Помоги проекту - поделись книгой:
— По тем скудным сведениям, которыми мы располагаем, — это старик. Тарасов называл его паханом, что значит «отец». А когда я строил версию расследования, то условно называл его «Маклером».
— Давайте остановимся на одном, пусть будет «Маклером». Вы рассказали правдоподобную историю убийства Тарасова и последующие действия «Маклера», но это ни на шаг не приблизило нас к его раскрытию. Почти неделю мы ведем наблюдение за Авдеевым, пока впустую. Приехал капитан Гаев — опознание ничего не дало… Продавщица из пивного ларька и женщина со станции Зеленая Падь никого не опознали.
— Где капитан Гаев? — спросил я.
— Он уехал в гостиницу, а Лунев у вас в кабинете.
— Завтра я поеду к живописцам…
— Вы достаточно подготовлены?
— Впереди еще ночь. Хорошо, Владимир Иванович, мы все оговорим позже.
Лунев слушал звукозапись Тарасова. Я молча поздоровался и, чтобы не мешать ему, взял рапорт по наблюдению за Авдеевым, просмотрел — ничего нового.
Я отпустил Лунева, а сам поехал к Любе.
Прояснилось небо. На солнце сверкали капли, падающие с крыш и деревьев. Машины поднимали веера брызг. Босые мальчишки, задрав штаны, бежали по обочинам навстречу бурным потокам. Словом, город выполз из ненастья и засверкал свежими красками. Только у меня по-прежнему на душе было скверно. Ехал я с каким-то дурным предчувствием. Лунев сказал, что на завод Цветаева не пошла, а Маришка в яслях.
Я застал Любу за работой, она гладила мужские брюки, была молчалива и сосредоточенна. Когда я вошел и поздоровался, она бросила на меня вопросительный взгляд и снова взялась за утюг. Впервые я видел ее с распущенными волосами, такую домашнюю, простую.
Она послюнила палец, попробовала, видимо, остывший утюг, вышла на кухню и вскоре вернулась. Скрестив руки на груди, Люба долго смотрела в окно и сказала как-то отсутствующе:
— Глажу Вадиму брюки, чтобы было в чем хоронить… — Затем резко повернулась ко мне: — Вы зачем пришли?
— Понимаю, что вам горько, но…
— Не нужно мне ваше сочувствие! Если бы не вы, Вадька жил бы!.. Был бы отцом Маришки! — Она опустилась на стул, положила голову на руки и разрыдалась.
— Люба, я пришел к вам по делу…
— Говорите. — Длинные пряди ее волос упали на лоб, но глаза были закрыты, и на сомкнутых ресницах дрожали слезы.
— В верхнем кармане Вадима был платок…
— Я сказала ему: «Дарить платок — к несчастью», а он: «Я не верю в приметы! Подари. Он нравится мне, точно первая радуга…»
— Вчера, когда он ушел из дома, платок был, как всегда, в тужурке?
— Вадим никогда не расставался с платком.
Я поднялся и уже в дверях сказал:
— Не могу, не имею права вас успокаивать. Держите себя в руках, у вас дочь, и вы ей нужны.
После Цветаевой я поехал в управление к Шагалову. Новое задание Гаеву и Луневу: проверить знакомую Ежова — Магду. Затем начать поиск черного «Москвича».
После обеда я занялся литературой, присланной мне Кашириным.
Мой отъезд был назначен на завтра в четырнадцать часов. Теперь Черноусов интересовал меня по-настоящему, к нему вело не только заключение экспертизы по жировому пятну на конверте, к нему тянулась ниточка немецкой биографии Ежова.
На следующий день я только справился у полковника по телефону о ходе дела. Не было ничего нового. Поглощенный книгой, я услышал телефонный звонок, когда он прозвучал в третий раз. Снял трубку и сразу узнал хриплый басок художника Осолодкина.
— Федор Степанович?
— Я, Касьян Касьянович!
— Простите, что отрываю от дела. Приперли обстоятельства.
— Готов служить, Касьян Касьянович.
— Срочно нуждаюсь в вашей консультации. Я вам помогал — платите должок. Берите машину и срочно ко мне! — Старик повесил трубку.
Зачем я понадобился Осолодкину?
Но все же я позвонил в управление и вызвал машину.
Когда мы подъехали к дому Осолодкина, хозяин стоял под ротондой. Вид у него был взволнованный. Он обрадовался моему приезду, сел в машину и дал водителю адрес, сказав:
— Сейчас все объясню. Вот какие дела, Федор Степанович. Я думал, все-то я знаю, во всяком деле собаку съел, да вот хвостом подавился. Ну, слушайте: люблю я писать лес после дождя. Погода хорошая с утра. Взял я этюдник, складной стул, поехал автобусом в Дачное. Там три километра по шоссе мачтовый лес. Свернул с шоссе, облюбовал полянку, поросшую молодняком. Присел. Стал разбирать этюдник, вижу, чьи-то ноги торчат из куста. Все-таки, думаю, сыро для отдыха. Подошел… Паренек лет двадцати пяти… Глаза открыты, и в них, жужжа, суетятся мухи… Что делать? Промолчать? Совесть не позволяет, а по милициям таскаться — силенки не те. Решил позвонить вам…
Лесом Осолодкин шел впереди, и я с трудом за ним поспевал. Вот и поляна, поросшая молодым ельником.
Это был Вадим Тарасов.
Левый борт куртки распахнут, и на рубашке у сердца большое пятно крови…
ВСЕХ СКОРБЯЩИХ
В оперативной группе криминалистов — судебно-медицинской эксперт Жуков, худой, аскетического вида человек с руками Паганини.
К машине, где я сидел в нетерпеливом ожидании, он подошел, держа на весу руки, согнутые в локтях, растопырив пальцы, и сказал отрывисто, резко:
— Дайте папиросу!
— Я не курю, Иван Матвеевич.
— Тогда достаньте у меня в левом кармане. — Он повернулся ко мне боком.
Я вынул из пачки «гвоздик», сунул Жукову в рот и, достав из другого кармана коробок, зажег спичку.
Он несколько раз пыхнул дымком, выплюнул папиросу и сказал:
— Удар тяжелым предметом в затылочную часть черепа, затем прокол…
— Шляпной булавкой, — вставил я.
— Длинным, узким колющим предметом! — педантично поправил он. — Конечно, это первое впечатление. Заключение экспертизы вы получите после вскрытия тела. Но я редко ошибаюсь, к тому же у нас есть печальный опыт… — произнес он многозначительно и пошел к своей машине, где у него оставался саквояж.
Почему мне так знакомо это единство метода преступления, гирька на сыромятном ремне и шляпная булавка? Гирька… Булавка… Предаваясь мучительным размышлениям, я перебрал в своей памяти все, что было знакомо за двадцать пять лет службы. Нет. Не было у меня такого за всю жизнь, и все же чертовски знакомо! Гирька и шляпная булавка! Почему, собственно, шляпная булавка, откуда я это взял? Иван Матвеевич очень осторожно говорит об орудии убийства — длинный, узкий колющий предмет. Почему мне приходит на ум дамская шляпная булавка?
— Ш-ш-шляпная… — Я произнес вслух, пришепетывая, как говорил, читая нам лекции, Георгий Михайлович Поминов, полковник в отставке, старый специалист по криминалистике.
Он читал нам в сорок четвертом лекции на сборах. А может быть, это ощущение знакомства и идет от полковника Поминова? «Нельзя установить разумное зерно истины при расследовании преступления, не зная метода, которым пользовался убийца. Каждый профессиональный преступник пользуется одним и тем же методом. История утверждает удивительную одинаковость способов преступления». Опираясь на теоретические высказывания крупного немецкого криминалиста Роберта Гейндля, он приводил примеры убийств, совершенных матросом Ост-Индийской компании в Лондоне и почти через столетие в Берлине. «Каждый преступник неизменно возвращается к избранному им способу убийства». Помнится, что Поминов коснулся и более близкого случая: в сорок втором году высадившийся с подводной лодки на побережье Америки гитлеровский агент убил полисмена; это была гирька на сыромятном ремешке и шляпная булавка. Именно она, эта шляпная булавка, фигурировала как вещественное доказательство в Федеральном суде, когда агент был схвачен после второго тождественного преступления. Агента приговорили к тридцати годам каторжных работ. Невольно возникает вопрос: если это он, то как спустя столько лет преступник мог оказаться в нашей стране? Помню, полковник Поминов читал нам выдержки из американских газет…
Мои размышления прервал капитан Трапезников. Он подошел к машине, рассматривая деревянные плашки.
— Вот, Федор Степанович, почти единственный след, оставленный преступником…
— Что это?
— Срезанные ножом торцы веток для маскировки убитого. Видите, какой срез? На ноже были зазубрины, они ясно видны невооруженным глазом.
— Вы сказали «почти»?
— Я имел в виду след протектора. Баллоны повышенной проходимости.
— Странно. Такой «Москвич» есть на учете?
— Нет. Номер фальшивый. Помните, Тарасов об этом рассказывал. Федор Степанович, поедете со мной или дождетесь бригады?
— Вы отправляетесь сейчас?
— Мне нужно срочно в управление.
— Я дождусь бригады…
В управлении я поручил Гаеву немедленно связаться по телефону с полковником Кашириным. Необходимо в библиотеке иностранной литературы поднять подшивки американских газет за сорок третий год; надо найти репортаж из зала Федерального суда по делу гитлеровского агента, обвиняемого в шпионаже, диверсии и убийстве.
Когда я зашел к полковнику Шагалову, чтобы проститься, он сказал:
— Федор Степанович, с вами поедет Лунев. Он будет в поселке Поворотном. От Всех Скорбящих это час ходьбы. Поселок по левую сторону шоссе, спросите дом Стромынского.
— Дом Стромынского… — повторил я.
— Ну, желаю удачи!
Мы пожали друг другу руки, и я вышел из кабинета.
Лунев где-то добыл мне видавший виды черный портфель, в который я напихал предметы туалета, смену белья, несколько книжек, рулетку, блокнот-миллиметровку и пенальчик с остро заточенными карандашами. Я тщательно проверил содержимое карманов, все чекистские документы запер в сейф. Взяв в руки плащ на теплой подкладке, портфель, критически осмотрев себя в зеркало, я остался доволен.
Не доезжая гостиницы, мы с Луневым выбрались из машины и подошли к подъезду, где меня уже дожидалась «Волга».
— Никитин, — назвал я себя водителю. — А как вас величают?
— Вано Трушин! — сказал он и улыбнулся. — Поехали?
— Поехали. Маршрут знаете?
— Знаю.
Я махнул Луневу рукой. Он поймал летящее перо голубя, показал мне его и сделал отрицательный жест. Надо полагать, это значило: ни пуха ни пера!
— Небось думаете: как это — Вано и Трушин? — спросил водитель, переключая скорость, и сам ответил: — Я всю войну прошел с Серго Киладзе. Вместе в госпитале лежали, вместе в часть возвращались, из одного котелка щи хлебали, одной шинелькой укрывались — словом, побратимы! Я был Иван — стал Вано, он — Сережка. У нас так и в паспорте записано.
— Теперь встречаетесь?
— А как же! Он живет в Махарадзе, я у него этим летом гостил. Серега у меня — прошлым.
— Сколько километров до церкви?
— Около восьмидесяти. А в Невьянске вы были?
— Нет.
— Поглядите сторожевую башню Демидова. Говорят, в Италии есть падающая колокольня…
— В Пизе.
— Так в Невьянске тоже падающая. Демидов здесь всем владел: землей, заводами, людьми… Слышал я, один ученый человек рассказывал, после подавления восстания на заводах Порфирий Демидов заложил эту церковь Всех Скорбящих. Три года ее строили…
«Некстати общительный водитель», — подумал я и, привалившись к спинке, закрыл глаза.
Трушин замолчал.
Медленно, тихо ко мне подкрадывалась дремота, то знакомое состояние, когда все, что случилось за день, поднимается, встает в нескончаемый ряд и проходит, словно на смотре, мимо…
Трушин останавливался, обходил машину, постукивая ногой скаты. Где-то водитель пил прямо из кринки молоко. И снова мы мчались по шоссе.
— Проезжаем Верхнюю Пишму!
Я приоткрыл веки и снова сомкнул, но дремота меня покинула. Пришло размышление о церкви, о Черноусове, Юколове, Яковлишине — председателе церковной общины. Как-то они меня примут? Яковлишин был заинтересован в том, чтобы научно-методический совет взял церковь под свою охрану как памятник культуры восемнадцатого века. По собранным мною материалам церковь Всех Скорбящих не представляла собой исторической ценности ни по архитектуре, ни по внутренней росписи. В Свердловске не было специальной научно-реставрационной производственной мастерской, ближайшая находилась в Перми при Управлении культуры. Яковлишин производил реконструкцию церкви хозяйственным способом, а для восстановления икон и фресок нанял шабашников Черноусова и Юколова. Он, конечно, будет заискивать и попытается вызвать у меня доверие.
— Проезжаем Кедровое.
Теперь было недалеко.
Поделиться книгой: