В шестнадцать мальчишеских лет

В это мгновение вагон дернулся. По коридору простучали каблучки, в купе вбежала запыхавшаяся Людмила. Она оживленно говорила:

— Сюда, пожалуйста, место-то какое? Шестнадцатое? Значит, на верхнюю полку. Теперь нас будет четверо!

За ней, наклонив голову, шел мужчина в коричневом пальто. Он виновато улыбнулся Петрову:

— Ничего не имеете против?

У того молоточки застучали в ушах: "тук, тук!" Мужчина снимает пальто, по-хозяйски садится возле двери — почему у двери? Он безразлично скользит глазами по купе. Его равнодушие кажется Петрову явно нарочитым. Как прямо, по-военному, он сидит! Выправка! А Людмила? Куда девалась ее приветливость! Она улыбается Петрову, но как натянута, неестественна улыбка! В купе стало тяжело дышать… Петров, сгорбившись, смотрел в окно. Он ничего не видел, кроме собственного отражения. Молоточки стучали. Зачем он ушел со своей полки? Там никто его не видел! В недобрый, видно, час встретил он Людмилу!.. Неужели нет выхода? Неужели конец?

…Стемнело. Вспыхнула настольная лампа. Толстяк лениво шелестел газетой. Новый пассажир неподвижно сидел возле двери. Как часовой! Людмила с любопытством поглядывала на Петрова. Она несколько раз открывала рот, хотела что-то спросить, но его мрачный вид, наверно, отпугивал ее.

— Вы не хотите больше рассказывать об экспедиции? — наконец робко обратилась к нему она.

Петров вздрогнул. Лживый, лживый голос! А этот тип явно выжидает. Чего он ждет? Может быть, подкрепления? Нет, разумеется! Они дали телеграмму по линии, на первой же станции в купе войдут солдаты с автоматами… Петров вскочил и сказал:

— Я выйду на минутку.

— Хорошо! — ответила девушка, удивленная тем, что он как будто спрашивает у нее разрешение. Петров заметил, как она обменялась быстрым взглядом с незнакомцем. Ну, конечно, сейчас тот задержит его у дверей! Но пассажир даже не взглянул на него. Притворяется!.. Петров медленно прошел по коридору, рванул дверь и выбежал на площадку. Не медля, он нажал на ручку второй двери. В лицо ударил острый, как нож, ветер. Оглушительно загромыхали колеса. Петров отодвинул щеколду, лязгнула опустившаяся железная площадка. Он задержался на нижней ступеньке, поднял голову. Сиял ярко освещенный пролет. С минуты на минуту могли появиться преследователи. Петров представил себе, как они сидят в вагоне, прислушиваясь, ждут… Не дождутся!

Скорость немного уменьшилась. Начался длинный подъем. Впереди заблестели огни. Петров, прищурив глаза, вгляделся в мерцающую полосу земли. Насыпь круто сбегала к узкому кювету. Грохотали колеса. Сейчас или никогда! Он выпустил поручни, оттолкнулся, скрадывая скорость, и уже в воздухе быстро заработал ногами, как будто бежал. Так его учили делать очень давно, когда он прыгал с парашютом… Удар! Петров пробежал несколько шагов, упал, покатился по насыпи и свалился в кювет, до половины наполненный ледяной водой.

Петров забарахтался, уцепился за край кювета и увидел красный глаз последнего вагона. Удаляясь, протарахтели колеса, стало тихо. Так тихо, что Петров с беспокойством прикоснулся к ушам. Уж не оглох ли?.. Он стоял, сгорбившись, под насыпью, а вода текла с одежды и скоплялась лужицей у ног. Черное небо, усыпанное звездами, дышало холодом. "Ушел!" — вслух сказал Петров и заспешил. Они могут стоп-краном остановить поезд. Нельзя терять времени.

Между деревьями по-прежнему мигали огоньки. Петров, спрятавшись в кустах, разделся догола и тщательно отжал воду из белья и одежды. Потом проверил карманы. Деньги остались в рюкзаке, но документы были тут. Справка об освобождении размокла. Он осторожно завернул ее в мокрый носовой платок. Так не порвется…

Когда Петров добрался до деревни, ему стало жарко, а одежда успела просохнуть. Он бежал всю дорогу, прижав локти к бокам, как заправский спринтер. Ему было тридцать пять лет, сердце работало хорошо. Отдышавшись, медленно пошел по широкой сельской улице.

В хатах желтели огни. Постукивал движок локомобиля. На краю деревни пиликала гармошка. Возле палисадников виднелись светлые платья девчат, силуэты парней. Петров облюбовал хату и подошел к калитке. Хата была старенькая, крытая соломой. Низенький заборчик покосился. Петров подумал, что вряд ли встретит здесь мужчину, уж очень все запущено. Не иначе, дом ведет вдовушка или молодица! Это его, собственно, и привлекло. Но на стук за ворота вышел рослый, с широкими плечами мужчина лет сорока. На нем был черный пиджак внакидку и сапоги гармошкой.

— Что надо? — неприветливо спросил он, разглядывая в упор позднего гостя.

— Переночевать бы! — попросил Петров. — Я из района. Приезжал на станцию по делам службы и вот задержался…

Хозяин, кряхтя, отодвинул оглоблю, запиравшую ворота, очевидно считая, что гостя нельзя пропустить в калитку, и пригласил Петрова войти. Навстречу кинулся огромный грязно-белый пес, но не укусил, а стал тереться облезлой спиной о ноги.

— Ночуй, что ж! — сказал мужчина. — Только угостить нечем. Не взыщи! Живу один, жинка в область уехала на слет.

В хате было жарко. На печке стояли закопченные чугуны. На столе валялись деревянные ложки, белела рассыпанная крупная соль. Маленький мальчик в ситцевой рубашонке и коротких штанах сидел на полу и играл ухватом.

— Беспорядок! — довольно равнодушно пояснил хозяин. — Ну, ты уж потерпи, сам напросился. Сейчас я соберу постель.

Он вышел во двор и вернулся с ворохом душистого сена. Петров, поблагодарив, подстелил еще немного влажный пиджак и улегся. После долгого молчанья хозяин, не глядя на гостя, сказал:

— Между прочим, будет стоить червонец. Как? Не дорого?

— Ладно! — буркнул задремавший Петров.

— Я бы с тебя не взял, да на папиросы денег нет! — немного смутился хозяин. — А самосад не курю. Горький… Документ у тебя есть? — добавил он, подняв глаза.

— Есть! — встрепенулся Петров. — Показать, что ли?

— Ладно, и так сойдет! — зевнул мужчина. — Ну, спи. А я посижу. Свет не мешает?

…Петров проснулся неожиданно. Сердце тревожно билось. В хате было темно и тихо. Так тихо, точно в ней не было ни души. А может, и правда никого нет? Виднелся серый квадрат открытой двери. Почему она открыта? Петров встал, застегнул рубашку, пошарив рукой по стене, нащупал выключатель. Вспыхнула неяркая лампочка, стены стали желтыми, точно их смазали маслом. В пазах между бревнами торчал сухой мох, он почему-то бросился в глаза Петрову.

На широкой деревянной кровати, накрытой домотканым покрывалом, высилась горка несмятых подушек. На широкой русской печи светлел ворох одежды. Заглянув на полати, Петров увидел спящего мальчишку. Тот разбросал руки и ноги. На его красном курносом носу выступила капля пота. Хозяина в хате не было.

Петров надел и зашнуровал ботинки, не забыл завязать галстук и вышел во двор. Сияла огромная луна. Земля и крыши блестели, точно выкрашенные белилами. "Пошел доносить, сволочь!" — подумал Петров и вспомнил, что еще вечером глаза у мужика подозрительно блестели. Очень уж он сосредоточенно читал газету! А сам, конечно, наблюдал за ним! Теперь это ясно! Недаром спросил про документы. Напрасно Петров сказал, что приехал на станцию по делам службы. Хозяин, разумеется, позвонил туда, и ему сообщили, что с поезда номер двадцать шесть сбежал важный государственный преступник. Можно не сомневаться в том, что по линии уже послана телеграмма, требующая задержать его, как только будет обнаружен! И вполне вероятно, что к деревне уже приближаются вооруженные люди. Немедленно бежать! Он снова обведет их вокруг пальца! Они еще не знают, с кем имеют дело!

Но, выскочив за калитку, Петров остановился. Как можно убежать без денег? Деньги! Вот что необходимо прежде всего! Он поспешно вернулся в хату. Под кроватью блеснул деревянный сундучок. Одним ударом железного кулака он сбил нехитрый замок и стал выбрасывать одежду. В это время за спиной раздался жалобный плач. Петров, сжав кулаки, обернулся. Он забыл про мальчугана, а тот, свесив с печи голые ноги, смотрел на него с ужасом. По его щекам текли слезы. Петров решил не обращать на него внимания и вывалил из сундука на пол оставшиеся вещи. Мелькнула желтая кожа бумажника.

— А-а-а! — пронзительно, так, что у Петрова зазвенело в ушах, закричал мальчишка. — Воры-ы!

— Молчи! — прошипел Петров, подбежав к печи и схватив мальчика за плечо. Но тот завопил еще громче. За окном метнулась какая-то тень… Нужно было зажать мальчишке рот. Проклятый бесенок! Как больно он кусается… Он погубит все!.. Через секунду мальчик стал задыхаться. Личико, исказившееся от страха, посинело. Глаза затуманились Слабенькое, горячее тело затрепетало в руках Петрова, смотревшего на свою жертву с холодным ожесточением. Голова откинулась. "Хватит с него!" — подумал Петров и разжал пальцы. В бумажнике были деньги. Толстая пачка хрустящих сторублевок. Сунув бумажник в карман, Петров выбежал во двор.

Деревня спала. За заборами брехали собаки. Шелестела под ногами черная трава. Крадучись, прижимаясь к плетням, Петров пересек центральную улицу, миновал широкую поляну, которая запомнилась, когда он шел сюда. Впереди темнел лес. Между деревьями чуть брезжили разноцветные огоньки железнодорожной станции. "Только не туда!" — подумал Петров. Он уже успокоился. Мысль работала четко и быстро. Страх исчез. Хотелось курить. Он мимоходом пожалел, что не захватил в хате папирос. Хозяин-то, кажется, любил именно папиросы. О мальчике он как-то забыл.

"Нужно добраться до шоссе! — размышлял Петров. — Там меня искать не станут. Но где это шоссе? В какой стороне? Вообще, как ориентироваться, когда ни к кому нельзя обратиться, а местность незнакомая? Луна же, как назло, спряталась за тучу. Темень такая, что ничего не видно в двух шагах!.. Нужно идти все-таки к станции. Если шоссе существует, оно где-нибудь должно пересечь железнодорожное полотно!" — решил наконец Петров.

Он бежал по лесу, ровно и глубоко дыша. Мысли его в это время были далеко. Припоминалась не такая уж длинная, но богатая событиями жизнь. Горем и несчастьем для других людей был отмечен его путь по земле, и здесь, в этом чужом враждебном лесу, Петров еще раз проклял судьбу, как делал уже не однажды, но когда он произносил проклятие, в его голову не пришла простая мысль, что сам он обрек себя на такую жизнь, и никто в этом не виноват, кроме него!..

Рассветало, когда Петров отыскал грейдер и зашагал по обочине, зорко глядя по сторонам. Дурманяще свеж и прозрачен был утренний воздух, ничто не напоминало о ночном происшествии. Он был уверен, что его ищут, за ним выслана погоня, но чувства до того притупились, что думать об этом не хотелось. Станция и деревня давно исчезли. Шоссе извивалось рядом с тайгой. Увидев на полосатом столбе километровую табличку, Петров вгляделся. Восемьдесят пять километров до Кузнецка. Он присел на траву и вытянул ноги.

Кузнецк! Город металлургов, крупный промышленный центр. Вот, значит, куда он забрел. Там, кажется, есть аэродром. Ну, конечно, аэродром должен быть! В самом деле, почему бы не воспользоваться самолетом?! За каких-нибудь два — три дня он оставит между собой и врагами тысячи километров!

…Захлебываясь, тарахтел мотор. Все громче, громче. Показался грузовик. Петров, как кошка, прыгнул в кусты; лежал, прижавшись к теплой земле, пока грузовик не исчез. "Голосовать?" Пусть так ведут себя другие, не столь опытные, как он! Зачем отмечать свой след? Уж лучше добраться до Кузнецка пешком! Пусть это займет больше времени, зато безопаснее.

…Он вошел в город на второй день. Только что зашло солнце. Ноги горели, лицо потемнело. Щеки, поросшие черной щетиной, ввалились. Задержался в парикмахерской, побрился. Пока мастер трудился над прической, Петров сидел в кресле, полузакрыв глаза, и наслаждался теплом. Свежий, пахнущий дорогим одеколоном, направился в центр города. Оглядев себя в какой-то витрине, решил, что необходимо, пожалуй, сменить костюм. Тот, в котором он проделал длинный путь, был вымазан в грязи, помят и привлекал внимание. Кроме того, у работников милиции имеются его приметы. Нужно не отличаться от других, раствориться в толпе.

Зайдя в какой-то подъезд, Петров пересчитал деньги. В бумажнике оказалось девять тысяч рублей. "Месяца на два хватит!" В универмаге он за полторы тысячи купил хороший, светло-серый костюм, мягкую шляпу, кожаный портфель и очки, сделавшие его неузнаваемым. После этого Петров зашел в ресторан и заказал сытный обед и бутылку коньяку. Он не боялся опьянеть. Доводилось в свое время пить и заграничные вина, и чистый спирт, и денатурат, но он никогда не терял контроля над собой. Через час Петров, пошатываясь, вышел на улицу.

…Высокий, со сводчатым потолком зал аэропорта был почти пуст. Возле стола, на котором лежали раскрытые журналы и газеты, сидело несколько пассажиров. Над окошком кассы висела большая географическая карта СССР с голубыми стрелами маршрутов. Петров улыбнулся, испытав приятное чувство облегчения. Он стоял перед картой и с восторгом глядел на нее, словно перед ним открылось вдруг окно в мир. На краях карты были масляной краской нарисованы пейзажи. На Дальнем Востоке — синие воды океана и пароход с высокой трубой, в Средней Азии — желтые пески пустыни и цепочка верблюдов, а в Крыму и на Кавказе — стройные колонны санаториев и обнаженные тела купальщиков. Синяя стрелка упиралась в бронзового человека в соломенной панаме, сидящего в плетеном кресле-качалке на берегу Черного моря. Под ногами у курортника виднелась надпись: "Адлер". Петров посмотрел на табличку цен, висевшую над кассой. Билет до Адлера стоил тысячу триста рублей. "Лечу", — повеселев, подумал он.

Когда самолет поднялся в воздух, Петров откинулся на спинку кресла и закрыл глаза. Кроме него, в салоне было три пассажира: две молоденькие девушки, судя по сходству сестры-близнецы, и отец, толстяк, страдающий одышкой. Девушки, очевидно, летели в первый раз и не отрывались от окон, а мужчина читал толстый журнал. Никто не обращал на Петрова внимания. И он отдыхал. Впервые за эти дни отдыхал. В Свердловске он с аппетитом пообедал, в Казани поужинал и выпил рюмку коньяку, в Москве не вышел из самолета. Перед этим городом Петров всю жизнь испытывал инстинктивный страх. Здесь сосредоточилось все то, что он ненавидел и чего боялся!

Ровно гудели моторы. Огромная скорость не ощущалась. Петров проснулся на рассвете, расправил затекшие руки и, посмотрев вниз, ахнул. Самолет летел над морем. Синяя атласная равнина простиралась до горизонта. Всходило ослепительно белое солнце. По воде легла золотистая дорожка. А слева были горы. Огромные, могучие, со снеговыми шапками. Казалось, огромный зверь прилег отдохнуть, а если пошевелится, мир рухнет… Пол провалился, море встало стеной. Самолет пошел на посадку.

— Адлер! — выглянул из кабины молодой пилот.

На автобусе Петров приехал в Сочи. В тот же день удалось снять комнату. Купив в магазине купальный костюм, темные очки и соломенную шляпу, он стал таким же, как тысячи живущих здесь курортников. Петров начал избавляться от страха. Он спал теперь спокойно и уже не присматривался ко всем прохожим. Он с удовольствием вспоминал, как удачно спрыгнул с поезда, избежал ареста в деревне, вовремя решил воспользоваться самолетом, хвалил себя за то, что выбрал именно Адлер, не зная, что поступки, которыми он так восхищался, на самом деле лишь приблизили его к гибели.

…Это случилось в воскресенье в парке на Кавказской Ривьере. Петров, только что вернувшийся с пляжа, немного расслабленный от жаркого солнца и продолжительного купания в море, сидел под полотняным тентом, в прохладной тени, а на столике перед ним стояла металлическая чашечка с пломбиром. Он лениво ел мороженое и строил планы на вечер. Решил пойти сегодня в летний театр, где выступали приехавшие из Швеции артисты варьете. Билеты он достал еще утром и теперь рассматривал программу, на которой была изображена декольтированная девица с пышной прической и круглыми кукольными глазами. Вдруг он почувствовал какую-то неловкость. Петров в первый момент даже не понял, в чем дело. Показалось, что он неудобно сидит и поэтому затекли спина и шея. Обернувшись, он увидел черные глаза, смотревшие на него в упор, не мигая.

Да, заметил прежде всего глаза, а потом уже рассмотрел, что они принадлежат молодому человеку в сиреневой майке и дешевых белых брюках. Молодой человек сидел за соседним столиком, держа в руке чашечку с мороженым. Он сжимал ее с такой силой, будто это была граната. Встретившись взглядом с Петровым, он не опустил глаза, а продолжал смотреть на него спокойно и выжидающе. В его лице не было угрозы, только внимание и некоторая доля сомнения, но когда Петров поспешно отвернулся, молодой человек поставил чашечку на стол и встал.

Мысли смешались. Петров забыл о варьете, о том, что нужно расплатиться с официантом. Он не узнал молодого человека, но шестое чувство подсказало, что на этот раз опасность не выдуманная, а настоящая. Грозная и неотвратимая!

Петров встал и, с трудом отрывая ноги от земли, направился к выходу. Так бывало во сне: хотел бежать, напрягал силы, но точно увязал в песке. Его окликнул официант, и он остановился как вкопанный, опустив руки и покорно ожидая того, чему суждено было совершиться. И когда официант, вежливо улыбаясь, подал счет, Петров долго не мог понять, чего от него хотят. А молодой человек не двинулся с места. Он стоял у стола, снова держа в руке чашечку с мороженым, и провожал Петрова спокойными, внимательными глазами.

…С этого дня начался кошмар. Петров встречал молодого человека всюду: на улице, на пляже, в ресторанах и кафе. Входя, Петров озирался, искал преследователя и почти всегда находил его. Незнакомец сидел где-нибудь в уголке, молчаливый, сдержанный.

Через несколько дней Петров привык к тому, что у него есть спутник, постоянный, как тень. Однажды, когда столкнулся с ним лицом к лицу возле остановки автобуса, растерянно улыбнулся и кивнул, точно приятелю. Но тот не ответил. Посторонился и долго, настойчиво смотрел вслед…

Петров не то чтобы примирился с тем, что его должны арестовать, а просто не думал об этом. Голова была забита другим. Днем и ночью теперь он вызывал в памяти картины прошлой жизни. Перед ним вереницей проходили люди, которых давно не было в живых. Он пытался вспомнить, где и когда встречался с молодым человеком, не сомневаясь в том, что такая встреча была и, должно быть, при каких-нибудь необычных обстоятельствах. Но вспомнить не мог, неизвестность мучила его сильнее, чем страх. Потом сообразил, что если теперь незнакомцу лет тридцать, то тогда, в сорок втором, ему было, по-видимому, пятнадцать. Значит, бессмысленно ломать голову. Полжизни минуло.

…И он стал ждать ареста. Каждый день, выходя из дому, думал: "Ну вот, наверно, сегодня!" Встречаясь с преследователем, вопросительно заглядывал в лицо, словно молил ответить: "Когда же? Когда?.." Но молодой человек молча отворачивался, чтобы через минуту последовать за Петровым по пятам.

Так прошло полмесяца. "Почему он не доносит на меня?" — думал Петров. Родилась робкая надежда. Может быть, ничего нет? Может, он заболел манией преследования и надо обратиться к врачу? Пока не появилась эта мысль, Петров не мог заставить себя пойти на вокзал, сесть в поезд и уехать. Казалось, что стоит сделать такой шаг, как сразу настанет развязка. Но теперь решил: "Хватит! Проверю. Вот если он последует за мной, тогда…"

Ночью Петров проснулся. Почудилось, кто-то стоит под окном. Распахнул рамы. Никого! В саду шелестели груши, яблони… Он постоял, вдыхая теплый солоноватый воздух. Вернувшись в комнату, начал поспешно укладывать в чемодан вещи. "Почему я ничего не предпринимаю? — спросил он себя. — Я был в каком-то гипнозе!" И он стал путать следы.

— До свиданья! — сказал он хозяйке. — Уезжаю с ночным поездом. В Свердловск, на завод. Я там работаю. Телеграмму получил. Велят срочно возвращаться…

Выстояв в очереди, Петров купил билет в мягкий вагон, сдал чемодан в камеру хранения и сел в зале ожидания у всех на виду. Когда прибыл поезд, вошел в купе, велел проводнику постелить постель, а сам выскользнул в другую дверь, пролез под вагоном и побежал по шпалам, спотыкаясь, рискуя разбиться о рельсы. Рассвет он встретил на шоссе, в горах. Весь день шагал под палящим солнцем, потом, не выдержав, сел в автобус, который привез его в Сухуми. На утро Петров на катере плыл в Батуми и там пять дней бродил по узким, кривым улочкам, заходя в чайные и закусочные и заговаривая с подозрительными людьми, боявшимися дневного света. Наконец, нашел того, кто был нужен.

…Они сидели друг против друга на вытертом коврике, подогнув ноги по восточному обычаю, в темной конуре на корме огромной баржи. Петров, за последние дни отощавший до неузнаваемости, с огромными лихорадочно блестевшими глазами и черными ввалившимися щеками, жадно затягиваясь, курил папиросу, набитую ядовитой зеленой травой — высушенной коноплей, — которую на Востоке называют "планом". Это разновидность среднеазиатского гашиша, довольно сильный наркотик, к которому прибегают люди, желающие забыть о своих горестях и пару часов пожить в призрачном мире дурмана. Собеседник Петрова, смуглый, с лохматыми бровями и орлиным носом абхазец или азербайджанец, одетый в грязную, старую черкеску и фетрозую шляпу, лениво, прикрыв глаза, цедил:

— Я переведу. Почему не перевести. Дорого будет стоить!

— Сколько? — спросил Петров.

— Пять тысяч! — помолчав, сказал абхазец.

— Хорошо! Когда пойдем?

— Сейчас! — легко вскочил на тонкие ноги мужчина. — Путь длинный, длинный! Шибко трудный. По горным тропам ходить можешь? Где козел боится, ты не боишься? Голова не кружится?

— Не боюсь! — мрачно ответил Петров. — А пистолет мне дай сейчас, иначе никуда не пойду. Знаю я вашего брата!

— Шибко хитрый человек! — прищурился абхазец. — Зачем обижаешь? Ты покупаешь, я продаю. Тебе в Турцию надо, я тропинку знаю! Чего еще? На, держи! Бьет на двести шагов без промаха.

— Да уж не беспокойся, не промахнусь! — проворчал Петров, пряча в карман пистолет ТТ и обойму патронов.

Ночью они вышли из города и через три дня оборванные, усталые залегли на каменистом плато, потрескавшемся от жары и лишенном растительности. Плоскогорье круто обрывалось. Внизу змеилась речушка, быстрая, как ртуть.

— Турция! — коротко сказал абхазец. — Деньги давай. Сейчас там будем.

Петров вынул из кармана пачку сторублевок и пересчитал.

— На!

Он тяжело дышал. Не верилось, что через полчаса будет в безопасности — навсегда! Они гуськом стали спускаться по узкой тропинке, Петров впереди, абхазец сзади. Обернувшись, Петров увидел, что проводник нагнулся и, кряхтя, снимает узкий сапог:

— Иди, иди! Там, на берегу жди. Не останавливайся.

Нельзя! Я сейчас…

Петрову показалось, что абхазец прячет глаза. Сделав несколько шагов, он услышал шорох, сухое щелканье и тут же, поняв в чем дело, ничком упал на землю. Грохнул выстрел, над головой, задев волосы, просвистела пуля. Вскочив, Петров спрятался за камень. Проводник хладно- кровно целился из пистолета. Петров достал из-за пазухи свой ТТ и плавно нажал курок. Абхазец, не вскрикнув, свалился на камни. Когда Петров наклонился над ним, он был еще жив.

— Что ты сделал? — спросил Петров. — Куда завел?

— Там Турция? Отвечай!

— Нет! — прошептал проводник, прикрывая глаза. — Не убивай!

— Где граница?

— Не здесь… В другой стороне. Далеко… Не убивай!

— Собака! — сказал Петров и два раза выстрелил абхазцу в голову.

Потом закрыл лицо руками и заплакал. Он стонал от бессильной злости и размазывал по небритым щекам слезы и грязь. Обшарив труп и вытащив деньги, отправился в обратный путь.

Через несколько дней он купил билет на поезд до Москвы и лег на верхнюю полку. Забившись в угол, следил за пассажирами затравленным полубезумным взглядом. Он не знал, почему выбрал Москву и что будет там делать. Хотелось, чтобы все поскорей кончилось.

В Москве он вышел на перрон и увидел молодого человека в белых брюках. Петров не удивился, поставил чемодан на платформу и криво усмехнулся. Молодой человек, расталкивая толпу, направился к нему. Петров бросился бежать. Но бежал, как во сне, нехотя, с трудом переставляя ноги. Молодой человек схватил его за плечо и закричал:

— Граждане! Помогите! Это убийца, палач! Я жил с ним в одном городе!

Петров рванулся, но увидел множество людей, сомкнувшихся в кольцо, и понял, что настал конец…

ПЕРВАЯ ГЛАВА

Семен с гордостью смотрел на отца. Иван Кондратьевич Шумов, взобравшись на верстак, произносил речь. Его низкий, чуть хриплый голос звонко раскатывался под стеклянной крышей механического цеха. Он стоял, одной рукой держась за узкий кожаный пояс, стягивавший русскую вышитую рубаху, другую с силой выбросив вперед. Толстые пальцы, черные от въевшейся в кожу металлической пыли, сжались в кулак, лохматые брови сдвинулись, светлые волосы, в которых была незаметна седина, упали на лоб. Вокруг верстака сгрудились рабочие. Их лица были хмурыми. Они молчали. Сквозь распахнутые окна в цех врывался холодный ноябрьский ветер и брызги дождя. Серое небо словно придавило землю. По воздуху носились желтые листья, которые прилипали к крыше, окнам. В цехе, без того сумрачном, становилось темно.

Семен приподнялся на цыпочки, чтобы лучше видеть отца. Ему было велено не отходить от двери и следить, чтобы посторонние не проникли в цех, но парень забыл о поручении, увлеченный горячей, взволнованной речью.

— Настал решительный час, товарищи! — говорил Иван Кондратьевич. — Раньше мы боролись с хозяевами с помощью забастовок. Мы требовали частичных уступок. Сегодня пришла пора взять власть в свои руки! Вот тут товарищ приехал из Питера. Вы его слышали. Восставший народ штурмом захватил Зимний дворец. Временное правительство полетело к черту! Теперь у нас есть правительство — Советы рабочих, солдатских и крестьянских депутатов! Пора и нам подниматься. Городок наш не шибко большой, но и у нас должна быть Советская власть! Помощи ждать неоткуда, кругом, сами знаете, Брянские леса. В такую пору сюда ни пройти ни проехать! Значит, обойдемся своими силами. Директор месяц тому назад вытребовал роту солдат для поддержания порядка. Кроме них, в городе расквартированы казаки. Добровольно они оружие не сложат. Придется заставить! Предлагаю создать рабочую дружину, к солдатам послать агитаторов, казаков разоружить, господ офицеров взять под арест, а директора господина Загрязкина на завод не пускать!..

— Правильно! — закричал стоявший рядом с Семеном молодой парень, одетый в домотканую куртку. Он рукой пригладил белые, как лен, волосы и возбужденно сказал Семену: — Здорово твой батька заворачивает!

— Погоди, Иванцов! — отмахнулся Семен. — Дай послушать!

Егор Иванцов недавно пришел из деревни. Его отца убили на германском фронте, хозяйство порушилось, вот он и решил стать рабочим. Но заводская наука давалась нелегко. Парню поручили несложное дело: убирать из цеха стружки и на тачке вывозить во двор, однако и с этой работой Иванцов справился не сразу. Он избегал подходить к станкам, скрежет подъемных кранов приводил его в ужас. Светло-голубые, наивно-хитрые глаза Иванцова с любопытством и скрытым неодобрением присматривались к чуждой для него обстановке. Ему здесь явно не нравилось. Он и внешне отличался от других молодых рабочих. Одевался чище, опрятнее, подстригал волосы по-деревенски, в скобку. Вина не пил, деньги, которые выдавали в получку, прятал, а питался кое-как. Был себе на уме, но хотел, чтобы его считали простодушным. С лица Егора не сходила глуповатая улыбка.

— Довольно мы терпели на своей шее кровопийцу-хозяина! — закончил выступление Иван Кондратьевич и спрыгнул с верстака. — Пора господину фон Бенкендорфу убираться ко всем чертям вместе с акционерами и членами правления. Завод принадлежит тем, кто трудится!

— А как с землей будет? — крикнул Егор Иванцов.

— Тише ты! — с досадой толкнул его в спину Семен. Но Иван Кондратьевич поднял руку:

— Вопрос важный! Насчет земли может пояснить товарищ из Питера! Впрочем, могу и я ответить. Есть декрет, подписанный товарищем Лениным. Вся земля навечно и без выкупа переходит к трудящимся. Кончилась райская жизнь для господ помещиков. Пускай теперь сами за плугом походят!

Рабочие зашумели, послышался смех. Иванцов задумался и отошел в сторону.

— Семен! — крикнул Иван Кондратьевич. — Посторонних в цехе нет?

Все обернулись к парню. Он смущенно ответил: