Помоги проекту - поделись книгой:
— Куда вы меня везете? Остановите машину! — потребовал Рябченко, попытался было открыть дверцу, но его рванули за плечи сильные жесткие руки, усадили на место.
— Я же сказал, прапор: сиди и не рыпайся, — зло уронил Басалаев.
Он наконец остановил машину на мрачноватой, заваленной сушняком просеке, дальше и ехать уже было нельзя. Сказал: «Выходи!»
Все пятеро вылезли из машины. Рябченко испуганно озирался, втягивая голову в плечи, сердце его учащенно билось.
«Что делать? Зачем поехал? Убьют — сто лет никто не найдет, лес, глушь. Что они от меня хотят?» — лихорадочно размышлял он.
— Ну что же ты, прапор, нас за нос водишь? — насмешливо спросил Фриновский, поигрывая цепью, угрожающе надвигаясь на Рябченко. — Обещал принести золотишко, а сам…
— Ребята, да я же… Я все объяснил Борису!…
— А чего объяснять, зачем? — Фриновский явно выбирал момент для удара, заходил сбоку, замахивался, но его опередил Дюбель. С истеричным криком: «Дай-ка я, Фрин! Я эту зелень поганую в лагере вот так делал!» — саданул Рябченко ногой в живот. Анатолий пошатнулся от боли, согнулся пополам, но не упал, и тогда Санек ударил его кулаком в лицо, снизу, сбил фуражку. На губах Рябченко показалась кровь, он закрыл лицо руками, закричал тонко, визгливо, но это не остановило его истязателей— наоборот, удары посыпались со всех сторон.
— Хватит пока, — распорядился Боб. — Поговорим. А то убьете еще.
Он подождал, пока Рябченко поднимался с колен, трясущимися руками поправлял китель, отряхивал с колен сухие, прошлогодние листья. Навалился с вопросами:
— Почему не принес золото? Кого хочешь обмануть? «Сигареты» — самодельные, мы это сразу усекли. Где берешь? Говори! Или трупом тут оставим, ни одна собака не отыщет.
— Ребята, да что вы в самом деле?… — Рябченко сплевывал кровь. — Ну я же сказал, Борис: нет пока. Было — продали. И мы мало знаем друг друга… А вы — бить…
— Где берешь слитки, прапор? Говори!
— Я же объяснял: жена купила где-то… Я не знаю.
Басалаев дал знак Дюбелю — бей! Тот сзади, ребром ладони, ахнул Рябченко по шее. А Санек, выхватив у Фриновского цепь, придавил уже лежавшему на земле прапорщику горло, хрипел бешено в полные ужаса глаза:
— Задушу, падло! Говори, если жить хочешь! Где берешь золото? Ну!
— Жена… Валентина… с завода носит… — хрипел и Рябченко, задыхаясь от тяжести тела этого бандита, упершегося ему железными острыми коленями в грудь; велосипедная цепь резала горло.
— Стоп! Пусти его! — тут же распорядился Басалаев, и Санек соскочил с жертвы, с готовностью, однако, продолжить экзекуцию, помахивал цепью.
Рябченко долго, надсадно кашлял, кровь и слезы смешались в этом терзавшем душу кашле; казалось — вот-вот что-нибудь порвется внутри, и тогда кровь хлынет ручьем, ничем ее не удержишь. Он понял, что надо рассказывать, ибо это зверье ни перед чем не остановится, да и он сам сделал уже ошибку, сказал «а», выдал Валентину и себя тоже. Теперь надо было спасаться.
— Так-так, Толя, продолжай, — поощрительно посмеивался Басалаев, не давая своей жертве перевести дух, собраться с мыслями. — Значит, ты говоришь, что твоя жена, Валентина, работает на эаводе и золотишко оттуда?
— Ага… Оттуда.
— На каком она заводе? Кем работает?
Рябченко сказал.
— Понятно. Годится, — повеселел Боб. — Так бы сразу нас и информировал. А то «не знаю» да «не помню». Врать нехорошо. Воин должен быть правдивым… «Сигареты» сам делаешь?
— Нет. Не умею.
— Кто?
— Н-не знаю…
— Геныч, Санек, помогите товарищу прапорщику вспомнить.
— Семен делает. Сапрыкин! — затравленно, перекошенным от страха, окровавленным ртом выкрикнул Рябченко. — Не бейте больше, ребята, прошу! За что бьете? Что я вам сделал?
Анатолий не выдержал, заплакал. Плечи его с оборванным правым погоном сотрясались, верхняя пуговица кителя болталась на одной ниточке, на ботинки капала из носа кровь.
— Ладно, бить больше не будем, — весело решил Басалаев. — Дело сделано, преступник во всем признался. Налицо группа: одна ворует государственное золото, другой его переплавляет в товар, третий занимается сбытом. И давно с жёнкой своей промышляете? И с этим, с Сапрыкиным?
— Мы… Мы… — на Рябченко напала икота. — Мы живем с Валентиной… три года.
— Да, за три года натаскать много можно. Слушай сюда, прапор, — Басалаев вбивал теперь в сознание Рябченко слова, как гвозди. — Золотишком придется делиться, иначе отдадим в руки правосудия. Покупателей искать тебе не нужно, мы сами все сделаем. У тебя не получается, дело рисковое, требует навыков. Соображаешь?
Рябченко поспешно кивнул.
— Мы вашими компаньонами будем — охрана, сбыт, безопасность фирмы. О деталях — потом, надо с шефом потолковать. А Семен этот ваш кто?
— Шофер. На мусоровозе работает.
— Ага, человек простой, доступный. Это хорошо. Сам-то в части чем командуешь?
— Начскладом… оружия.
— О-о, да ты для нас просто клад, Толик! — Басалаев и не скрывал своей радости. Радостно переглянулись и остальные компаньоны — вот это улов!
— И чего упирался, зачем? — в голосе Боба появилось нечто, похожее на сожаление. — Так грубо не пришлось бы разговаривать. Ты уж извини, Толик. Все сейчас нервные, злые… Жизнь такая. Ладно, забудем. Прости.
Боб нагнулся, поднял фуражку Рябченко, отряхнул с нее травинки и забравшегося внутрь шустрого паучка, подал. Сказал заботливо:
— Ты вот что, Толик. Давай умойся, У меня в канистре вода есть. Олежек, дай-ка канистру. Она там, в багажнике.
Все еще невольно всхлипывая, мысленно проклиная себя, Валентину, наглых этих, безжалостных разбойников, свою трусость и признания, Рябченко умывался, пробуя языком разбитые губы. Поливал ему Фриновский, заботливо советовал: ты, мол, Анатолий, снял бы китель, умылся как следует…
Он вымыл лицо, несколько раз сполоснул рот, вытер носовым платком ботинки. Болела шея, разбитые губы и нос, его по-прежнему трясло. Будьте вы все прокляты!…
— Так, Олежек, — пивка теперь, — распорядился Басалаев. — Толя, и ты тоже… Да ладно, чего теперь? Сказал бы сразу, никто бы тебя и пальцем не тронул. Выпей, успокойся.
Фриновский выставил на капот машины целую батарею пивных бутылок, блеснула среди них водочная, голенастая, Дюбель с Саньком начали с нее.
Отвернувшись от свалившихся с неба «компаньонов», Рябченко потихоньку, осторожно пил из горлышка пиво. Во рту было солоно, горько. Хотелось зажать эту вот бутылку, трахнуть в бородатую наглую рожу Бориса, а там будь что будет.
«Убьют, убьют, — тоскливо подумал Рябченко, и слезы бессилия снова закипели в глазах. — Надо перетерпеть, вырваться из их лап…»
Шумели над головою высокие, стройные сосны, раздраженно кричала потревоженная людьми сорока, а с запада заходила на лес черная грозовая туча.
…Уже в сумерках Боб привез Рябченко к самому, дому. Сдержанно попрощался, предупредил, что скоро будет у него в гостях, и не один, передал привет — вот змей! — Валентине. И еще раз, ласково улыбаясь, предупредил: «Смотри, Толик, не дури. Дружить так дружить, а капнете ментам… Ну, ты нас теперь знаешь».
Рябченко молчком вышел из машины, пошел к дому, где светились уже окна и где ждала его недоумевающая, видно, Валентина — куда это он запропастился?
Ветер усилился, кружил на притихшей, готовящейся ко сну Тенистой обрывки газет, бумагу, швырял в лицо колючие песчинки. Воздух оставался по-прежнему сухим, наэлектризованным, хотя близости дождя теперь не чувствовалось: гроза вроде бы отдалилась, свалившись куда-то за город, в темень гигантского ночного небосвода, оставив над Придонском неясное какое-то напряжение, ветер да пыль.
— Может, пронесет еще, — подняв голову, без особой надежды подумал вслух Анатолий, слыша за спиной отъезжавшую машину Басалаева. — Если б я, дурак, не рассказал всего…
Он вздохнул, взялся за щеколду калитки. Вот «обрадует» он сейчас Валентину, вот уж она ему «спасибо» скажет.
А Боб, отъехав от их дома, остановился у магистральной улицы, неподалеку от троллейбусной остановки, расплатился с Дюбелем и Саньком, вручив каждому по сто пятьдесят рублей…
Глава девятая
Очередной митинг на площади у здания Придонского обкома КПСС планировался на первое июня, в субботу, о чем Гонтарь знал заранее. Местная анархо-экономическая партия, членом которой он состоял с марта текущего года, решила использовать митинг в своих целях: анархисты должны были выкрикивать непристойную ругань, требовать снятия с работы секретарей обкома, ухода коммунистов с руководящих постов. Дело было по нынешним временам вполне привычное, по телевидению и не такие вещи показывают, да и в самом Придонске с год уже творилось бог знает что. Но все же Гонтарь воспротивился было этому распоряжению, имел серьезный разговор с одним из лидеров анархо-экономистов — Каменцевым. Чего ради, говорил Гонтарь, его парни да и он сам должны лезть на рожон, ментам и чекистам в лапы? Ясно, что площадь будет оцеплена, органы хотя и не будут поначалу вмешиваться в ход событий — демократия на дворе! — но кое-кого все равно заметут, «возьмут на карандаш», сфотографируют, под благовидным предлогом (нарушение общественного порядка) отправят в отделение милиции, а там разбирайся. А оказаться ему, Гонтарю, в отделении — в кошмарном сне такого не придумаешь!
— Никто тебя лично на площадь не пихает. Миша, — несколько раздраженно говорил Каменцев.— Твое дело организовать шум, недовольство. Через своих людей найди голосистых парней и девчат, заплати им. Часть денег можешь отсюда взять, — он глазами показал на черный «дипломат», который Гонтарь принес с собой. — Бутылку водки на двоих, по красненькой на нос — плохо разве? Молодежь пойдет охотно, уверен в этом. Надо среди студентов поработать, среди молодых рабочих. Вообще, с «улицей». Началось лето, молодежь бездельничает, ищет приключений, острых ощущений… Надо дать им эти острые ощущения. Пусть покричат, потусуются с милицией, почешут коготки. Полезно.
— Понял, Вадим Иннокентьевич, — послушно сказал Гонтарь, наливая потрескивающую минеральную воду в высокие фужеры.
Они сидели в уединенном, с открытым балконом кабинете старого городского ресторана, за изысканно сервированным столом, говорили неторопливо, негромко. Каменцев — седой, представительный, в больших, с затемненными стеклами очках, в легкой белой безрукавке (белый пиджак висел у него на спинке стула) — ел неохотно, мало, а Гонтарь проголодался, нажимал на еду не стесняясь. Тем более что на столе было все деликатесное, редкое, для рядового посетителя ресторана недоступное. Но начальник областного управления торговли Каменцев и процветающий председатель торгово-закупочного кооператива «Феникс» Гонтарь были не рядовыми посетителями, официанты, их обслуживающие, хорошо это знали. Знали и то, что эти двое держали в своих руках нити придонского теневого бизнеса, в котором участвовали и сами официанты, и их коллеги из других ресторанов, продавцы магазинов, кооператоры. За движением «наверх» сумм, размеры которых устанавливались Каменцевым, следили искушенные в финансовых операциях люди. И не дай бог, если на «ревизии» не сходились концы с концами. Со строптивыми и уклонистами (так мягко называли тех, кто пытался скрыть истинные свои доходы) толковали потом парни Гонтаря и так хитроумно, что провинившийся ничего не мог объяснить толком и тем более кому-то жаловаться: вечером кого-нибудь из них били какие-то хулиганы, или «разукомплектовывали» личный автомобиль, или грабили квартиру. Уклонисты догадывались, чьих рук это дело, в милицию, как правило, не обращались.
Впрочем, и сам Гонтарь был подотчетен Каменцеву не меньше других, и на него при необходимости нашлась бы управа. Гонтарь догадывался, что таких групп, как у него, Вадим Иннокентьевич держит несколько, все они направляются его железной, безжалостной рукой. Все боялись Каменцева, и все его слушались. Он командовал торговой сетью области, многое мог, имел обширные связи далеко за пределами Придонска. В свое время, три года назад, Вадим Иннокентьевич помог Гонтарю с организацией «Феникса», кооператив быстро стал на ноги, ибо с помощью Каменцева нашлось что купить и что продать. И все эти торгово-спекулятивные сделки совершались довольно спокойно. В России воскресал дух частного предпринимательства; правительство, похоже, смотрело сквозь пальцы на то, каким именно способом зарабатывались теми же многочисленными кооператорами деньги, ничто не возбранялось и не запрещалось, хотя законы, как таковые, и существовали. У всех в стране кружилась голова от сладкого и манящего слова «рынок», будущие товарно-денежные отношения казались панацеей от всех бед, и ради будущего изобилия товаров и продуктов питания поощрялась любая деловая инициатива, а многое прощалось. Для Каменцева, Гонтаря и их людей нежданно-негаданно пришел звездный час. «Феникс» уже в первый год своей бурной деятельности купли-продажи дефицитных товаров имел восемьсот тысяч рублен прибыли, товары шли к нему с областных оптовых баз, возвращались к Каменцеву и его окружению тугими пачками банкнот. Гонтарь с Вадимом Иннокентьевичем встречались не часто, всегда в этом укромном кабинете ресторана, и всегда Гонтарь приносил с собой черный «дипломат».
— Сотни полторы-две парней к митингу надо бы подготовить, Михаил, — неспешно продолжал Каменцев, и Гонтарь уже в который раз отметил, какой красивый и сильный голос у Вадима Иннокентьевича. Ему бы артистом быть, диктором на Центральном телевидении!… А осанка, а манеры! Да что там говорить, видна еще старая выучка, видна! Род Каменцевых в Придонске древний, были они до прихода большевиков-коммунистов не последними людьми -дед Вадима Иннокентьевича держал небольшой завод, торговлей всерьез занимался. Коммунисты отняли у него завод, самого сослали, сгноили в Сибири или Забайкалье, но род Каменцевых не вымер, нет. Каменцев-младший, да и он, Гонтарь, дожили, кажется, до лучших времен, только бы не случилось нового переворота в Москве. Опасность такая есть, консерваторов — пруд пруди.
— Может, не стоит нам ввязываться в эти митинги, Вадим Иннокентьевич? — снова спросил Гонтарь. — Оперы свирепствуют, хотя и потихоньку. Милиция и чекисты наверняка будут искать следы организаторов беспорядков.
— А ты не оставляй следов, Михаил, — с усмешкой сказал Каменцев, и моложавое, холеное лицо его озарилось белозубой озорной улыбкой. — Коммунисты власть так просто не отдадут, не надейся. Ее надо взять. Желательно, конечно, без крови, парламентским путем. У моря ждать погоды не могу, это даже не от меня зависит, дорогой ты мой! Работает могучая машина, мы с тобой в ней колесики, винтики. Хотя здесь, в Придонске, и не последние… Гм. Ты наливай себе коньяку, Миша, не стесняйся. У меня — печень, ты ведь знаешь, диета. Я вот рыбку, пожалуй…
Каменцев подцепил серебряной вилкой балык, нехотя пожевал, поморщился: просил же подать не очень соленый. Олухи!
— На митинге тебе самому и не обязательно быть, — Вадим Иннокентьевич промокал салфеткой губы. Прищурившись, он смотрел поверх головы Гонтаря, за распахнутую дверь балкона. Отсюда, из ресторана, стоявшего на крутом городском склоне, хорошо был виден Промышленный район города, раскинувшийся по ту сторону водохранилища, — трубы, корпуса заводов, постройки. Высился среди них зеленый небоскреб заводоуправления «Электрона», он так и сверкал в лучах разгулявшегося уже по-летнему солнца, возвышался над другими зданиями, удачно завершая продуманный архитектурный замысел. Свечка местного небоскреба хорошо смотрелась на фоне девяти- и четырнадцатиэтажек жилого массива, чинно расположившегося на самом берегу водохранилища. А вдоль всего берега, насколько хватало глаз, буйствовала зелень, в основном плакучая ива. Казалось, что белые стройные дома надели зеленые пышные юбки да так и высыпали нарядные к зеркалу воды — на себя поглядеть и другим показаться.
«Скоро тут кое-что будет моим, — думал Каменцев. — Как только в Верховном Совете будет принят закон о приватизации. Потерпим».
Любовался видом Промышленного района и Гонтарь. Повернув голову, он также смотрел на зеленую свечку «Электрона», но мысли его были иные. Басалаев доложил ему, что прапорщик Рябченко «раскололся», выдал «золотую» свою фирму, назвал сообщников. Рассказывал Боб восторженно, взахлеб, радуясь удаче. И это действительно была удача, фортуна! Им неожиданно и крупно повезло. Если там, на «Электроне», все отлажено, то менять ничего не стоит, просто нужно взять дело в свои руки. Деваться этому прапорщику со своей женой теперь некуда, украдено, вероятно, много, страх наказания заставит их быть сговорчивыми. Каменцеву, пожалуй, не стоит об этом говорить, это его, Гонтаря, дело, а то как бы Вадим Иннокентьевич не прибрал к рукам и «сигаретки»… Нет, он ничего ему не скажет. Бог-случай вручил ему ключи от золотой шкатулки, и надо быть идиотом, чтобы ими не воспользоваться. Ясно, что прапорщик с женой — дилетанты, не совсем начинающие, но и без нужных навыков. Им нужна надежная опора — деловые люди, профессионалы, четко организованный сбыт золота. Это и будет предложено им на джентльменских началах. А там — пусть думают, решают. Он, Гонтарь, в кошки-мышки играть о ними не собирается. У бизнеса свои, суровые законы.
— Так вот, Миша, — лицо Вадима Иннокентьевича вновь стало деловым, строгим. — Двумя-тремя митингами у обкома мы коммунистов только попугаем. Но и это хорошо. Пусть помнят, кто на этой земле истинный хозяин. Кто был никем, тот никем и остался. Власть пошла простолюдину во вред… М-да. Ладно, это уже дело прессы, распишут со временем как положено. Ты, Миша, покажи со своими парнями народное недовольство. Лозунги, транспаранты, мегафоны — это все будет. Так сказать, интеллектуальная, идейная сторона дела. Ты ребят подготовь. Грубостей особых не надо, ни к чему милицию дразнить. Все должно быть чинно, в пределах дозволенного. Ты толпу мне сделай, антураж.
— Хорошо, Вадим Иннокентьевич, постараюсь. Хотя для меня, делового человека… Вроде как и не с руки политикой заниматься.
— Какое-то время политикой ты обязан заниматься, участвовать в ней, — светло-голубые глаза Каменцева излучали саму строгость. — Время переломное, ненадежное, чистым бизнесом не пришла еще пора заниматься ни мне, ни тебе. Коммунисты пока сильны, у них армия, милиция, госбезопасность. Это тебе не кот чихнул, Миша, это мощный государственный аппарат, который нас с тобой может в один момент перемолоть в труху. Не забывай этого. В лоб мы ничего сейчас не возьмем, а вот катаньем, катаньем!… И терпением, разжиганием недовольства народа. Вспомни, с помощью чего сами большевики сделали революцию в семнадцатом году? С помощью разжигания недовольства у народа и обещаний лучшей жизни. История повторяется, дорогой мой! Нужно только умело ее использовать.
Каменцев отпил из фужера, глянул на ручные японские часы.
— И вот еще что, Миша. Условия конспирации прежние. Ты не думай, что мы с тобой никого в городе не интересуем. Интересуем, да еще как! Приходить ко мне на службу не надо, если что срочно — только телефон. А так — мы с тобой не знакомы. Упоминать мое имя среди своих парней — боже тебя упаси! Вершина для них — ты, ты им бог и судья.
— Да о чем речь, Вадим Иннокентьевич? — несколько удивился Гонтарь. — Разве я дал повод? Не беспокойтесь, пожалуйста.
— Побеспокоиться о собственной безопасности мне не повредит, — Каменцев надел пиджак, взял «дипломат», раскрыл. Не считая, отбросил Гонтарю несколько пачек — на митинг. Щелкнул замками.
— Действуй, Мпша. Благословит нас всевышний. Как говаривал великий вождь народов, будет и на нашей улице праздник! А?
Дружески хлопнул Гонтаря по плечу, снова озорно, совсем по-мальчпшеекп улыбпулся.
Вышли они из ресторана порознь, в разные двери.
Сейчас, вспоминая эту встречу, Гонтарь тоскливо поглядывал за окно своей шикарной трехкомнатной квартиры: на улице моросил дождь, идти на митинг не хотелось. Поваляться бы у телевизора (Боб принес пару новых видеокассет), побаловаться бы с Мариной — она скоро уже выйдет из ванной, розовая, душистая, молодая…
Гонтарь, в длинном домашнем халате, в шлепанцах на босу ногу, ходил по просторным комнатам, ловил недовольное свое отражение в многочисленных зеркалах. Потом заглянул в холодильник, глаза его равнодушно скользили по этикеткам бутылок, он был сыт, ничего не хотелось. Подошел к двери ванной, приоткрыл: среди цветного кафеля, вся в ароматной импортной пене плескалась новая его жена, спросил, скоро ли она выйдет.
— Но я же только села, Мишенька! — капризно и с некоторым удивлением проговорила Марина и попросила закрыть дверь, тянуло откуда-то сквозняком.
— В таком случае, до вечера, Марин, — уже через дверь продолжали они разговор. — Дела у меня. Часам, наверное, к семи приду. Ужин приготовь хороший, поняла? Мясо, рыба, фрукты… Ну ты умеешь, у тебя все отлично получается.
— Поняла, поняла…
Спустившись в лифте с седьмого этажа, Гонтарь вышел на улицу — в поношенной куртке-штормовке, в берете, с темно-синим зонтом над головой. Ни дать ни взять — обычный советский гражданин, недовольный тем, что жена послала его в дождь за хлебом или солью, которые внезапно кончились в доме. На таких мужичков никто на улице не обращает внимания, чего Гонтарь и желал. Маскарад ему самому нравился, а что касается соли, то он мог бы купить ее вместе с любым «Гастрономом» Придонска… Вот идти на площадь ему действительно не хотелось, это правда. Да в принципе можно было и не ходить, но он вспомнил холодный, суровый блеск в глазах Каменцева и новенький свой белоснежный «мерседес», который стоял под надежными запорами (надо будет завтра съездить в гараж, соскучился что-то по машине)… Так вот, «мерседес» обошелся ему в пятьсот восемьдесят шесть тысяч рублей, а где бы он, Гонтарь, взял эти деньги, если бы не Вадим Иннокентьевич?
Надо идти. Просто потолкаться там, на площади, посмотреть, что к чему, И взглянуть, как его парни будут работать.
Формальным поводом для митинга послужило повое повышение цен на колбасные изделия в магазинах потребительской кооперации. Накануне по местному телевидению выступал представитель этой самой кооперации, упитанный круглолицый человек, и довольно путано объяснял телезрителям, что они вынуждены поднять цены на колбасу, ибо мясо подорожало, а они покупают его у населения, в районах области; население же, в погоне за рублем, увозит мясо в другие области, в ту же Москву, где говядина идет по двадцать пять рублей за килограмм, а где же такие деньги возьмет потребкооперация?!
Так это было или не так — жители Придонска, конечно, не знали, повышение цен встретили в штыки, пригрозили забастовкой на заводах, а анархо-экономисты, Демократический блок, просто анархисты, социал-демократы, Союз молодых предпринимателей и прочие, не поддающиеся уже учету партии дружно подхватили недовольство народа, обвинили в малой прессе — бывший самиздат — потребительскую кооперацию в сговоре с обкомом КПСС: последнему-де срочно нужны деньги, чтобы компенсировать возросшую зарплату аппарата, поправить свое пошатнувшееся финансовое положение. Словом, пропагандистский этот трюк вполне удался, народ вышел на митинг.
…Площадь перед обкомом партии с самого утра забита толпами людей. Дождь, нудно сеющийся с неба, никого не остановил, хотя и мешал, раздражал многих. Площадь укрылась зонтами, разноцветными перевернутыми тюльпанами; в другое время можно было бы сказать, что зрелище было красивым. Сейчас же лучше употребить другие слова, по-другому обрисовать площадь: мокрые, поблекшие от серого, нудного дождя полотнища зонтов, слившись воедино над головами тысяч людей, пришедших на митинг, шевелились недовольно, даже угрожающе — так будет точнее. Зонты мешали их хозяевам и тем, кто рискнул прийти без зонта, — всем было плохо видно. Да и слышно тоже не ахти, что-то не ладилось с усилителем. Но, прислушавшись и приглядевшись, можно было понять следующее: некто молодой, в кургузом пиджачке с университетским значком на лацкане, с университетской же куцей бороденкой, бился в словесном экстазе у микрофона. Слов было много, этот некто языком, вообще словесностью, владел мастерски, но если отбросить беллетристику, то смысл заключался в нескольких фразах-призывах: «Долой КПСС!», «Партаппарат повышает себе зарплату, а нам — цену на жизнь!», «Коммунистов — к ответу!», «Советы — без коммунистов!…»
Гонтарь, который стоял далеко от обкомовского мраморного крыльца, разобрал, как и другие слушатели, не всё, но нисколько этим не огорчился. Говорилось главное, а уж слова пусть каждый придумает для коммунистов какие хочет. Сам факт митинга-судилища перед зданием обкома о многом говорит, а уж на детали можно было махнуть рукой.
Постояв пять-шесть минут, поглазев издали на плачущие, потекшие от дождя транспаранты, Гонтарь стал пробираться через толпу, держась групп молодежи. Скоро он услышал явно нетрезвые голоса парней и девчат, выкрикивающих то же, что было и на лозунгах-транспарантах, а потом увидел Боба, размахивающего каким-то странным флагом. Рядом с ним были Фриновский, Санек с автоцентра, Генка Дюбель, какие-то еще парни и девушки.
Что ж, все шло отлично, не перегнули бы только парни палку: действительно, крайности тут ни к чему. Ринется на толпу ОМОН, попадет правым и неправым. Потом областная партийная газета напишет: мол, беспорядки организовали левые радикалы и сочувствующие им партии. Это совсем ни к чему. «Народ должен бунтовать, народ!» — так совершенно правильно учил Вадим Иннокентьевич.
Боб заметил Гонтаря, незаметно для других поднял палец вверх — все, дескать, идет как надо, Михаил Борисович, не беспокойтесь. Гонтарь и сам это видел, к Басалаеву подходить не стал, а притерся потихоньку к кучке парней, один из которых стоял с самодельным транспарантом: «Кто ответит за наши раны в Афгане?»
— Служил в Афганистане, сынок? — сочувственно спросил Гонтарь у парня, который был гораздо выше его ростом.
— Служил, отец, — в тон Гонтарю ответил парень, а остальные двое-трое прислушивались к их разговору.
— Да вот и мой тоже… — притворно вздохнул Гонтарь: дети у него были, они остались с первой женой, но мальчик только в школу пошел, а девочка в садике еще в куклы играла.
— А ваш-то… что с ним? — спросил парень.
Поделиться книгой: