Помоги проекту - поделись книгой:
Давид Давидович Бурлюк
Восхождение на Фудзи-сан
Книга «Восхождение на Фудзи-сан» посвящается светлой памяти Герберта Рудольфовича и Одилии Бертрандовны Пикок.
Герберт Рудольфович Пикок был другом моей юности. В 1897-8 гг. я встретился с ним в стенах Тверской кл. гимназии.
Г. Р. Пикок является по женской линии внуком анархиста Бакунина; На этом же листе напечатаны фото «Дядино», родового имения Бакуниных в Тверской губ. и снимок с Г. Р. Пикок на фойе любимой им Фудзи-сан, когда он охотился на ее взгорьях. Г. Р. Пикок был английским консулом в течение ряда лет в Красноярске.
Г. Р. Пикок и его жена погибли под развалинами Йокогамы во время великой катастрофы 1923 года. За несколько недель до своей смерти Г. Р. Пикок прислал мне милое письмо из Японии. Затем в течение многих месяцев лет не было мне ничего известно о судьбе его, пока, наконец, осенью последнего 1925 г. не пришло, уже окольным, через СССР путем известие о трагической судьбе Г. Р. Пикока.
Г. Пикок проживая последние годы на Блофе в Нокогаме, (бывшем Бельгийском консульстве). В утро землетрясения, он с женой отправился в Гранд-отель к своему знакомому, с которым в это утро была намечена автомобильная прогулка.
За 10 м. до катастрофы Пикоки вошли в каменное здание Гранд-Отеля.
Мой покойный друг отличался исключительной аккуратностью и точностью, по отцу являясь представителей дисциплин Британской нации.
Жена Г. Р. Пикока за месяц до катастрофы вернулась из Виктории, где их дети Гиги и Нинетт завершали свое образование. Все изложенное стало известным только потому, что к матери Г. Р. Пикока, проживающей ныне в Петрозаводске, явился англичанин, знакомый Г. Р. Пикока и сообщил подробности об ужасном утре 1-го сентября 1923 г.
Англичанин, стоявший в Гранд-Отеле в Иокогаме поведал: «Я сидел в ванне, на втором этаже, когда моя жена постучав в дверь, крикнула:
– Торопись, Пикоки пришли и ждут внизу…
Я, продолжает очевидец, быстро вылез из ванны и пройдя в соседнюю спальню стал обтираться одеколоном. Вдруг произошло что то непонятное… Чудовищное… Я ничего не сообразил… Я потерял сознание… Сколько прошло времени не знаю… Я очнулся среди развалин вися на железкой балке, над мной совершенно черное небо… Когда позже руины гостиницы были раскопаны, то среди массы трупов не вдалеке от входа были обнаружены обуглившиеся три тела – два женских и одно мужское… это были Пикоки и моя жена…»
Восхождение на Фудзи-сан
Одно из элементарнейших, выразительнейших противуположений это: верх и низ отсюда верхи и «низы» общества; отсюда «низкое» и «высокое» в морали, отсюда бесконечное количество выражений. как например: товары низкого и высокого качества, искусство высокое и противоположное ему, и, наконец противоположения существа низкого божеству, находящемуся «горе».
Всякая гора является своеобразной «заоблачной кельей», придя куда, человек не только отрывается от земного, обычного, будничного; нет, но восходит ближе к небу, к звездам, к божеству, которое привычно, по «обиходному» и в наши дни любит атрибуты небес; невольно вспомнишь очаровательный стих Бенедикта Лившица:
Даже футурист Маяковский, когда в своей вещи «Человек» писал «Маяковский в небе», то не мог избежать обычного представления о небе и небесной бутафории:
Восходить на горы, это означает для человека, хотя отчасти настроенного мистически, – порыв к небу.
Человек долгое время завидовал птицам.
Горьковская «Песнь о соколе», «Эдельвейс», пьесы пользовавшиеся таким большим успехом русском обществе, либерально настроенном были особым социально эстетическим альпинизмом от серых равнин русских как географическом, так и общественном смыслах.
У нас русских, уроженцев равнины, где не встретишь ни морей, ни высоких гор таится в сердцах особое ревнивое влечение к ним.
Надо сказать, что в творчестве Пушкина и Лермонтова «эстетический альпинизм» занимает не последнее место, особенно, конечно, это относится к последнему, где вторжение горечи и обличения байроновского духа, выдвинуло на сцену этот страстный пафос Кавказа, как протест против низин человеческого духа почти в том же роде как позже у автора «Эдельвейса» и «Песни о Соколе».
Восхождение на горы, кроме всего прочего является так же спортом и притом часто, весьма ответственным.
Многие горные вершины были попираемы весьма не многочисленными ногами смельчаков, а некоторые и совсем не посещались человеком, как в виду трудных условий подъема, так иногда и необычайно сурового климата, господствующего на них.
Высоты, будучи покрыты снегом и льдом, различны границами своего постоянного обледенения.
Так например, на 60-ой параллели, область вечных льдов будет постоянной на высоте шести тысяч фут. Фузи-яма будучи расположена около тридцать пятой параллели, не имеет возможности сохранить свои снега в течение года, ибо на тридцать пятой параллели необходима была бы высота в четырнадцать тысяч фут, чтобы вершина горы была покрыта снегами, не боящимися солнечною тепла; впрочем, надо заметить, что для первых трех тысяч верст от экватора линия постоянною обледения держится идентично на высоте четырнадцати тысяч фут.
Фузи-яма на три тысячи фут ниже Монблана. но почти на эту же меру выше Олимпа и более чем в три раза выше Везувия и Этны; из гор Азии Фузи-яма, гораздо более чем, в два раза ниже Эвереста но на тысячу четыреста фут превышает хорошо известную, нашу Сибирскую Белуху; Камчатская Ключевская сопка все же превосходит Фузи-яму на целых три тысячи с лишком фут, но на ней не ступала нога человека.
Подняться же на Фузи-сан это в два с половиной раза превосходит Урал или Алтай.
Восхождении на высокие горы много иногда, опасного, героического, исключительного необыкновенного, но альпинизм бывает и комическим; Альфонс Додэ, я убежден, не выдумал своего Тартарэна, подымающегося на настоящую Альпийскую гору, также и несравненный юморист не выдумал маленькую Риги-Кульм, распластавшуюся вдоль Фирвальштедского озера с которого отчетливо виден фуникулер, а также помпезный отель, расположенный на вершине, сквозь хрустальные витрины которого так обрадовались приходу ночного Тартарэна.
Фудзи видна с различных мест, даже когда находишься от нее в расстоянии десятков миль. Блуждаешь ли вдоль каналов Йокогамы, на горизонте облачный покров и Фузи-яма возникнет над спиною моста, подобная голубой островерхой палатке, воздвигнутой в туманных далях.
В Токио несколько «небоскребов», правда не достигающих более десяти этажей, но с плоских крыш, за пыльным морем черепичных кровель, встает алмазная шапка вершины Фузи-сана, покрытого снегами.
Взглянув из теплых долин Японии вверх на царственную вершину, можно, как по календарю, знать время года и, даже, погоду и, конечно, час.
Если гора голубая, и в оправе голубизны самоцветно сияют два три клока снегов, то это жаркое лето, когда вершина доступна, когда со стольких уст срывается: «мы завтра едем на Фузи-яму;» но вот на чистом, слегка зеленоватом небе четкий, бесконечно взнесенный профиль горы, накрытый будто серебряной ризой, теперь зима близка, когда сквозь стену из тонкой бумаги дует холодный ветер, когда синеют ручки «мусмэ», а к золотым рыбкам, что плавают в бассейне среди крохотного садика, падает большими пушистыми мухами красивый, прохладный снег.
Япония изобилует дождливыми периодами. Океан который всюду так недалек, дает себя чувствовать, вода не только зрима на горизонте, но постоянно, то в виде тумана, то бусящего дождя, она заставляет улицу открывать послушно, всегда готовые к этому, широкие зонты из промасленной бумаги; часто же вода появляется в атмосфере в таком количестве, что город кажется попавшим в струю водопада, от водоворота, попираемого ветром, не спасет тогда ничто.
При таком климате, в Японии можно прогостить месяц, объехать все тридцать провинций, из которых Фузи-яма исторгает восклицания восторга, украшая их вечера и не увидеть Фузи-ямы.
А быть в «стране восходящего солнца» и видеть священную гору лишь на бесконечных открытках, рекламах, стилизациях архитектурных мотивов, это все равно, что, быв в России, не иметь представления о Волге, даже больше ибо Фузи-яма эпатировала не одного Гокусая, с его ста видами этой горы, но в Японии, так много изображений ее; они настолько преследуют ваше зрение всюду, что здесь, для любящего отсутствие однообразия, есть риск схватить Фузиямофобию.
Я так много распространяюсь о Фузи-яме, потому, что писать о ней равносильно писать о характерной для Японии.
И характерным фактом является, что на художественных выставках (хорошего вкуса), я не видел картин, избравших своей темой заоблачную вершину. А между тем все национальное искусство было живо главный образом мотивом Фузи-сана; в номерах гостинницы, в картинных лавках – всюду неизменная национальная достопримечательность, под кистью художника, то поджарая, то расплывчато ухмыляющаяся.
Художник Японии бесконечно рисуя вид этой горы, в начале превратил ее в таблой, а для современных художественных выставок она перестала существовать – художники Японии так долго смотрели на Фузи-яму, что перестали ее видеть.
Восхождение на Фузи-сан представляет большой интерес, не столько с точки зрения спортивной, сколько будучи полно характерных черт, присущих только Японии, с ее колоритом полным океанских экзотики и самобытности.
В долинах жжет солнце, в долинах цветы соперничают друг с другом, а над купами дерев, над округлыми линиями горных склонов зеленых и кудрявых шатер Фузиямы все еще засыпай снегом.
Наконец к августу месяцу для зоркою взгляда снег лишь несколькими полосками зрим: можно восходить.
Сколько лет тому назад, читая историю Муттера, я не знал даже точною ее имени.
Иностранцы называют перво-гору Японии – Фузи-яма то-есть имя с прибавлением японского слова гора; но японцы, называя имя горы Фудзи, прибавляют, почтительное «сан», то-есть господни.
При подъеме на Фузи-сан надо быть счастливцем, надо выбрать такую погоду, чтобы с вершины видеть что-либо, чтобы не получить от восхождения впечатления сырости, мелкого дождя, отвратительной дороги, бесконечного тумана и жестокого утомления.
Конец Июля описываемою года десять дней, как на зло, погода была ниже критики; казалось, что вернулся «нюбай», а между тем, организатор экскурсии закупил все что нужно, начиная от шеколада, солонины, вплоть до термосов различных систем. Каждый день погода становилась все хуже; через каждые полчаса начинал идти дождь, но ждать так надоело, что решили плюнуть на стихии и тридцатого июля выбрались из Йокогамы на Готембу.
Сюда не более трех часов езды.
Компания наша состояла всего навсего из трех человек.
Само собой разумеется, что одним был я, другим художник В. Фиалла[1], а третьим англичанин Г. Р. Пикок, по женской линии русский, происходящий из рода Бакунина.
Г. Р. Пикок сын англичанина, бывшего многие годы английским консулом на Кавказе, Г. Р. Пикок десять лет прожил в Сибири, исследуя жизнь инородцев крайнего севера. В нем чудесно слились русский и английский характеры. Для всякого путешествия эта смесь идеальна.
У русских есть порыв, пламенность, а в нашем друге к сему приметана еще природная порция упорной размеренной настойчивости. На станции Готемба видишь, что Фузи действительно является магнитом, здесь явно властвующим над автомобилями, над тележками, куда набиваются бесконечные экскурсанты.
Чтобы иметь о них представление: надо вообразить толпу в солдатском белье, в обмотках, к подошвам привязаны плетушки (т. н. варадзи). Почти каждый японец считает своим долгом молитвенно взойти на Фузи-сан.
Но белая одежда, шляпа в виде подноса из тростника и посох – это форма всех пиллигримов. «Тозанся» называются пиллигримы; одни за другим, длинными вереницами тянутся они к подножью священной горы.
У каждого к поясу привешен мелодичный «рэ» звонок. По горным склонам звучат чистые голоса звоночков и чем круче подъем тем более унылы оттенки звуков.
От Готембы час мы едем автомобилем, места полны перелесками, роскошной (не кошенной!) травой; но места пустынны, ни овец, ни коров ни земледельцев; для риса здесь холодно, а к другим видам эксплоатаци земли японцы, очевидно, не имеют склонности.
Дождь косыми нитями простегивает воздух. Конечно, если бы была хорошая погода, то взор мог бы окинуть крутые склоны величественного конуса, земляной «сунье», которую напялил на себя главный остров страны «Восходящего Солнца».
30 июля вечер застает нас в японской гостиннице, в Субашири. Местечко расположено на две тысячи слишком фут выше уровня моря. Местность вокруг Субашири также пустынна в лесах нет изб, поселков.
Из царства лета мы перенесены в пору осени, когда теплый туман временами так густ, что не видны не только дали, а даже близкий дом маячит плоской тенью. Деревья высятся призраками, рокот и лепет шумящих водопадов, напоминая Швейцарию, говорит сознанию, что вечер в горах. Порою идет дождь, но не обращая внимания ни на туман, ни на дождь, теперь вооруженные фонарями из промасленной бумаги по улицам проходят тозанся (пиллигримы), некоторые проезжают на лошади, раздается гудок автомобиля, близоруко взглянувшего в туман из-за угла.
Весь поселок Субашири вырос, как ответ движению посетителей Фузи-ямы.
В нашей гостиннице своеобразная жизнь: номера часто бывают со стенами раздвинутыми, лакированные доски галлерей не омрачены шлепаньем туфель, а порой вдруг, появляются поздним вечером толпы утомленных людей, возвращающихся с вершины горы; вповалку занимают они несколько номеров, и тогда отправившись в баню при гостиннице, вы рискуете мыться совместно с путешественниками как мужчинами так и девицами, не стесняющимися этого.
Вот, редко попадающиеся, европейцы группа англичан: несколько мужчин и две дамы: когда сумерки сгущаются им подают лошадей, до восьмой станции (одиннадцать тысяч фут) можно ехать лошадью; причем проводник все время ведет ее под уздцы; компания говорит, что они едут встречать восход: в их распоряжении одиннадцать часов.
Успеют ли они?
О конечно успеют, ведь говорят, что один японец чуть не в два с половиной часа смог подняться на вершину!
Двое из европейцев мужчина и дама пешком они храбрятся, ибо не испытав ничего не разузнаешь.
Но надо сказать, что к восьми часам утра они пасмурные вернулись в гостинницу, признавшись, что до вершины не дошли, а рассвет, по их словам, одинаков и со склона (третья станция).
Ложимся в неважном настроении; погода убивает малейшие надежды: молоко тумана делает окрестности похожими на предбанник: так же интересно ничего не видно, кроме куда то стремящегося белого пара.
31 июля своим рассветом немного бодрит.
Цветное небо зари сквозь пальцы туч, пытающихся закрыть восход.
От умывальника видно как шевелятся над Фудзи-ямой скопления фиолетового пара; временами он прорывается и вдруг виднеется кусок горы, но так как общего очерка не хватает, то и не понятно какой имеет вид непоказывающаяся нашим глазам Фузи-гора. Около одиннадцати часов дня нам наконец улыбнулось счастье; правда на недолго встала вдруг открытая вершина и тогда сразу глаза поняли: что там пустынно, что там – начало весны, потому что стаявший снег еще задерживается в оврагах, он лежит там белый, до боли в глазах!
Надо пользоваться надо восходить!!!
Японский дом это тип открытого павильона с «воображаемыми» стенами; японский храм павильон, к которому ведет аллея, иногда сотен дерев; мы проходим по такому «двору» храма.
Вдруг Г. Р. Пикок вскрикивает:
Меня укусила змея!..
Я вижу аршина в полтора желтую змею, извивающуюся к стене кустов и дерев по выбитому песку аллеи.
Двор многолюден; пятна света сквозь мощную сень дерев пестрят почву. Невдалеке проходит женщина, с любопытством смотря на европейца, завернувшего одежду, чтобы найти укус.
Она не опасна, она не опасна! восклицает пономарь храма – старик, подымающий длинной палкой змею, чтобы швырнуть ее к женщине, бросающейся в сторону.
Сцена полна своеобразного колорита: она на фоне старинною храма, покрытого соломой, в старике штрихи веселья полуюродивого.
Что то дикое! колдовство!
Змею не убивают, ее желтое тело исчезает в заросли.
Вооруженные длинными посохами, на которые на каждой станции кладут штемпель, мы продолжаем свой путь, чтобы через час попасть в дождик, который скрывает от нас все проеханное и пройденное.
Через каждый час мы пьем чай в бараках, устроенных но пути. Дорога оживлена массой верховых и пешеходов движущихся на гору и вниз.
Только перед вечером в местах, что так напоминают русские, дождя уже нет. Кругом ростут «моми» вроде ели, «буна» схожие с березой, а затем идут «кара матцу» или же иначе лиственницы, которые стоят все более и более густой и дружной семьей. О вкусах не спорят, в Японии убеждаешься в этом: наши проводники, быстро шагающие на резиновых подошвах «таби» с одним пальцем, удивляются нам, когда мы невольно уклоняемся на живописные поляны в стороне от пути, где земляника так густо покрывает почву, что этому обилию мог бы позавидовать самый опытный возделыватель ее.
Наши проводники пожимают плечами и говорят:
– Японцы не кушают.
Начинает темнеть; мы прошли две с половиной станции; дорога становится все более уклоняющейся от горизонтали. Между клочьями тумана, оставшегося внизу, вдруг образовались какие то щели; откуда-то упали алые пятна румянца, неопределенного, неясного робкого. Вечер, суровый вечер в прохладном воздухе и густой, никем нетронутый лес, показывает свой авангард.
Поделиться книгой: