойным истинного дворянина, занятием чрезвычайно низким. У феодалов испокон веков это отдавалось на откуп управляющим, совершенно беззастенчиво обкрадывавшим своих повелителей. Так что подобное нововведение равным образом стало знамением новой эпохи в управлении государством.
Месть короля
Не один король был недоволен Фуке, против суперинтенданта составился целый заговор, движущей силой которого стала, невзирая на свои преклонные лета, неугомонная интриганка герцогиня де Шеврёз. Она вовлекла в него свою старую подругу Анну Австрийскую, та и поведала обо всем королю. Луи, уже давно раздражаемый богатством Фуке, той огромной властью, которую суперинтендант сосредоточил в своих руках, согласился с матерью. Спусковым крючком, заставившим короля решиться на устранение Фуке, послужило роскошное празднество, подготовленное Николя для короля со свитой в его замке Во. За три года троица лучших мастеров своего дела – архитектор Лево, художник Лебрён и садовник Ленотр – воздвигла на очищенном от строений пяти деревень участке замок, который считается прообразом Версаля. Фуке перевез туда все убранство интерьера из двух своих особняков и 17 августа 1661 года устроил неописуемого великолепия праздник для короля и трехсот его сопровождающих. По причине беременности от путешествия отказалась королева Мария-Терезия, но все прочие, невзирая на изнурительную жару, в три часа пополудни двинулись в путь, глотая пыль, подскакивая на бесчисленных ухабах, но не в силах побороть сильнейшее любопытство: чем же таким сможет удивить их этот невзрачный с виду человек? Луиза пребывала в свите своей повелительницы, принцессы Орлеанской, которая предпочла путешествие в носилках.
К шести часам жара спала, и кортеж подъехал к грандиозному зданию, благородный облик и чистые линии которого не походили ни на один замок Франции. Это не было укрепленное строение в духе старинных феодальных крепостей, и не отмеченное архитектурными тенденциями Ренессанса сооружение удельного князька, неравнодушного к искусствам и просвещению. Взору гостей открылось нечто необычное, ставшее образцом для последующего поколения французских замков, служивших не для обороны от воинственного противника, но для исполненного удовольствия пребывания на лоне природы, так называемых «замков удовольствия». Исчезли крепостные стены, подъемный мост, внутренний двор с угрюмым донжоном-тюрьмой, башни на стенах и крыше, царство холодного и мрачного камня. Перед зданием простиралась огромная площадь, украшенная регулярным цветником с подстриженными кустами и прудом.
Перед входом в замок высоких гостей с низкими поклонами встречала супружеская чета Фуке в одеждах из парчи. Хозяева провели короля по парадным комнатам, украшенным живописью на аллегорические и мифологические сюжеты, мраморными статуями, резными гирляндами и букетами. После этого гости расселись по небольшим экипажам, предоставленным в их распоряжение любезным хозяином, и поехали осматривать роскошный парк, нечто, поистине невиданное ими доселе. Глаз не утомляли обширные площади с монотонно зелеными насаждениями, но перед их глазами открывались все новые и новые уголки, цветники, боскеты, гроты, так называемые «зеленые театры», беседки, статуи. И все это в сочетании с водой, присутствующей в самых разных видах: бассейны, фонтаны, каскады, каналы, Большой канал «Водяная решетка», получивший свое название от формы струй. За каждым поворотом приезжих ожидал какой-то сюрприз.
После возвращения к замку для гостей устроили беспроигрышную лотерею, в которой каждый получил какой-то оригинальный подарок. Далее последовало приглашение на ужин, приготовленный под руководством знаменитого метрдотеля Вателя. Гости расселись за восемьюдесятью столами, окруженными тремя десятками буфетов. Сохранились счета за сто двадцать дюжин салфеток, пятьсот дюжин тарелок, тридцать шесть дюжин больших блюд и сервиза, украшенного эмалью, для стола короля, что дает полное представление о грандиозности этого мероприятия.
После изысканного ужина общество направилось в парк к Водяной решетке. Там, в конце сосновой аллеи была установлена освещенная сотней факелов сцена для молодого, но уже пользовавшегося известностью актера и комедиографа Мольера с его труппой. Выскочивший на сцену в городской одежде лицедей извинился за то, что ввиду недостаточного времени не смог собрать труппу для представления спектакля, достойного внимания его величества. Конечно, это был лишь театральный прием, потому что благодаря хитроумной машинерии на сцене появилась сначала скала, затем огромная раковина, из которой вышла в костюме наяды прекрасная Арманда Бежар. Актриса прочла панегирик, сочиненный секретарем Фуке и прославлявший молодость, мудрость, доблесть и справедливость короля. Далее танцоры исполнили короткий балет, а труппа разыграла новую комедию Мольера «Докучные». В ней автор весьма едко высмеял праздных высокопоставленных придворных и назойливых просителей, пытающихся протолкнуть свои нелепые проекты, сулящие обогатить государство. Далее зрители отправились по аллеям, освещенным четырьмястами светильниками в форме лилии, наблюдать роскошный фейерверк, вдвойне еще более прекрасный от того, что его огни отражались в водах парка.
Король, внешне учтиво поблагодаривший Фуке за это празднество, внутренне весь кипел от гнева, ибо, по сравнению с этим великолепием, его пустые старомодные дворцы и скромные увеселения имели жалкий вид. По-видимому, именно тогда у него зародилась мысль создать новый дворец, вне территории непокорного Парижа, где он мог бы наслаждаться жизнью и любовью своей фаворитки без каких бы ни то было помех. Во время обхода замка Фуке Людовик беспрестанно выспрашивал у хозяина, кто является создателем того или иного понравившегося ему предмета. Впоследствии все три создателя замка Во – Лево, Лебрён и Ленотр – были привлечены к работе над постройкой дворцового комплекса Версаля.
Но Людовик затаил злобу на этого подданного с вызывающе самонадеянным девизом в гербе, изображавшем белку: «Куда я только не заберусь». В начале сентября Фуке был арестован и отдан под суд, приговоривший его к вечному изгнанию, которое король мстительно заменил пожизненным заключением в замке Пиньероль. Там заключенному и было суждено скончаться в 1880 году.
1 ноября 1661 года произошло знаменательное событие государственного значения: королева родила сына, наследника престола, каковое событие было встречено всенародным ликованием. Младенца при крещении нарекли именем отца, Людовик, и оба родителя испытывали огромное счастье, ибо выполнили свой первейший долг перед отечеством. Однако это совершенно не значило, что отныне супруги могли спокойно почивать на лаврах. Детская смертность в те годы была высокой даже в аристократических домах, в королевских домах траур было принято объявлять лишь по случаю кончины отпрысков старше семи лет. Отсюда ограничиваться одним наследником было рискованно, и в начале 1662 года Мария-Терезия вновь ощутила признаки беременности.
По случаю рождения наследника король задумал устроить праздник, который стал бы грандиозным событием для укрепления славы Франции как самого мощного государства и должен был поразить своим блеском как подданных, так и иностранных гостей. Под названием «карусель» было устроено нечто невиданное доселе, сочетание парада и средневекового турнира, обставленное с ослепительной роскошью. Для его проведения выбрали участок за дворцом Тюильри (за которым с тех пор так и закрепилось название площадь Карусели), достаточный для размещения ожидавшихся пятнадцати тысяч зрителей.
В празднестве приняли участие шестьсот пятьдесят пять всадников. Праздник начался 5 июня с торжественного шествия, его открыли музыканты с литаврами и трубами, за которыми следовали оруженосцы в одеждах римских ликторов. Далее двигались два шталмейстера короля, один нес его копье, другой – щит с изображением солнца, разгоняющего своими лучами облака с девизом: «Победил, как только пришел». За ними появился король на своем скакуне, в одеждах римского императора из серебряной парчи, расшитых золотом и усыпанных крупными бриллиантами, с аграфами из самоцветных камней на плечах. Его сияющая кираса была украшена тремя перевязями со ста двадцатью бриллиантовыми розами. Наряд дополняли короткая юбочка, сапожки из парчи и серебряный шлем с золотыми листьями, увенчанный султаном из перьев огненного цвета. В одной руке он держал золотой дротик, в другой – кривую саблю, инкрустированную таким количеством бриллиантов, что с трудом можно было рассмотреть золото ее ножен. Далее ехала свита также в римских одеждах, за ними – группы, представляющие четыре страны света, которые явились приветствовать новорожденного дофина. Первую возглавлял месье в костюме короля Персии, вторую – принц де Конде в одежде турецкого султана, третью – принц Энгиенский в облачении императора Индии и герцог де Гиз, изображавший вождя американских индейцев.
После шествия начались различные соревнования в духе средневековых турниров с вручением призов из рук королевы. Все три королевы – Мария-Терезия, Анна Австрийская и Генриэтта Французская, – а также герцогиня Орлеанская сидели на обтянутой красным атласом трибуне под навесом из лилового бархата. Луиза де Лавальер, затерявшаяся среди фрейлин монаршего семейства, скромно помещалась во втором ряду. Она испытывала двойственные чувства: с одной стороны, у нее перехватывало дыхание от красоты и величия ее царственного возлюбленного, с другой – она еще острее осознавала свое ничтожество на фоне блестящих придворных дам и страшилась их мести.
Придворные козни
Роман Луизы с королем потихоньку продвигался, и наивная девушка не могла удержаться от искушения поделиться своими переживаниями с подружкой юности Анн-Констанс Монтале. Та в свое время была принята в штат герцогини Орлеанской по протекции великой мадемуазель. Лукавая Монтале сумела втереться в доверие к Генриэтте Английской и стала посредницей между ней и графом де Гишем, который осаждал герцогиню своими ухаживаниями. Она не удержалась от того, чтобы рассказать Луизе об этой амурной истории, а та, в свою очередь, не стала ничего скрывать от подруги. Она пренебрегла предостережениями короля, который уже раскусил Монтале и запретил Луизе откровенничать с ней. Луиза понимала, что роман между герцогиней и де Гишем был чем-то, в высшей степени недопустимым, но у нее не хватило смелости рассказать об этом Людовику. Однако же Монтале не преминула сообщить Мадам, что ее бывший поклонник уже превратил ширму в свою любовницу, и взбешенная Генриэтта начала вымещать свой гнев на Луизе.
У короля были основания подозревать о романе между Генриэттой и де Гишем, и он начал с пристрастием допрашивать свою возлюбленную. Та продолжала отрицать, что ей известно что-то об этом. У Луизы не хватило духа скрыть от короля, что она ослушалась его запрета поддерживать дружеские отношения с Монтале. Людовик счел это проявлением приверженности к памяти о романе с Жаком де Бражелоном на заре туманной юности, что, естественно, вызывало в нем бешеную ревность. И вот одним февральским вечером король разгневался и, кипя от негодования, покинул Луизу. Надо сказать, что ранее влюбленные договорились о том, что, если между ними возникнет ссора, они не заснут без того, чтобы не примириться и написать друг другу. В ту ночь Луиза тщетно ждала весточки. Рано утром она набросила на себя плащ, вышла из дворца и побрела, сама не зная куда, по берегу Сены, пока не дошла до монастыря кармелиток в Шайо. Монахини отказались принять без разрешения девушку с королевского двора, и Луиза без чувств упала на пол в прихожей.
Утром фрейлину хватились и не без труда нашли место ее убежища. Когда об этом происшествии доложили королю, тот бросил все государственные дела, вскочил на коня и в сопровождении всего лишь двух-трех сопровождающих поскакал в монастырь, где Луиза так и лежала на полу в приемном помещении. Состоялась примирение влюбленных, и девушка в слезах рассказала все то, что ей было известно об обмене письмами между Мадам и графом де Гишем, о его посещениях двора герцогини Орлеанской переодетым в платье гадалки, о роли Монтале в этом романе.
Король привез Луизу обратно во дворец и отправился в покои герцогов Орлеанских. Как месье, так и Мадам наотрез отказались принять нерадивую фрейлину обратно в штат, но король в приватном разговоре с Генриэттой высказал ей все, что ему было известно о ее романе с де Гишем. Мадам сочла это чистой воды шантажом, но была вынуждена принять девушку к себе. Она, впрочем, не скрывала того, что Луизе не стоит рассчитывать на доброе к ней отношение.
Поделиться книгой: