Помоги проекту - поделись книгой:
Виктор Иванович сказал, что ключи от машины и гаража в серванте, на прежнем месте, но бензина в баке мало, придется постоять в очереди.
— Это мы постоим! — обрадованно сказал Сергей.
Тягостный и, наверное, не очень интересный для него разговор кончился, хотелось спать. Он обнял мать, пошел в свою комнату — высокий, широкоплечий, красивый молодой человек.
Зоя проводила его ласковым взглядом, прикрыла дверь кухни.
— Что же ты о Светлане его не спросил? — негромко напустилась она на мужа. — Все эти политические разговоры ерунда, а вот женится на ней… что будешь делать? Обманула, не стала ждать Сергея из армии, зачем она в нашей семье? Ты об этом подумал?
Виктор Иванович тяжко вздохнул, не ответил ничего, пошел из кухни. Он расстроенно думал о своем. Сын, его плоть и кровь, задал ему сегодня нелегкие вопросы. Но суть была не столько в вопросах, сколько в самом времени, уже надвинувшемся на всех, властно переменившем дух, атмосферу бытия. Нет, никакой растерянности Русанов не чувствовал, но тем не менее им с каждым днем, как, пожалуй, п всеми, овладевало беспокойство — а что же будет с ним самим? с его семьей? с сыном? Вообще, с государством, страной? На память пришло коллективное чекистской письмо президенту страны. В письме — все те же вопросы, озабоченность чекистов нездоровыми политическими событиями, дестабилизацией обстановки, нагнетанием межнациональной напряженности в Союзе, ростом преступности, особенно организованной. Как на духу, Виктор Иванович спросил себя: подумай, вспомни — кривил ли ты когда-нибудь душой перед самим собой, перед людьми и государством? Поступал ли вопреки своим убеждениям, а лишь только по долгу службы? Был ли ты не в ладах со своей совестью?
И ответил себе — вроде бы нет. Не кривил, не поступал, с совестью был в ладах.
Тогда почему так тревожно на душе? Почему родной сын настроен к нему… иронически, что ли? Странное дело, от нынешнего полуночного разговора с Сергеем у него, Русанова-старшего, родилось чувство неуверенности. Показалось вдруг, что сын знает что-то такое, чего не знает он, сорокалетний зрелый человек. Или просто показалось? Сергей живет по законам юношеского максимализма, судит обо всем с крайних позиций, живет со своими сверстниками в очень сложное, противоречивое время, разобраться в котором не под силу и очень образованным людям, не то что студенту-второкурснику. Даже гений не мог бы, наверное, сказать сейчас, что ждет их всех и каждого в отдельности
У Виктора Ивановича разболелась голова, он долго ворочался, не мог заснуть, а потом и вовсе тихонько поднялся и вышел на балкон.
Ночь была тихая, темная, безлунная. Громадный, миллионный город спал; высились перед глазами Виктора Ивановича туши разномастных домов, в ночи с трудом угадывались их обычно четкие контуры. Гасли одно за другим бодрствующие еще окна — они стали темны, безмолвны и равнодушны к одинокому полуодетому человеку, зачем-то терзающему себя трудными вопросами.
Глава одиннадцатая
Незваные гости явились к Валентине с Анатолием в ближайшую субботу. Остановился у их дома знакомый уже Рябченко «Москвич», вышли из него трое — Боб, Фриновский, Дюбель. Четвертый, Гонтарь, остался сидеть в машине, поглядывал с переднего сиденья на окна и по обе стороны улицы. Машину Боб поставил так, что из нее была прекрасно видна вся улица и дом Долматовой — смотаться в случае опасности можно в одно мгновение. Но, кажется, все было спокойно.
В дом сначала вошел Басалаев. Стоял в дверях молча, руки держал в карманах черной, с нерусскими буквами куртки, прямо, строго смотрел на Валентину и мелко вздрагивающего Анатолия. Усмехнулся вывернутыми, красными, как у девки, губами, и усмешку эту в точности повторили змейки-усы.
— Ну? — уронил он ленивое, вязкое, — Легавым не настучали?
Пришедший по-прежнему не вынимал руки из карманов куртки, и ни у Валентины, ни у Рябченко не было ни малейшего сомнения в том, что в любую минуту он может выхватить пистолет.
— Да что ты глупости говоришь! — сказала Валентина, с большим усилием унимая дрожь в теле и стараясь говорить спокойно. — Какие легавые?! Мы сами их боимся.
На лице Боба родилось что-то наподобие улыбки. Он переступил с ноги на ногу, подумал.
— Ладно. В таком случае будем знакомиться. Меня можно звать Бобом. Все остальное вам ни к чему. Вас я уже знаю. Валентина Васильевна, да? Муж о вас подробно рассказывал.
«Какая неприятная рожа, — думала Валентина, стремясь в то же время, чтобы и на ее лице было что-то похожее на приветливую улыбку. — С такой только за решеткой сидеть».
Превозмогая слабость в ногах, она поднялась с дивана, подошла к двери, где стояли Фриновский с Дюбелем, сказала ровно:
— Ну, что ж вы стоите? Заходите, коль пришли.
Дюбель с Фриновским тоже молчком стали у порога, поглядывали на Долматову и ее мужа настороженно, враждебно. Фриновский медленно жевал жвачку, жилище Валентины и Анатолия разглядывал с интересом. Дюбель же позевывал, хмурился: все эти дипломатические переговоры ему не нравились, он был человеком действия. Но Гонтарь их строго-настрого проинструктировал — сегодня пальцем никого ее трогать.
— Вы бы прошли, ребята, сели, — предложила Валентина и осуждающе глянула на Анатолия — ну чего пеньком сидишь? Натворил дел — расхлебывай теперь. А Рябченко будто парализовало — ни рукой не мог шевельнуть, ни ногой. Но все же он нашел в себе силы, встал, выставил на середину комнаты стулья. Но язык его прилип к нёбу, так ни слова и не вымолвил.
— Сесть мы еще успеем, — многозначительно усмехнулся Боб, подмигнув Анатолию.
Он по-хозяйски уселся, кивком велел сесть и Дюбелю с Фриновским. Но сел один Фриновский, а Дюбель остался стоять у двери, настороженность в его глазах не пропала.
— Так вот, — продолжал неспешно Басалаев, взявшись гладить-расчесывать пышную, ухоженную бороду. — Вообще-то мы спешим, Валентина Васильевна, заскочили на пару минут. Разговор короткий, деловой. Узнали через вашего супруга, что новая фирма работает… как бы это поточнее выразиться… в рискованных условиях, без надежного прикрытия. И что у нас затруднения со сбытом продукции. Наше знакомство — тому доказательство. А с нашей стороны противоположные проблемы: отсутствие продукции. Потому есть конкретное предложение. Вы продолжаете успешную свою деятельность на заводе, а мы берем вас под свою надежную, гарантированную от случайностей защиту и обеспечиваем своевременный, налаженный сбыт продукции. С этим у нас затруднений не будет. Оплата труда — сдельная, по самому высокому разряду. Сами понимаете, работа высококвалифицированная и в чем-то опасная.
— От кого же это вы собираетесь нас охранять? — удивленно спросила Валентина. Она взяла себя в руки, держалась свободно, просто. Доказательств у этой шпаны никаких нет, а попугать пришли — что ж, пусть попугают, посмотрим, что будет дальше. Ах, Анатолий-Анатолий! Если б не смалодушничал, перетерпел бы… Не убили бы, какой им смысл убивать?!
Басалаев уловил настрой Валентины, тоже решил малость поиграть.
— Ну, мало ли, Валентина Васильевна! Народец вокруг поганый, завистливый, злой. Любит деньги в чужом кармане считать, на нажитое, — он повел рукой, — зарится. Да и милиция, придет, спросит: где взяли? на какие шиши?
— Что «на какие шиши»? — не поняла Валентина.
— Ну, куплено все это. Живете хорошо, с достатком. А я бы сказал — и с избытком. Зачем столько на двоих? Делиться нужно. Правильно говорю, прапорщик? Что воды в рот набрал?
— Говорили уже, — буркнул Рябченко и отвел глаза в сторону.
— Говорили. И друг друга поняли, — в тон ему подхватил Боб. — И я, честно говоря, не понимаю, Валентина Васильевна, чего вы тут из себя строите девственницу? Я же сказал: мы спешим, нам некогда, другие дела ждут. — Басалаев стал раздражаться.
— Так что вы хотите? — вспыхнула и Долматова. — И мало ли чего муж вам наговорил с испугу. Под принуждением человек все что хочешь скажет. И за побои вы еще ответите. А то, что вы у него «сигаретку» видели, еще ни о чем не говорит. Была — продали.
— Это вы напрасно, Валентина Васильевна, — в приоткрытую дверь шагнул Гонтарь — в кожаной фуражечке и замшевой коричневой куртке, в светлых брюках и блескучих лаковых туфлях. Лицо его было благодушно, цвела на нем обаятельная улыбка, и весь Гонтарь являл собою в эти минуты вежливость и обаяние.
— Михаил Борисович, — склонил он голову перед Долматовой и в сторону Рябченко поклонился, но наполовину, как бы отдавая невольную дань этому предмету, принадлежащему истинной хозяйке.
Гонтарь сел, поддернув выглаженные брюки, закинул ногу на ногу, даже фуражечку снял, обнажив лысину, и Валентину это обстоятельство несколько развеселило.
«Ах ты лысый хрен, — тут же подумала она. — А туда же, с парнями рэкетом заниматься. Ну-ну, что дальше петь будешь? Послушаем».
— Боря правильно вам сказал, — спокойно продолжал Гонтарь. — У милиции — профессиональное любопытство к незаконно нажитым состояниям. Даже одного взгляда достаточно, чтобы понять — живете вы на широкую ногу. А насчет доказательств, Валентина Васильевна, как вы тут потребовали… — он мелко, гаденько засмеялся. — Да этих доказательств у нас уже вагон и маленькая тележка. Золото, слиток, парни видели. Сообщник нам известен. Признания вашего супруга слышали четверо, милиции подтвердят. Что еще? Способ хищения? Нас он пока не интересует, я уважаю профессиональную тайну, но… — Гонтарь сделал паузу. — До поры до времени. Условие прежнее: или мы продолжаем работать совместно, или мы отдаем вас в руки советского правосудия. Посчитайте, в каком случае вы потеряете больше.
«Вот сволочи, — зло, лихорадочно думала Валентина. — Жулики несчастные, проходимцы. Навалились на бедную женщину. Сначала милиция, теперь эти. Правда, что один с сошкой, а семеро — с ложкой. Воронье проклятое, и не подавится… Ну ладно, я вас всех проучу. Посмотрим, как вы друг с дружкой поладите. Пугать меня нечего, пуганая сто раз…»
— Вы вот что, уважаемый…
— Михаил Борисович, — вежливо напомнил Гонтарь и снова склонил голову.
— Да, Михаил Борисович, или кто вы на самом деле.
«Умна, — сразу же отметил Гонтарь. — С такой труднее, но интереснее».
— Гадость вы, конечно, можете мне сделать, — продолжала Долматова, сидя напротив Гонтаря, на диване. — Ну, стукнете в милицию, ну, придут они сюда…
— Главное — на завод, Валентина Васильевна,— ласково подсказал Гонтарь. — Как бы вы концы там ни прятали, а сыщики разберутся, я вас в этом уверяю. Это же просто для опытных профессионалов — понять механизм хищения.
— Никакого хищения нет!— чуть повысила голос Валентина. — Это еще доказать нужно. А голословное обвинение есть клевета.
— И карается по закону, согласен!— Гонтарь наслаждался разговором. — Но доводить дело до законных санкций я вовсе не намерен, поверьте мне на слово, Валентина Васильевна! Зачем? Нам просто нужно объединить усилия, слить, так сказать, предприятия. И вы правы, когда говорите о хищениях. Я бы вообще тот факт, что человек берет ему принадлежащее, не трактовал в законе как хищение.
— Не поняла, — Валентина нахмурилась.
— А чего тут не понять, — Гонтарь входил во вкус. — Государственная собственность у нас — общенародная, значит, она принадлежит, в частности, и вам, и мне, и… — он жестом показал на примолкших компаньонов.
Долматова рассмеялась. Весело глянула на мужа, повесившего нос, подбодрила его взглядом.
— А, ну про это мы слыхали… Все, что создано народом… Короче, мужики, потешились и хватит. Скажите спасибо, что в милицию я на вас не заявляю за побои Анатолия. Но справку насчет синяков мы взяли, имейте это в виду. Мотайте отсюда.
Она встала, вытянула руку к двери, ждала. В глазах ее были решительность и гнев.
— Так-так, — вздохнул Гонтарь и надел фуражечку. — Тетя идет на абордаж, как говорят на флоте. Пугает и проявляет характерец. Это хорошо. Это развязывает мне руки. Жаль. Я — за мирное урегулирование проблемы слияния предприятий. А приходится применять силу. Жаль.
Гонтарь больше не шевельнулся и не подал никаких знаков, но Басалаев тут же встал, сдернул Рябченко с дивана, заломил ему руки, а Дюбель накинул ему на шею петлю-удавку. Фриновский подошел к Валентине, готовый уже в следующую секунду проделать с ней то же.
— Главное, Валентина Васильевна, никто ничего не услышит, — бесстрастно проговорил Гонтарь. — И выйдем мы так, что никто нас не увидит. Мы же подумали обо всем.
Долматова побледнела.
— Врешь! Соседи видели, машину вашу видели!
— Машина была и уехала… — усмехнулся Гонтарь. — Посмотри в окно: нет ее. А мало ли машин тут ездит. А грубить не надо, мы ведь в цивилизованном мире живем… Гена, попроси Анатолия сказать что-нибудь. Что-то он все молчит, молчит. Сговор супружеский, это нехорошо.
Дюбель с размаху саданул Рябченко кулаком в живот. Потом сверху, по шее, сцепленными ладонями.
Анатолий охнул, упал на колени, взвыл:
— Валя, прошу тебя!… Сделай, что они хотят. Я же им все рассказал, чего теперь?! Они убьют нас! Это же нелюди1
— Мы как раз люди, — Гонтарь качал ногой. — А вы ведете себя некрасиво. Вам предлагается хорошая, выгодная сделка, часть ваших проблем мы добровольно берем на себя… Гена!
Дюбель снова саданул Анатолия. У того пошла из носа кровь.
— Пусти его, изверг! — закричала вне себя Валентина.
Она рванулась к мужу, но дорогу ей преградил Фриновский. «Но! Но! — как на лошадь покрикивал он. — Куда?»
— Пусти ее, Олежек, — разрешил Гонтарь. — Волю женщины нужно выполнять.
Долматова подбежала к Анатолию, подняла его с колен, повела к раковине на кухне. Тот плескался холодной водой, фыркал перепуганное, отчаянное:
— Дура!… Я же тебе сказал: с ними лучше не связываться. Отдай им, чего просят!… Еще принесешь!
Валентина и сама теперь перепугалась не на шутку.
«Вот бандюги, — думала она, вытирая Анатолию лицо махровым полотенцем. — Правда, удавят ни за что… Отдать, что ли, те пять слитков, что в серванте? Да пусть катятся. Жлобье! «Совместное предприятие»! Ха! Где это видано, чтобы вот так, силком… Гад лысый!»
Они вернулись в комнату; Валентина на глазах у всех рывком распахнула дверцы высокого, забитого дорогой посудой серванта, открыла одну из ваз, нащупала «сигареты». Резко же, с подчеркнутой решительностью, бросила слитки на круглый, стоявший посреди комнаты стол, едва сдержалась, чтобы не сказать: «Подавитесь!»
— Вот! Берите! И — мотайте отсюда. Чтоб я вас больше у себя не видела.
Гонтарь взял «сигареты», повертел в пальцах, удовлетворенно покивал. Вздохнул притворно:
— Неправильно вы меня поняли, Валентина Васильевна. Мы не грабители и насильно забирать у вас ничего не будем. Я же сказал: желаем сотрудничать. Помогать. Оберегать вас от неприятностей.
— То есть ты хочешь, чтобы я обеспечивала… всю вашу компанию? Рисковала теперь еще больше?
«Ах, хороша баба, хороша! — Гонтарь откровенно любовался разгневанной, взъерошенной Долматовой. Лицо ее раскраснелось, глаза сверкали, жесты были пластичными, точными, они красочно дополняли слова этой женщины. — Страсти у нее через край. С такой в постели не соскучишься, это уж как пить дать!…»
— Валентина Васильевна, нам лучше сохранить наши отношения, — Гонтарь нисколько не повысил голоса, и во взгляде его ничего не изменилось — та же ласка и расположенность. — На «ты» мы с вами не переходили, а я все же постарше вас… Гм. Мне это мешает, честное слово! Я привык с людьми договариваться культурно, решать все миром, согласием, а ваш довольно упрямый характер… Ну да ладно, не будем углубляться, у каждого из нас есть свои недостатки. Давайте вернемся к делу. Да вы сядьте, сядьте. И вообще, чайку бы, а? Посидим, как говорится, рядком, поговорим ладком.
— В другой раз! — отрезала Валентина.
— Ну, в другой так в другой, — не стал настаивать Гонтарь. — Со временем. Когда вы успокоитесь и поймете, что я вам с Анатолием и Сапрыкиным желаю добра. Вам с нами легче будет, поймите! За грубость — вынужденную, я это хочу подчеркнуть! — Гонтарь поднял палец вверх, — я извиняюсь от всех нас. Но вы сами виноваты.
— Ага, виноваты! — Долматова дернула плечами. — Вошли в дом, стали бить мужа, требовать золото… Виноваты!… Да за такую вину знаете что бывает!…
«Ничего, ничего, — рассуждал Гонтарь сам с собой. — Пар из нее выходит, а женщина она разумная. Я даю ей время обдумать ситуацию, и она ее обдумывает. А муж ей, конечно, тюха достался. Другой бы или тогда, в лесу, промолчал, пли теперь скулить по-щенячьи не стал. Ну да это их дело, разберутся».
Спросив разрешения закурить, Гонтарь продолжал медленное словесное наступление:
— Валюта, я вас хорошо понимаю и еще раз прошу прощения. Но не стоит помнить обиды, они мешают человеческому общению. Даже более того. Конфронтация мешает, очень мешает. А нам нужно искать выход.
— Да при чем тут вы?! — изумилась Долматова. — Я должна выход искать, а не «мы»!
— Нет, Валюша, вы ошибаетесь. Тайна, если ее знают двое, — он обвел глазами безмолвствующих своих парней, — уже не тайна. Вы не сможете отрицать этого доказательства, — он подбросил на ладони «сигареты», — а мы тоже теперь причастны… Гм. Так что н выход будем искать вместе. Предложение такое: паши тридцать процентов с каждого слитка. А у вас никаких забот с поиском покупателей. Ну, и меры безопасности за нами. Об этом мы уже говорили.
«Тебе дай, Битюцкому дай, еще кто-нибудь заявится, — раздумывала Валентина. — Ползавода на вас, паразитов, утащить надо. Да Семен как узнает, прибьет! Ты что, скажет, целую свору в свой дом привела. Только-только от милиции дух перевели, теперь эти… С другой стороны, карты перед Михаилом Борисовичем — чтоб ему в аду на самой горячей сковородке вертеться! — раскрыты, держит он нас с Анатолием и Семеном за самое яблочко. Совсем маленький звоночек в органы… А звоночек этот может Битюцкого и миновать, как еще повернется дело… Третью часть, конечно, жалко, она бы и самим, эта третья часть, не помешала, но где гарантия, что Анатолий не вляпается при продаже «сигарет» и в следующий раз? Да, чего доброго, и похуже. Согласиться, что ли? И в самом деле, на простых грабителей компания эта не похожа. Жулики, конечно, вымогатели, но и дело предлагают…»
— Тридцать процентов — это грабеж среди бела дня, — сказала Валентина. — И откуда я буду знать цену, по которой вы станете сбывать наше золото?
«Ты действительно не будешь знать, — мысленно ответил ей Гонтарь. — Наше дело заполучить тебя с твоими слитками добровольно, а уж там…»
— Вы разве все еще сомневаетесь в нашей порядочности, Валюша? — Гонтарь скорчил обиженную мину. — Свои семьдесят процентов вы будете иметь, контролировать это легко. А ниже тридцати в свою пользу — я не согласен: сбыт — дело не менее рисковое, чем… — он сморщил лоб. — Ну, чем вам, на заводе.
Валентина глянула на Анатолия: ну что сидишь букой? Скажи что-нибудь! Рябченко, одетый в зеленую форменную рубашку, лишь повел плечом — делай как знаешь. Главное, пусть они отсюда убираются поскорее.
— Вот что, Михаил Борисович, — голос Долматовой окреп, заметно ожесточился. — Охотники до наших слитков и другие есть…
— Интересно, — вставил Гонтарь, прищуренные его глаза насторожились.
— Тому отдай третью часть, вам… Жирно будет. Нам самим ничего не остается.
— А кто же этот «охотник», Валюша? — Гонтарь строгим взглядом велел Бобу: слушай, мол, и мотай на ус. Но тот и так был весь внимание.
— Битюцкий. Может, слышали эту фамилию?
Гонтарь заметно изменился в лице, но больше себя ничем не выдал и тут же «проиграл» в голове ситуацию: «Пугает баба своим знакомством с начальником БХСС? Или в самом деле он запустил сюда коготок? В таком случае, надо помочь ему погрузиться по локоток. Ага. Интересно».
— Фамилия эта известная, Валюша. Как же! А вот лично не доводилось встречаться, нет.
— Вот и встретитесь. Потолкуйте, — твердо сказала Валентина, — а потом решим вопрос о процентах. И слитки потом.
Сгребла «сигареты» со стола, сунула в карман халата, встала. Хватит, мол, ребята, воду в ступе толочь. Поговорили.
Поделиться книгой: