О нем доложили Сталину

— A-а? Что? — Петр не сразу понял, о чем идет речь.

— Я говорю: порубать или в баню?

— В баню! В баню!

— Хозяин — барин, — не стал настаивать дежурный и, повернувшись к гаражу, позвал: — Старшина! Пилипчук!

В ответ из распахнутых ворот надсадно фыркнул двигатель и снова заглох.

— Пилипчук! Ну, где ты там?

— Шо надо? — наконец отозвался тот, и из гаража появилась коренастая фигура. Хитрющая физиономия старшины говорила, что ее хозяин способен не только организовать баню, но при желании и найти в раю даже черта.

— Семеныч, сколько можно ждать? — ворчливо заметил дежурный.

— Та шо, мини разирватыся? Машину на колеса поставь. Караул с арэстантамы отправь. Сэйф Бондарю достань. Шо, окроме мэнэ никого бильше нэма?

— Перестань, не бухти. Вот видишь товарища?

— Бачу. И шо? — буркнул Пилипчук и стрельнул в Петра оценивающим взглядом.

— Так вот, Семеныч, тебе особое поручение от начальника: позаботься о нем, как о родном сыне. Для начала банька, потом напоить-накормить и к хорошенькой вдовушке под бок положить.

— Може, ще свэчку подэржаты?

— Свечку? — хохотнул дежурный и язвительно заметил: — Еще чего, запусти козла в огород, так без капусты останешься.

— Сам ты такый, — огрызнулся Пилипчук и, не став вступать в перепалку, спросил у Прядко: — Рушнык, мыло, чиста нижняя одежка еэ?

— Нет, только воз грязи, — Петр шуткой попытался смягчить разговор.

Она не тронула сурового старшину. Насупившись, он буркнул:

— И дэ я цэ визьму? Я шо, фокусник?

— Семеныч, кончай волынить. Ты старшина или кто? Тебе что, непонятна задача начальника? Техник-интендант 1-го ранга должен сверкать, как новая копейка, — дежурному надоели пререкания старшины, и он повысил голос: — Кончай разговорчики и выполняй приказ!

— Развэлось начальникив, сховаться никуды, — огрызнулся Пилипчук и кивнул Петру: — Пишлы.

Утопая по колено в грязи на разбитой грузовиками и артиллерийскими тягачами дороге, они добрались до края села, и вошли во двор. В нем еще теплилась хрупкая и недолговечная на войне мирная жизнь. В хлеву тяжело ворочался скот, а за тонкой дощатой перегородкой сарая кудахтали невесть как уцелевшие куры. Небольшая, сложенная из самана хатка с веселыми синими ставеньками выглядела беззащитно и одиноко на фоне мрачных развалин.

Пилипчук отряхнул с сапог комья грязи, поднялся на крыльцо и постучался в дверь. Никто не ответил. Он осмотрелся и, не заметив живой души, позвал:

— Зинаида, дэ ты?

— А хтось туточки? — откликнулись из хлева.

— Цэ я, Пылыпчук. Принимай на постой.

— Так куды ш мини его? У мэнэ миста билыпе нэма.

— И шо, мы такичкэ будэмо размовлятым? Выходь! — потребовал Пилипчук.

Из хлева показалась закутанная в платок по самые глаза бабенка неопределенных лет. Причитая на ходу, она засеменила к ним. Весь ее разнесчастный вид, кроме жалости, ничего другого не вызывал. Пилипчук смягчил тон и утешил:

— Та нэ вбывайся жэ так, Зинаида, вин тилькэ на пару ночей. Харч будэ наш.

— И куды ж мэни его ложить? — все сокрушалась та.

— Замисто Васыля, его нэ будэ.

— Ладно, заходьтэ, — пригласила Зинаида.

— Та ни, я пишов, у мэнэ дил по самэ горло, — отказался Пилипчук и напомнил: — Баньку, Пэтро, сам истопышь, вона в сусиднем огороде. Зинаида усэ знає, а чисту одежку я з хлопцем пришлю. Ну, бывай.

— Спасибо, — поблагодарил Петр и вслед за хозяйкой прошел в горницу.

Простенько убранная, она отличалась чистотой и порядком. Зинаида распахнула штору, закрывавшую проход в соседнюю комнату, и пригласила:

— Проходьтэ, оцэ будэ ваше мисто. Звиняйте, бильше ничего нэма. В другой вже живуть два ваших хлопца.

— Все нормально. А как с банькой? — поинтересовался Петр.

— Вона тутэчки, недолэче, пишлы, — позвала Зинаида и вышла во двор.

Петр последовал за ней. Баня располагалась на соседнем участке и оказалась единственным строением, которое уцелело после бомбежки. Сложена она была добротно и внутри имела вполне приличный вид. Кадушка с водой, парочка измочаленных дубовых веников, висевших под потолком, десяток поленьев, лежавших у печки, и тепло, исходившее из парилки, говорили о том, что баня не простаивала.

— А как с мылом и полотенцем? — спросил Петр.

— Вэртайся в хату, там визмэшь, — ответила Зинаида.

— Потом, а пока я растоплю печку.

— Ну, як знаєш. Мыло и рушнык у сэбэ в горнице визьмешь, а я пишла. Скотына мэнэ ждэ, — заторопилась Зинаида по своим делам.

Петр остался один. Осмотревшись, нашел под лавкой топор, вышел во двор, из валявшихся у стены бани чурбаков нарубил дров и растопил печку. Тяга в ней была отменная, и через несколько минут огонь жадно облизывал поленья. Поставив на плиту бак с водой, он, подхватив ведра, отправился к колодцу, натаскал в бочку воды и снова возвратился в дом. Там его застал красноармеец, присланный Пилипчуком; за его спиной болтался увесистый вещмешок. Прижимистый старшина вдруг ни с того ни с сего расщедрился. Эта щедрость стала понятна Петру, когда красноармеец полез в карман ватника, достал пачку папирос «Казбек» и, положив на стол, сказал:

— Это вам, товарищ техник-интендант 1-го ранга, от начальника.

— Мне? — опешил Петр и удивленно наблюдал за тем гастрономическим парадом, который демонстрировал красноармеец.

Из вещмешка одна за другой появились: банка рижских шпрот, банка костромской сгущенки, три банки тушенки, пачка сахара-рафинада, свежеиспеченная буханка ржаного хлеба, сверток нижнего белья и настоящее туалетное мыло «Москва».

— Откуда все это?! — поразился Петр.

— Наш старшина, ежели захочет, так и танк может достать, — не без гордости ответил красноармеец.

— А с виду не скажешь.

— Это так кажется, ежели надо, так он в лепешку расшибется.

— Лепешек мне не надо, а старшине передай спасибо, — поблагодарил Петр.

Все это продуктовое богатство он отнес на стол хозяйке, а сам, прихватив полотенце, белье и мыло, возвратился в баню. Она еще не успела как следует прогреться, но его охватил зуд нетерпения. Стащив с себя обветшавшую, пропахшую запахом костра и пота одежду, Петр подхватил ведро с водой и дубовый веник, нырнул в парилку и погрузился во влажный, пахнущий дубовыми листьями полумрак. Освоившись, отыскал взглядом лавку, камни, от которых отдавало жаром, и плеснул водой. Они сердито зашипели, и теплая, расслабляющая волна окатила тело. Нащупав лавку, Петр в изнеможении растянулся, время от времени усилием воли заставлял себя приподняться и лениво охаживал дубовым веником живот и спину. Из этой полудремы его вывели стук в дверь и голос Зинаиды:

— Солдатик, ты ще жывый?

— Живой-живой, хозяйка, — откликнулся Петр.

— Пора исты. У мэнэ усэ готово, — позвала она к столу.

— Сейчас буду, — Петр окатил себя холодной водой и стал собираться.

В горнице хаты его ждали щедро накрытый стол и сама хозяйка. Он ее не узнал. Зинаида преобразилась. На вид ей было не больше сорока. Тонкие, правильные черты лица ничуть не портил слегка курносый, задорно торчащий носик, черные, как воронье крыло, волосы пышными волнами ниспадали на плечи. Крепко сбитая, с развитыми формами фигурка не поддалась возрасту. Изумление, написанное на лице Петра, не укрылось от проницательного женского взгляда. Лукаво улыбнувшись, Зинаида певуче, с ударением на «г» произнесла:

— Та чего ж вы стоите? Сидайте.

Петр перевел взгляд на стол. Над казанком с вареной картошкой вился ароматный парок. Рядом с ним на блюде лежала запеченная в духовке курица. Среди мисок с солеными огурцами и помидорами тускло отсвечивала бутыль самогона.

— Зинаида, ну зачем! — воскликнул он.

— Хорошего человика зразу видно.

— Спасибо, но война же.

— Так шо ж типерича, нэ жыты?

— Оно-то так, и все-таки… — замялся Петр, пробежался взглядом по горнице и, не заметив продуктов из загашников Пилипчука, укоризненно покачал головой: — Зинаида, то, что принесли, выставляй на стол.

— Цэ же военнэ.

— Мы все военные — что на передовой, что в тылу. Забирай все себе.

— Ни. Як жэ можно?

— Можно! — отрезал Петр.

— Дякую, дякую, — повторяла Зинаида и от смущения, не зная, куда девать руки, затеребила пальцами поясок на кофте.

Петр обнял ее за плечи и, усадив на табуретку, сел напротив. Зинаида, оправившись от смущения, принялась хлопотать за столом, подкладывая ему в миску то картошку, то куски курицы, и при этом не забывала подливать в рюмки.

То ли от усталости, то ли от крепкой самогонки Петр вскоре опьянел и уже с трудом помнил, как добрался до кровати и, едва коснувшись головой подушки, уснул мертвецким сном. Не разбудили его ни грохот далекой бомбежки, ни голоса постояльцев Зинаиды. Впервые за последние пять месяцев он безмятежно провел ночь.

Ранним утром его поднял на ноги помощник дежурного по особому отделу. Петр быстро собрался, перекусил на ходу и отправился на встречу с Рязанцевым.

Тот уже находился в кабинете. На этот раз он был немногословен и деловит, поздоровавшись, пригласил Петра к столу, на котором была развернута карта. Петр бросил на нее взгляд: в полосе обороны 6-й армии по тылам гитлеровцев замысловато петляла жирно прочерченная зеленая линия и выходила к расположению 417-го стрелкового полка. Она повторяла путь его отряда. Он вопросительно посмотрел на Рязанцева.

— Ты правильно понял, Петр Иванович, — подтвердил тот его догадку. — Хорошо помнишь маршрут?

— Какие-то участки — да, а какие-то — не очень. Двигаться приходилось ночью.

— Понятно. Но зато прошли своими ножками и все видели своими глазами. Меня, а точнее, командование армии, интересуют два участка, — и карандаш Рязанцева остановился на зеленом пятне — дубраве, а потом проследовал к голубому блюдцу — озеру.

— К сожалению, Павел Андреевич, — Петр развел руками и с горечью обронил: — Я мало что могу сообщить. Но одно точно скажу: в дубраве фрицы стоят. Мои разведчики туда сунулись, напоролись на посты и еле ноги унесли.

— Что там?

— Гадать не стану. Дорога в дубраву свежая, хорошо накатана. И еще мои хлопцы слышали работу мощных моторов — танки или самоходки.

— О, это уже кое-что! — оживился Рязанцев, и карандаш в его руке переместился к озеру.

— Там, на бывшей центральной усадьбе колхоза, румыны — пехота, — не дожидаясь вопроса, пояснил Петр.

— Румыны? Пехота?

— Разведчики по форме и разговору догадались.

— М-да, дела. Теперь у меня появилось больше вопросов, чем ответов, — был озадачен Рязанцев.

Описав круг по кабинету, он остановился перед Петром и спросил в лоб:

— В разведку сходишь?

— Я-я?.. — Петр не нашелся, что ответить.

Предложение Рязанцева стало для него полной неожиданностью. Всем своим существом Петр противился возвращению в тот бесконечный кошмар, что преследовал его последние пять месяцев. Он поднял голову и, встретившись взглядом с Рязанцевым, опустил.

— Надо, Петр Иванович. Фрицы что-то затевают, а мы толком ничего не знаем. Ты те места знаешь. Ну, так как? — мягко, но настойчиво убеждал Рязанцев.

— Я ж не разведчик. Я… — мялся Петр.

— Не разведчик? Ты им родился! Лучше тебя это задание никто не выполнит, а это тысячи спасенных жизней.

— Понимаю, Павел Андреевич.

— Итак, решено? — Раз надо, так надо.

— Другого ответа, Петр, я от тебя и не ожидал. Молодец! — потеплевшим голосом произнес Рязанцев, снял трубку телефона — ответил дежурный. — Володя, ко мне в кабинет Кулагина вместе с Сычевым и Новиченко!

— Есть!

— Сычев? Серега? Он здесь? — обрадовался Петр.

— Да, а второй, Новиченко, тоже обстрелянный боец, с боями вышел из окружения. Так что притираться вам не придется.

— Им известна суть задания?

— В общих чертах.