Пр. – доцент
Если сгорят библиотеки, сгорят и мои диссертации «Об эстетике в древней Америке у инков и омков», И с ними сгорят овации, Которые мне пролили бы ладоши потомков. Сгорят мои примечания к опискам Пушкина! Дайте мне насладится ими хоть! Лирик
Исчерпалось лунное пиво в небесной кружке, Завтра на аэро трясет свою бурую иноходь. Пр. – доцент
Этот человек сумасшедший! Клянусь великим поэтом, Он не понимает того, что говорит. Лирик
А он, как чернильная клякса, высох над кабинетом, Он величавым Октавам И перепетым Сонетам И триолетам Такую же протухшую будущность сулит. Он только считает опечатки в сто двадцать третьем издании Конта, Пережевывает недомыслие Руссо и других. Да взгляните: под юбкой синего горизонта Копошатся руки аэропланов тугих. Художник
Но декольтированная улица спокойна в снежной балете… Лирик
Забеременели огнями животы витрин, У тебя из ушей вылезают дети, С крыш свисают ноги сосулек-балерин. Вот смотрите: стою я, зрячий и вещий, Презирая ваш гнусный, бумажный суд. Я зову к восстанью предметы и вещи, Им велю сказать, что они живут. И огромной ордою, с криком «Свобода», Ринутся в ваш кабинет и будуар Крыши и зданья, столы и комоды, Вывески и машины, и даже писсуар. И там, где флюгера встали на страже, Чтоб возвестить о полчищах новых ветров, Уже падают в битве, испачканные сажей, Полки домов. И на вашу культуру с криком и воем, На ваш мир святынь и книжных мощей Огромным разливом, бессменным прибоем Обрушится новая культура вещей. Как флаги, заблещут красные светы Электротеатров, и вскрикнет вождь-граммофон, Нам порохом будет сок из котлеты, И всё сольется в зловещем «Вон!» Шум взвизгивает. Всё сильнее. Нельзя ничего разобрать. Предметы окружают Лирика. Башенные часы сорвались с места, и стрелки крутятся по воздуху. С полного хода срывается мотор и врывается в небо. Один дом обрушивается на Лирика, и он стоит среди груды обломков, размахивая дымовою трубой. Мотоциклы кашляют без перерыва. Крики, вопли. Суетится Армия Спасения. Над всем хаосом щупальцами тянутся красные огни кинемо. И грозно трубою басит Лирик.
Машина пронизала каждую секунду отточенным визгом, Машина заструит мои брыкающие слова по телефону. В телеграфном стуке всем наглым и близким Я кидаю пощечину колоссального звона, Я не настолько слаб, чтоб стать вашим божком, Спокойным идолом на стуле, Я дни струбливаю моим рожком, А мои ляжки омылись в стогрудом гуле. Через Атлантический изгибными мостами мои руки Тяну, я всю рыдальческую землю обниму. Из II-го этажа
Это мы уже слыхали, это старые штуки, Он бьется в камере слов, как попавший в тюрьму. Лирик
Я пришпорю быстроту и, в тьме суматохи, Перепугаю все имена, страну на страну наложу, Ваши вопли, жалобы, вздохи На земную ось нанижу, Если я сел на сегодня, как на гоночную машину, Если сквозь резину Моих слов рвется на свободу, Как воздух сквозь моторную шину, Всё – вскрики и вспенье верфей и заводов, Животов вокзалов, локомотивов, подобно приват-доценту, В беге потерявших дымовых волос взбитые букли, Ревущих пароходов, Рявкающих моментов, Небоскребов, у которых, как нарывы, балконы набухли… Девочка
Как он много говорит… Он хорошенький. Лирик
И если вы не понимаете ровнешенько Ничего, Так это потому, что, побивая рекорды, Обогнали в состязания ноги мозга моего Глупых дней запыхавшуюся морду, Но мое сердце не устало И дальше побежит; Оно набирало Бензину, говоря с вами, Очистились его легкие, биплан дрожит, А время спешит Стовековыми шагами. Оно к вам через вечность и два часа прибежит, А я Буду далеко, перешагивая могилы и гроба! Смотрите, как топокопытит, как роет крылом землю лошадь моя, Как передо мной отплясывает восторг фабричная труба! Уррррра! На биплане.
Биплан
Тра-та-та-ту-ту-ту-ту-ты-ты-ты! Тррррррррррррррр! Лирик
Уррррррррра! За мной горрррррода – на ветррррррррровые мосты! Взгрррррррромоздились горрррры! Биплан
Трррррррррр!.. Лирик летит, и воздух пенится около аэро. На поднятые лица изумленных попадает солнце – и они делаются похожими на большие ромашки, у которых удивление обрывает ресницы… И шум пропеллера сливается со скрипом несмазанной земной оси.
Вечный жид
Трагедия великолепного отчаяния Маленькой и черной
ЖУК, СКАРАБЕЮ
моей жизни
…Если бы знать! Голодный добывает хлеб трудом. Оскорбленный мстит. Любовник говорит женщине: «Будь моею!» Но я сыт, и никто не оскорбляет меня… Мне нечего достигать – я обречен на тоску.
А. Блок. «Король на площади» …Marchant vers la terre promise
Josue s'avancait pensif ‘et palissant,
Car il etait deja l'elu du Tout Puissant.
A. де Виньи. Moоse[35] …Ailleurs! Plus loin! je ne sais ou.
Lamartine[36] Каталог действующих:
Поэт. 25 лет. Резкие углы лица. Причесан очень гладко. Немного стилизуется под англичанина.
Бог. Более известен под именем Иисуса. Говорит тенорком. Столько лет, сколько их промчалось или проплелось от Рождества Христова.
Девушка. Дома собрание сочинений Евреинова и Уайльда. Зимой – шубка с шеншилями. Кольцо с бирюзою. Обожает Бердслея и Сомова.
Женщина. Имеет абонемент к Кусевицкому. Смотрела Дункан, но не понравилось. В кафе одна не ходит.
Господины. – Субъекты. – Дамы. – Старики. – Женщины. – Игроки. – Старухи. – Юноши. – И еще разные люди и вещи, которые двигаются, но не говорят и с которыми вы не познакомитесь, а потому я их имен не помню.
Всё здесь написанное случается вчера, сегодня и завтра.
Здесь: в Москве и около. Впрочем: случается повсюдно.
Действие первое
Занавес поднимается и…
Притон. Накурено. Бутылки. Женщины. Вино. Кокаинисты с синяками у глаз. Эстетствующие господины с плохо вычищенными ногтями и дамочки, точно спущенные с цепочки Кузнецкого. Народу весьма и весьма много, но все одноцветные (с виду похожие, похожие один и одна на другого и другую. Словно томы собрания сочинения Брюсова в «Сирине»). Такое утомительное веселье, что спать хочется. Не то ветер, не то ночь стучит расцветающими белыми окнами. Да корни луны запутались в вермишели изысканных духов и растрепанных причесок. Ведь вот только что вошел вот этот самый господин, а уже оказывается, что он поэт, правда, мало известный, но очень неплохой. Конечно, никто всего этого не знает. Вообще никому ни до кого нет решительно никакого дела. Это совершенно очаровательно. Поэт озирается и как будто что-то вспоминает, припоминает как будто.
Поэт
Вывалился из прошлого просто, как пьяный седок Из розвальней на повороте, где выбой, И какой-нибудь день мною плеснет в рожок, Как волна на утес зазевавшейся рыбой. Обвешанный грезами, как рождественская елка, С уже подпаленной свечами печали душой, Совсем несуразный, но еще зеленью колкий, Я в крест переулков вставлен судьбой. Раскачавшись на жизни, подобно белке, На жизнь другую лечу параболой зари, И руки раскрываю, как часовые стрелки, Когда без четверти три. Прошлое захлопнул на какой-то случайной Странице И нарочно закладку воспоминаний не вложил. А небом уж кинуты стайные Птицы, Словно сетка трепещущих черных жил. Но тоска всё прежняя, потому что такая ж Земля изрябилась улыбкой людей… Один господин
Не скули и не стонь! На! Понюхай! Узнаешь Пьяный шаг прошатавшихся дней! Ты душу, как руки, протянул в пустынях Этих заселенных городами зал, Но за этот один изумляющий вынюх До земли бы Спасибо Ты миру сказал. Предлагает ему кокаину в баночке. Поэт роняет, неловкий, трубку, рассыпает кокаин, поднимает вычурно-тщательно порошок с полу, нюхает, нюхает и недоуменно смотрит на тающих окружающих. Чем-то розовым выблескивают его глаза бесхитростные. Для него вытрясенно как-то вокруг.
Третий субъект
Я весь высыпался смехом оттого, что слезы Почти не блестят на концах ресниц-вееров, Оттого, что город, эта серая роза, Опал лепестками увялых домов. И бегают помыслы, хроморукие странники, В Медину придущих столетий прозреть! И в моих зрачках начинаешь ты, странненький, Сединой И мечтой Серебреть. За окном растекается мокредь и гниледь, Кнут часов полосует ребра минут, И ты, сюда вшедший, ты должен вылить Себя в этот вечер, как в глыбкий сосуд. Рассыпает резкая сыпь, резкая сыпь телефонного звонка раздается. Из трубки вылезает дама. Лезет, выволакивает себя и свои туалеты. Видно, что не легко это ей. Но вот, слава Богу, вылезла.
Дама
Мы не знаем: откуда ты? Кем ты вызван? Как сарафанница, поешь ты, скуля. И из красной гортани фраз твоих вызвон Принимает, как морфий, земля. Поэт
Над городами вставал я кометой, Свежим трудом протекал в кабинет, Но хвоста моих песен в заре разогретой Ни один другой не увидел поэт. Из уютной двуспальной славы, как вымах Огромной руки, я удрал убежать за столетье вперед, Потому что ласки хрустящих любимых Облепили меня, как икра бутерброд. И все недотроги и все позволишни Вылиняли шелками на простыне души моей. И вот у сердца безумные пролежни. И вот я – Язык соловья, А не весь соловей! В громадный клетчатый платок сморкается, как будто выстрелили. Мельком, боков вырастают, тают, пролетают фигуры видений в белом. Память пошла вспять, в юное детство. И вы видали такие проблески, выблески прошлого. Трудно сдвинуть глаза с точки, в которую они ввинчены. Застывает, стынет всё… Часы что-то пробили. И всё сразу очнулось. Всё двинулось. Прошло. Всё как прежде, только странная воцарилась тишина, и в окне большом туманная только улица видна.
Старик
Говоришь ты нам ясно, но злобь абажуром Смягчает слова, рассевая их. В шамканьи леса протяжном и хмуром На деревьях случалось мне видать таких. Уходили от жен поглядеть, как небом Ринется поле измять, затопорщить кусты, И когда говорили, как в тишине бум, Полыхали пламенем безумцев мечты. Господин с бородкой
И около этих костров, потирая руки, Потому что всё выше палец Цельсия лез, Ночные сторожа нашей книжной муки Кутались в тулуп, словно в тогу небес. Поэт
Уходил на заводы, как все, кто мыслит, Чтоб в лязганьи поршней Гоббса открыть, А ткацких станков танцующий выслед Вместо речей мне протягивал нить. Я щелчком моей подписи вспугивал сотни Нарастающих дел и банки потоком ронял, Взгляд мой суровый, как пес в подворотне, Сердито рычал. Но скучно, И скучно, Но скучно Быть Сильным, И еще мучительнее бессильным Быть! Я велел Городам быстробегным и пыльным, И они не посмели мне в лицо не вспылить! Я велел – И Везувий кинул свой пепел, Эту славу сливая, как в кастрюльку яйцо! Но напрасно я дикия горы свирепил, И никчемно я зыкал равнинам в лицо! Что Рубикон? Перейден, Перепрыган Он шагом моим много раз! Но когда ж попадет на свежий выгон Мой обхудавший во хлеве глаз?! И вот, когда золоченые щупальца счастья Мне подали весь мир и лунный серп, Я, последний в прекрасной поэтной династии, Сломал всё, что начато, как фамильный герб. И опять ухожу обнищать просторы, Наматывать версты на щеки шин. Это я хоронил у вчерашнего косогора Последнего из последних мужчин! Женщина
Говорить, что всесилен, что в мир наш ты выволок Бредни и глыбы сна, как могучий, А сам невзрачнее писков иволг, И возле глаз бессонница взрыхлила кучи. Поэт
Вот громадной толпой, От наркоза дымчат, Сер от никотина, шурша радужной душой, Поджидаю, пока меня из будней вымчат Прыткие топоты в праздник большой. За бугром четвергов, понедельников рыжих, За линией Волгой растекшихся сред, Посмотрите: как криками на небе выжег Сплошное воскресенье сумашедший поэт! Игрок
Довольно рассказов! Средь сравнений неверных Мне одно лишь доступно в вечерних тисках: Это когда в кабаках и тавернах Колода, как листья, шуршит в ветреных руках! Второй игрок
Ну что же! Начнем! Пусть бедняга судьба Возле каждого нас заикнется удачей, И выкрики счастья, как гончих труба, Зальются по первому снегу плача. И вот: зеленою вешнью ужалишь, И стол, словно пахота, урожаем кричит, Копни же поглубже крапленую залежь, Сумей же снять пенки и с могильных плит! Садятся. Начали. Шуршат. На этого поэта смотрят не то с завистливым подозрением, не то с подозрительной завистью. Точно не определю: забыл. Уже по одному тому, что женщины, да не одна, а все: и брюнетки, и шатенки, и блондинки, – пересаживаются поближе к нему, заговаривают с ним, глазки ему строят, подмигивают ему, этому самому поэту, понятен суетливый жребий и капризный, сюрпризный бег игры. Пауза. Пауза длится. Поэт отходит от карточного стола и очень, до неприличия небрежно складывает деньги в разные карманы. Похоже, что это не на самом деле всё, а понарошку, на сцене, в театре, ну хотя бы в опере, в «Пиковой Даме», что ли, где актер, нет, не актер, а артист действительно не знает, что ему делать с этими бумажками, олицетворяющими деньги.
Поэт
Конечно, везет, Как всегда и во что бы! Колода, как улей, свой мед Отдает Мне, игроку, И пчелы карт, которые в злобе Других пережалили, ко мне – как к цветку! От этого счастья я пропахнул рогожей, Потому что на жизни всегда волочу этот куль. И вот ухмыляются просаленной рожей В железке – восьмерка и в покере – фуль. Мне скучно! Но скучно! Облеплен удачей, Не конца Поликратова я страшусь, А просто мне скучно, Как скучает зрячий, Которому глаза промозолила Русь! Сумасшедшее счастье дано России. Если б сели за зеленый стол державы, Так карта Европы и все другие, Конечно бы, ей, не рожденной, но ржавой; И так же, как мне, ей безвесело жутко Встретить набожно в пространствах глухих Девушку с глазами, как незабудка, Женщину с сердцем вымученным, как страшный стих! Ах, нигде, Но нигде Так в глуши не прославлены Частоколы набата и всплески крестов! Нет, нигде Это небо так не издырявлено Мольбами, взнесенными сквозь день до облаков! Игрок
Опять болтовня! Если счастье – гуляка Звонит в твой подъезд, открывай-ка скорей! Иначе уйдет переулками мрака И шагами проблещут цветы фонарей. Поэт
Как швейцар недоспавший, совсем неохотно Открываю я сердце на этот костлявенький стук, Ведь у счастья и смерти похож оскал неплотный И совсем одинаков злогромкий тук-тук. Опять садится к столу. Постепенно все взгляды отпадают от поэта. Не кокетничают с ним тонкие девы, полные подведенных глаз. Не засматриваются на него пышные женщины, не подмигивают заискивающе, а пересаживаются от него, подальше усаживаются, отплывают. Всё понятно. Ход игры понятен.
Поэт
Пусть текут эти слезы уплывающих денег По щекам моих карт за отчаянье шхер, Но пусть завтрашний день, неврастеник, Мошенник, Будет мрачен и черен, но только не сер! Я гляделся подолгу в пустоты бутылок, Красную кровь белым вином разводил, Но коротко подстриженных событий затылок Меня никогда за собой не манил. Истекал небылицами образов четких, Пропотевши вернью вздрожавших стихов, Но в зрачках секунд, кокетках кротких, До дна не достал я веслом моих снов. Я могу вам прокрикнуть то единое слово, На котором земля помешалась вчера, И зазвучит оно, выкрученное, хаосом снова, И девушкой руки изломит в вечера. Я бродил по апостолам, ночевал я в коране, Всё, что будет, я выучил там, дилетант, Как в грязном, закуренном земном ресторане Замызганный проститутками прейскурант. Не видал я шагов рыдающих великанов, Но ведь знаю, что плачут, и не слезы, а гной! А он кляксами зеленых океанов Затопляет прыжок мировой! Отходит к окну. Вдруг выучился плакать, плакать хорошими, детскими, важными слезами. Стоит, стынет и никнет у окна с красными, как после поцелуев губы, глазами.
Поэт
Вот кричал я. Но в радости, в стоне ли, В устали камней святых, как поэту слова, Где вы, уютные, милые, поняли, Чтоб в небо упёрлась моя голова?! Я согнусь, если надо, Если надо – Вспрямею, Если надо – Криком согрею Иззябь тишине, Если надо – Суматоху тишиною проклею! Почему ж ничего не надо Мне?! О, дни мои глупые! Какой исковерк вы Привлечете тому, кто ненужью томим?! Вот пойду я, невзрачный, В мрачныя Церквы, Как товарищ детства, поболтаю с ним. Я спокойное лицо его мольбой Изуродую, Мы поймемся с ним, мы ведь оба пусты, Уведу я его за собой, Безбородого, Ночевать под мосты. А если он мне поможет, как сирым Когда-то помог он распятой душой, Его высоко подниму я над миром, Чтобы всем обнаружить, какой Он большой!!! Шатко и валко проходит, ходит к выходу. Шаги стучат по заглушающим коврам, как сердце, говорящее, стучащее любимому вслед: Милый! Милый! Милый! Бельмами поблескивает за окном вьюга блоковская, мятельная, пурговая, снеговая да такая белая, белая, без конца. К отходящему из действия поэту подбегает прислуживающий мальчик и что-то лукавое спрашивает, затаенно предлагает, по-нехорошему. Поэт улыбко глядит на него. Посмотрел в присталь, в упор, быстро отвечает, кинул слово и в двери. Тут…
Плавно и медленно опускается занавес.
Действие второе
Тут поднимается занавес и…
Очень высоко. Немного полусумрачно. Пустовато как-то, ненаполненно. На стенках – черныя с золотом изображения. Чайныя розы свечек огоньком позыбливаются и подергиваются. Воздух пахнет ладаном и славянизмами торжественными. В углу стоит Бог. Как только входит сюда поэт, Бог раскрывает руки, как часовые стрелки, когда без четверти три: ведь его представляют именно так.
Поэт
Здравствуй! Здравствуй, как Пьерро из гипса, Пробелевший в неудобной позе века и года! Я сегодня об мир коленкой ушибся И потому прихожу сюда. Я прошел сквозь черные вены шахты, С бедер реки прыгал в качели валов, Был там, где траур первой пахоты Грозил с рукава лугов. Когда пальцы молний тёрли небес переносицу И гроза вызернивалась громом арий, Я вносил высоту в широкополую многоголосицу, В самую июль я бросал краснощекий январий! Вместе с землею кашлял лавой И в века проходил, заглумясь и грубя! А ты здесь сидел, спокойственно величавый, Ибо знал, что земля не сбросит тебя. И сегодня – уставший бездельник труда, Рождающийся самоубийца и неслух, Грязный и мутный, как в окнах слюда, Выцветший, как плюш на креслах, – Прихожу К тебе и гляжу Спроста, Сквозь сумрак, дрожащий, как молье порханье; Скажи: из какого свистящего хлыста Свито твое сиянье? Бог непроницаемо молчит, и только под сводами черного с золотом протянется, тянется вопрос поэта. Вот долетели звуки, звуки взлетели под самый купол, взвихрились, долетели, зазвучали, запели вверху и замерли, попадали обратно, замерли и умерли. Паузит. Только Бог с любопытством рассматривает, разглядывает, глядывает говорящего.
Поэт
Ну, чего раскорячил руки, как чучело, Ты, покрывший собою весь мир, словно мох; Это на тебя ведь вселенная навьючила Тюк своих вер, мой ленивенький Бог! И когда я, малая блоха вселенной, Одна из его поломанных на ухабах столетия спиц, Заполз посидеть в твой прозор сокровенный, Приплелся в успение твоих ресниц, – Ты должен сказать! Ну! Скажи и помилуй! Тебя ради прошу: глазищами не дави! Скажи мне, высокий! Скажи, весь милый, Слово, похожее на шаг последней любви! Бог опускает руки и потирает их. Открывает, как двери страшного суда, губы, и большая пауза перед первым словом Бога распространяется в воздухе.
Бог
