Помоги проекту - поделись книгой:
— Лейтенанту Климовой сообщили, что в ее районе появился подозрительный иностранец…
— Понятно… Вы получили протокол милиции и доклад лейтенанта Климовой, зачем же вам понадобились еще мои дилетантские суждения?
— Чем разнообразнее точки зрения, тем ярче предстает объект суждения. Разве не так?
— Пожалуй, так, — согласился Жбанков.
Мы простились. До отъезда из Москвы мне предстояла встреча с экспертами, важный разговор по телефону с ГДР и доклад полковнику Каширину. Поезд уходил вечером.
В этот день Ксюша дежурила и ей с трудом удалось вырваться из больницы.
На платформе посадочная суета.
В купе холодный свет ночника, а за окном яркие фонари перрона. Купе двухместное, но я знаю, второе место не продано. Мы молча сидим рядом, рука в руке, Прошло столько лет, а в ней почти ничего не изменилось. Тот же тяжелый узел волос на затылке, лучистые карие глаза, чуть побелевшая на горбинке линия носа, полные, немного вывернутые в улыбке, яркие губы. Выражение ее лица грустно. Мы снова расстаемся на неопределенное время. Слишком много в нашей жизни было встреч и расставаний, с самого первого дня, с первого нашего свидания. Фронт подходил к Воронежу — мое боевое крещение. Я только закончил архитектурный институт и попал в строительный батальон, но знание языков круто изменило мою военную судьбу. Переподготовка. Войсковая контрразведка. Снова фронт. Легкая контузия. Медсанбат. Молодой врач Ксения Вязова — первая встреча и первое расставание.
Я еду на восток, куда ведут следы шифровки голицынского тайника. Кто знает, куда меня еще занесет судьба. Мы с Ксенией молчим. Когда-то я писал стихи, и мне вспомнилось:
Хочется что-то сказать? Пожалуй, нет. Это молчание устраивает нас обоих.
Условный стук в дверь, в купе входит человек в сером спортивном костюме. Это капитан Гаев.
— Здравствуйте, Ксения Николаевна! — Со мной он не здоровается: час назад мы виделись в управлении, — Федор Степанович, — Гаев протягивает мне засургученный пакет, — экспертиза. Думал, не успею.
Я кладу пакет в боковой карман.
— Ксения Николаевна, я на машине, подождать вас? — спрашивает капитан.
— Спасибо. Доберусь на метро.
— Федор Степанович, в случае чего — телеграмму. Буду через три часа! — говорит Гаев, разглядывая кончик своего галстука. Ему очень хочется занять второе место в купе; Ксюша понимающе улыбается.
Простившись, Гаев выходит из купе и осторожно задвигает за собой дверь.
Через приспущенное окно с перрона доносится жеваный звук репродуктора: «Скорый поезд… отправляется через пять минут… просят провожающих…»
Свет фонаря падает на Ксюшу. Привстав на носки, положив руки мне на плечи, она говорит, голос у нее глухой от волнения:
— Ты, Федя, там…
— Понимаю.
Я целую ее, и Ксения выходит из купе. Жду у окна. Она стоит на платформе, приложив пальцы к щеке.
Поезд трогается и медленно набирает скорость.
За вагоном до конца платформы бежит человек в плаще, в руке его зажата шляпа, он что-то кричит, улыбается…
От щедро облитого светом перрона мы уходим в глубокую синь осеннего вечера. Окна домов освещены светильниками, рожками люстр — огни Москвы. Тяжело дыша, перед окнами разворачиваются фабричные корпуса. Задергиваю занавес, включаю настольную лампу.
Я всегда хорошо отдыхаю в поезде. Но на этот раз как-то беспокойно, пожалуй, тревожно. Ничто мне не угрожает, и страха, даже инстинктивного, нет, но тревожит неизвестность…
Проводник вносит чай с лимоном, запечатанный сахар и пачку печенья.
После его ухода достаю блокнот, ручку.
Хочу переосмыслить материалы дела, эпизоды, казалось бы ничем между собой не связанные, и найти между ними общность, логическую нить.
Открыв блокнот, пишу:
«1. «Формика руфа».
Под латинским названием лесного рыжего муравья — голицынская история.
Итак, «формика руфа» — утечка важных сведений из Верхнеславянского завода.
Дело второе. В блокноте я написал:
2. «Счастливая таблица».
В середине июля радиостанция «Дойче велле» («Немецкая волна») после глав из книги Рудольфа Гесса, узника Шпандау, передала добавление к выигрышной таблице лотереи в пользу землячества Кенигсберга около ста четырехзначных чисел. Предполагая, что переданное добавление к таблице может быть шифровкой, адресованной резиденту в СССР, мы направили ее в дешифровку.
Удалось прочесть:
«Тайник сорок третьем километре ликвидирован. Случае крайней необходимости пользуйтесь почтовым ящиком Кронцерштадт, 1/7. Форсируйте подготовку связного. Желаем удачи!»
Стало быть, бдительность натуралиста Жбанкова и провал Курта Зибеля привели к ликвидации голицынского тайника.
3. «Добрый дядя».
В конце июля наши друзья из ГДР, ведя наблюдение за домом на Кронцерштадт, 1/7, перехватили письмо из СССР от некоего Родионова, отправленное Эльзе Даймер — Кронцерштадт, 1/7, Шмаргендорф, Берлин. На левой стороне конверта обращало на себя внимание большое жирное пятно. По указанному на конверте обратному адресу гражданин Родионов Б. Т. не проживает. Письмо было безыинтересное, корреспондент спрашивал о здоровье, кратко сообщал о себе, но меж строк тайнописью было зашифровано:
По характеристике наших друзей из ГДР, Эльза Даймер почтенная женщина, вдова шляпного фабриканта, ярая католичка, занимается благотворительностью, рассылает продуктовые и вещевые посылки в социалистические страны. Борется, как она говорит, с нуждой и лишениями.
Б. Т. Родионов, надо полагать, посредник между фрау Даймер и Авдеевым. Очевидно, что под видом добавления к выигрышной таблице взамен голицынского тайника ему подтвердили запасной адрес почтового ящика на Кронцерштадт, 1/7.
Письмо Родионова было подвергнуто экспертному исследованию в лаборатории, а потом отправлено берлинскому адресату.
Вспомнив об экспертизе, я сломал печать и прочел заключение на бланке:
«Химический анализ жирового пятна на конверте показал в своем составе присутствие:
1. Смолы лакового дерева (сумаха).
2. Льняного масла.
3. Копала.
4. Эфира целлюлозы.
Можно предположить, что смесь представляет собой лак для покрытия живописи».
Главное — резидент, условно «Маклер». По какому следу надо сделать первые шаги? Попробую сформулировать.
По сведениям шифровки Зибеля можно предположить, что «Маклер» живет, работает или постоянно находится вблизи объекта наблюдения. Чтобы заложить шифровку в тайник, «Маклер» должен был отсутствовать от одного дня (самолетом) до четырех дней (поездом).
Надо просмотреть списки авиапассажиров за первую декаду июня, до появления Зибеля в Голицыне.
Если добавление к выигрышной таблице было адресовано «Маклеру», то он должен располагать радиоприемником и слушать «Немецкую волну» в часы выхода ее в эфир.
Разумеется, искать приемник дело не легкое, но наличие приемника при подозрении — косвенная улика.
Экспертиза свидетельствует, что жировое пятно на конверте имеет отношение к лаку для покрытия живописи. А что, если «Маклер» работает в качестве художника и рецепт его лака представляет секрет мастера? Исследуя рецептуру лака местных художников, можно выйти на «Маклера», пользующегося этим рецептом. Кроме того, наблюдение за Авдеевым может привести к «Маклеру». Не мог же он послать это письмо фрау Даймер, не будучи знаком с Авдеевым!
Какие-то догматические мысли! Думается, что построено все на разумной основе, но гипотеза-то одна! А истину можно извлечь из нескольких версий! Устал. Чертовски устал…
Выключив настольную лампу, раздернул занавеску. За окном мелькали станционные огни. Замедляя ход, поезд подходил к Мурому.
Я смотрел на почти пустую платформу и размышлял. Декарт говорил: «Все подвергай сомнению». Ну что ж, без доли разумного скепсиса трудно установить истину.
Если шифровку в тайник закладывал «Маклер» с помощью другого лица? А транзисторный приемник он слушает, не пользуясь репродуктором? Есть же маленькие мембраны для ушной раковины. Не исключено, что «Маклер» не имеет никакого отношения к живописи, он живет в доме художника или просто воспользовался чужим конвертом.
Короткий сигнал электровоза вывел меня из задумчивости. Дали отправление.
Решил спать. Подумаю утром на свежую голову.
Во сне я часто брожу по роще белой акации. Это детство — Саратов, Митрофановский разъезд. Я брожу среди тяжелых гроздей белых цветов, их одуряющего аромата и перестука дятлов.
Мне кажется, прошло всего несколько минут, как погасил свет и натянул на себя одеяло, а я снова в роще акаций и дятел стучит в сухой ствол: тук… тук-тук-тук… тук-тук…
В КАМЕННОМ КАРЬЕРЕ
Ровно в двадцать часов девятнадцать минут поезд подошел к платформе Свердловск-Пассажирская.
Первый, кого я увидел, был приветливо улыбающийся Гаев.
— Что случилось, Николай Алексеевич? — удивился я.
— В Верхнеславянске на заводе при странных обстоятельствах исчез инженер Якуничев. Полковник вызвал меня. «Обстановка изменилась, сказал, догоняйте Федора Степановича самолетом, вы можете ему понадобиться».
— Подробнее! — требую я.
— Якуничев Глеб Матвеевич, способный инженер-конструктор, работает в КБ завода. Имеет самостоятельные труды в области сверхпроводимости и лазерной техники. Второго августа ушел в трехдневный отпуск и не вернулся…
— В шифровке, добытой из тайника, была информация о лазерной технике…
— Вы считаете…
— Ничего я не считаю… Неужели исчезновение Якуничева имеет отношение к «Маклеру»?
— Почему «Маклер»? — спросил Гаев. У него реалистическое мышление, и он плохо мирится с условностью.
— Потому что этот тип был посредником между Авдеевым и фрау Даймер. «Посредник» — по-немецки «маклер».
— Пусть будет «Маклер», — согласился он. — Якуничев мог быть агентом «Маклера»…
— Если бы Якуничев был агентом «Маклера», то информация в шифровке была бы технически грамотнее.
— Какое же отношение имеет «Маклер» к исчезновению Якуничева?
— Многое еще не ясно. Не задерживаясь в Свердловске, ты отправишься в Верхнеславянск. Установишь родственные и дружеские связи Якуничева. Подробности уточним позже: видишь, нас встречают!
К двери купе подошел офицер и, козырнув, представился:
— Старший лейтенант Лунев!
— Майор Никитин, — ответил я и указал на Николая Алексеевича: — Капитан Гаев.
Руку Лунев пожал сильно и энергично.
— Товарищ майор, вас дожидается в управлении начальник отдела полковник Шагалов. Может быть, раньше мы забросим в гостиницу вещички?
— Это далеко? — спросил я.
— Почти по дороге, — ответил Лунев и взял мой чемодан.
— Давайте в гостиницу, — согласился я и вежливо отобрал у него чемодан. — Скажите, Лунев, как вас по батюшке?
— Евгений Корнеевич.
— Так вот, Евгений Корнеевич, расскажите капитану Гаеву, как лучше добраться до Верхнеславянска.
— Лучше всего машиной. Дадим из управления «газик». Два часа езды.
Мы быстро вышли каким-то боковым проходом к машине. Я сел рядом с водителем и с удовольствием осматривал город — проспект Свердлова, улицы, названия которых не успевал прочесть, плотные ряды ясеня и черемухи. Листья уже начали желтеть и падать. Проехали оперный театр, большой сквер, памятник Свердлову и остановились возле многоэтажной гостиницы «Большой Урал».
Номер был забронирован, и уже через несколько минут мы были в управлении.
С полковником я знаком: он приезжал в Москву на семинар. Разговор состоялся деловой и краткий.
— Мой заместитель вчера уехал в отпуск, — говорил Шагалов, — будете пользоваться его кабинетом.
Мы прошли в просторную, хорошо обставленную комнату рядом.
— Работу мы уже начали. Старший лейтенант Лунев выезжал на место. На первых порах вам нужны характеризующие данные на Авдеева Семена Григорьевича. Вот вам ключ от сейфа, в нем папка с материалом. Старший лейтенант Лунев будет работать с вами, — продолжал полковник, — связывать с нужными людьми, знакомить с обстановкой.
— Нужно сейчас же отправить капитана Гаева в Верхнеславянск. Второе: к утру списки пассажиров по авиалинии Свердловск-Москва и обратно за первую декаду июня. Третье: для консультации требуется опытный художник, специалист по станковой живописи и реставрационным работам. Он должен хорошо знать местных художников и уметь держать язык за зубами.
Поделиться книгой: