Помоги проекту - поделись книгой:
— И дома у нее бываете?
— Пришлось как-то раз. Профессора в то время вызвали к больному. Она угостила меня обедом. Я, конечно, не отказался, знаете, как кормят в студенческой столовой, а Марина готовит очень вкусно. Вот, собственно, все.
Маргонин умел разбираться в людях. Токарев ему понравился, вероятно, это был умный и симпатичный молодой человек, он вполне мог вызвать серьезное чувство у Марины, но вряд ли оно было бы обоюдным.
— Где вы были утром 5‑го августа?
— Вы меня в чем-то подозреваете? — удивленно спросил Саша.
— Да нет же, просто проверяем всех знакомых Марины, устанавливаем их алиби.
— Ах, вот оно что! 5‑го августа, если вы помните, был выходной. В тот день мы вместе с моим другом, машинистом паровозного депо Алешей Игнатовым, поехали на Каракамыш порыбачить. Вышел я из общежития на рассвете, у сквера меня ждал Алеша. Он взял у хозяина, где живет, двуколку и лошадь. Часа через полтора мы уже были на озере.
Рыба ловилась тогда на редкость хорошо. Наловили мы много. «Куда нам столько?» — спросил Алеша. Он, как и я, холост. И мы решили рыбу продать. Купил ее рыночный торговец.
— Значит, ваш приятель работает на железной дороге?
— Да, в паровозном депо.
— И последний вопрос. Как вы думаете, профессора убили? — спросил Маргонин.
— Трудно сказать, по городу разные слухи ходят, слышал я и разговоры, что его убила Марина. Но, по-моему, это ерунда, Марина такой человек, что и мухи не обидит!
...Алексей Игнатов работал помощником машиниста на станции Ташкент-товарная. Он подтвердил рассказ Токарева во всех деталях. Нашел Маргонин и торговца, которому «рыбаки» продали рыбу. Тот рассказал, что месяца полтора назад он купил у двух молодых людей около двух пудов рыбы. Но точно, в какой день это было, он уже не помнит...
6
Наконец вернулся из отпуска Тарасов, ближайший помощник профессора. На беседу с ним Сазонов возлагал много надежд.
Тарасов рассказал, что работает на кафедре физиологии уже три года, со времени окончания медфака. Исследования, в которых он ассистировал профессору, касались возможности спасения жизни собак и кроликов. Животным предварительно вводили смертельные дозы морфия, после чего у них извлекали значительную часть крови и старались отмыть яд физиологическим раствором. Затем «очищенную» кровь вновь вводили кролику или собаке.
— В результате большинство животных выживало. Правда, были и неудачные опыты. Профессор в таких случаях говорил, что в науке все возможно, бывают иногда и неудачи.
— Я слышал, что профессор работал и в других направлениях? — осведомился Сазонов.
— Да. Николай Петрович работал в области реанимации. Реанимация — значит оживление. Николай Петрович производил опыты над нервами холоднокровных животных — лягушек. Нервы помещали в 0,85‑процентный раствор поваренной соли. В таком растворе нерв на третьи сутки совершенно терял свои основные физиологические свойства — возбудимость и проводимость. Но после того, как на него действовали атомарным кислородом, свойства нерва восстанавливались.
Когда же на нерв воздействовали фотокатодными лучами, то процесс восстановления жизнедеятельности нерва происходил еще эффективнее. По мнению профессора, эти опыты указывали на возможность оживления тканей, в которых скрытая жизнь сохранилась. Николай Петрович считал, что после смерти не все клетки нашего тела гибнут тотчас же. Если вовремя оказать казалось бы уже умершему человеку[17] высококвалифицированную помощь, его можно будет оживить.
Сазонов все это слушал очень внимательно и неожиданно перебил Тарасова:
— Правда ли, что подобные исследования приведут в дальнейшем к возможности оживления давно умерших людей? Ну, например, рассказывают, что профессор забальзамировал своего сына, чтобы потом оживить его, — осведомился Сазонов.
— Панкратьев полагал, что при современном состоянии науки сделать это невозможно. Однако научная мысль не стоит на месте. Если можно добиться того, чтобы, казалось бы, уже мертвый нерв восстановил свою функцию, то в дальнейшем, по-видимому, можно будет добиться оживления мертвых, даже мумифицированных тканей.
Возможно, он мечтал и об оживлении своего сына. Но вслух об этом не говорил. А мы этого вопроса не касались — ведь это пока граничит с фантастикой. Сейчас же мы работали над другой проблемой, — увлеченно рассказывал Тарасов. — Речь у нас шла лишь о возвращении к жизни человека, который только что умер и клетки головного мозга которого еще не успели погибнуть. Для этого мы и пытались разработать лечебные мероприятия.
— Вы несколько лет работали с Панкратьевым бок о бок, — продолжал расспрашивать следователь. — Не замечали ли вы у него каких-либо физических недостатков?
— Нет, не замечал, — пожал плечами Тарасов.
— Не приходилось ли вам наблюдать, в какой руке он держал, например, скальпель? Может быть, он был левшой?
— Нет, во время экспериментов над животными Николай Петрович всегда держал скальпель в правой руке и вставлял иглу в вену животного тоже правой рукой, — разъяснил Тарасов.
— Как относился профессор к религии? Он верил в бога?
— Об этом даже говорить абсурдно, — возмутился Тарасов. — Когда разговор касался религии, он не раз утверждал, что был атеистом еще до революции.
— И, наконец, последний вопрос. — Сазонов устало посмотрел на молодого ученого. — Считаете ли вы, что Панкратьев покончил жизнь самоубийством?
— Не думаю, чтобы это было так. Правда, в последний год нам не везло. Собаки, над которыми проводили исследования, погибали от разных причин. Не удалось получить и желаемых результатов с помощью нового аппарата, на который профессор возлагал много надежд. Все это, безусловно, сказывалось на нем.
В последнее время Николай Петрович был подавленным, мрачным, раздражался по каждому пустяку.
— Возможно, это было связано с неравным браком?
— Профессор был одержимым в науке и, по-моему, личная жизнь его интересовала гораздо меньше, чем научно-исследовательская работа, и неудачи в исследованиях действовали на него удручающе. Правда, нас он подбадривал, говорил, что тема новая, малоизученная, а путь ученого вовсе не усыпан розами.
Как я узнал от сотрудников, очередной опыт профессор назначил на 6 августа. И вдруг накануне — стреляется. Это нелогично.
— Да, — согласился Сазонов.
Из прокуратуры Ташокруга прибыло письмо с визой прокурора: «Товарищу Сазонову. Прошу разобраться».
Письмо было следующего содержания:
Клиника госпитальной терапии, куда направился Сазонов для беседы с Сибирским, размещалась на втором этаже бывшего кадетского корпуса. Пройдя через высокие двери, следователь оказался в просторном холле.
— Сюда без халата нельзя, — остановила его пожилая нянечка.
Сазонов предъявил удостоверение, после чего няня достала из шкафа хрустящий накрахмаленный халат, подала его Сазонову и проводила в ординаторскую.
Через несколько минут туда стремительно вошел невысокий молодой человек — волнистые, зачесанные назад волосы, черные глаза. Он приветливо улыбнулся. Следователь представился, и Сибирский пригласил его к себе в маленький кабинет, где усадил в глубокое кожаное кресло.
Сазонов сразу же приступил к делу.
— Извините, что пришлось оторвать вас от больных, но вопрос важный и даже несколько щекотливый. Нам стало известно о разговоре, который не так давно имел место между вами и супругой Панкратьева. Марина Андреевна будто бы просила у вас яд. Сейчас ведется следствие по делу о возможном убийстве профессора, и поэтому я прошу вспомнить подробности этого разговора.
Сибирский вначале удивленно поднял брови, затем нахмурился, потер пальцами лоб.
— Приблизительно в начале июля, — начал вспоминать Сибирский, — я зашел пообедать в столовую рядом с больницей. Ее часто посещают преподаватели и студенты медфака, так как здесь готовят вкусно и недорого. За мой столик села хорошо известная мне студентка 5‑го курса Турбина-Панкратьева и, пока мы ждали обеда, спросила, каким образом можно отравить собаку быстро и без мучений для животного. У нас произошел примерно следующий разговор:
Я. Как отравить собаку, вам гораздо лучше расскажет Николай Петрович.
Она. Муж на охоте. Я хочу отравить собаку до его приезда.
Я. Он приедет, и вам за собаку достанется. Но если уж вы так хотите, отравите ее морфием. Впрысните большую дозу... и только.
Она. Собака не будет мучиться?
Я. Не думаю. А еще лучше — цианистым калием.
Она. Какая доза необходима для собаки?
Я. Полагаю, что 0,2 грамма будет достаточно. У вас есть цианистый калий?
Она. В том-то и дело, что нет. А его можно достать?
Я. Николай Петрович вам добудет.
После этого разговор перешел на другие темы, — закончил Сибирский.
Выйдя из клиники, Сазонов оказался на аллее, обсаженной молодыми тополями. «Какой прекрасный сад скоро вырастет здесь!» — подумал он. Его обгоняли молодые люди в белых халатах — студенты медфака.
Мимо проехала карета скорой помощи. Она остановилась у приемного покоя, и санитар вывел из машины скорчившуюся от боли пожилую женщину. Сазонов помог ему довести больную до двери. А из головы все не шел рассказ Сибирского: если бы яд нужен был Марине в самом деле для собаки, проще было бы и впрямь спросить у мужа — он ведь постоянно вводил животным большие дозы яда, в частности, морфия. Следователь решил обратиться за консультацией к профессору Тарковину — судебному медику, мнение которого среди юристов считалось окончательным.
Иван Васильевич Тарковин вел практические занятия со студентами. Он передал лаборанту ключ, попросил открыть свой кабинет и провести туда гостя. Через полчаса профессор освободился, и Сазонов подробно рассказал о возникших у него сомнениях по поводу смерти Панкратьева.
— В деле много неясного, — сказал он. — Почему, например, Николай Петрович очутился на полу, если стрелялся на кровати? Как утверждает жена профессора, она его туда перенесла. Но почему же на кровати не осталось пятен крови, ведь кровотечение было обильным? Как случилось, что на полу было постелено на двоих? Дальше. Следствию стало известно, что жена покойного примерно за месяц до его кончины просила у доктора Сибирского яд, якобы для того, чтобы умертвить собаку. Не собиралась ли она отравить мужа? Не исключено, что она все же раздобыла яд и напоила им профессора, а когда отрава не подействовала, застрелила его, инсценировав самоубийство?
История криминалистики знает такие случаи. Как известно, Григория Распутина сначала пытались отравить, а затем застрелили.
Точно не установлено, с какого расстояния сделан выстрел. Если более аршина, то это несомненно убийство. Далее. Марина Панкратьева утверждает, что профессор дважды перекрестил ее уже после того, как выстрелил себе в висок. Возможно ли это?
Наконец, у нас имеется фотография трупа, сделанная вскоре после происшествия. Можно ли по фотографическому снимку установить, был ли перенесен покойный с кровати на пол?
Тарковин внимательно выслушал следователя и, немного подумав, посоветовал произвести эксгумацию трупа: это поможет ответить на некоторые из поставленных следствием вопросов. Профессор согласился стать одним из экспертов и предложил привлечь к этому еще доктора медицины Галина и городского судебно-медицинского врача Геллера.
В тот же день следователь вместе с санитарным врачом и милиционером приехали на Новогородское кладбище. Среди крестов и мраморных памятников они довольно быстро отыскали могилу профессора, которая была покрыта давно увядшими цветами и засохшими венками. Рыхлая земля легко поддавалась заступу. Наконец, лопата ударилась о крышку гроба. Кладбищенский сторож, приглашенный в качестве понятого, спустился в разрытую могилу и обвязал цинковый гроб веревками. Затем его осторожно извлекли и опустили на мраморную плиту соседнего памятника.
Подъехала похоронная пролетка, гроб погрузили на нее и доставили в морг, где уже ждал профессор Тарковин со своими ассистентами. Через некоторое время туда же приехали Зинкин и прокурор.
Секционная представляла собой довольно просторное светлое помещение, где стояло несколько высоких продолговатых столов, обитых белой жестью. Рядом уже лежали скальпели различных размеров, блестящие пилы и пилочки. Эксперты облачились в длинные до пола фартуки и резиновые перчатки.
Сазонову еще не приходилось присутствовать при эксгумации, и сейчас он с тяжелым чувством наблюдал за действиями экспертов.
— Мы решили воспользоваться манекеном и на нем установить, с какого расстояния застрелился или был убит Панкратьев, — разъяснил Тарковин, — револьвер вы принесли?
Сазонов протянул профессору «Смит и Вессон» и три патрона к этому револьверу. Тарковин приставил дуло к голове манекена и нажал на спуск. Глухо прозвучал выстрел. Остальные два выстрела были сделаны с расстояния 25 см и 1 метра. Сгрудившись вокруг, эксперты с интересом рассматривали образовавшиеся в результате выстрелов пулевые отверстия. При выстреле в упор отверстие было окружено сероватым налетом, а чуть ниже были видны остатки продуктов сгорания пороха и внедрившиеся несгоревшие порошинки.
При выстрелах с других расстояний серого пояска вокруг не было и следов сгорания пороха оказалось меньше. Значит, Панкратьев застрелился (или был убит) выстрелом в упор. Затем Тарковин продиктовал протокол вскрытия медицинской сестре, примостившейся за небольшим столиком у окна:
— 1927 года, сентября 20 дня в морге первой городской больницы по предложению нарследователя 2‑го участка милиции Ташкентского округа Сазонова в присутствии начальника уголовного розыска г. Ташкента Зинкина и прокурора Туманова было произведено вскрытие трупа Панкратьева...
...Заключение. На основании данных вскрытия трупа и предварительного его осмотра судебно-медицинская экспертиза дает следующие ответы на вопросы следствия, — продолжал диктовать профессор. — Причиной смерти Панкратьева является сквозное огнестрельное ранение головы. Установить, был ли он в состоянии опьянения перед смертью не представляется возможным, так как алкоголь очень быстро разлагается в организме, вскрытие же произведено, — Тарковин взглянул на висящий на стене календарь, — через полтора месяца после смерти...
На вопрос следствия, мог ли жить Панкратьев некоторое время после ранения, следует ответить утвердительно...
Сазонов и прокурор даже подались вперед, внимательно посмотрев на профессора, который, четко выговаривая каждое слово, продолжал:
— При означенном ранении возможно, что центры движения не были нарушены, как и проводящие пути, а следовательно, он мог производить после выстрела сознательные движения...
— Иван Васильевич, — перебил профессора Сазонов, протягивая ему фотоснимок, — а нельзя ли по этому снимку определить, было нанесено ранение на месте нахождения трупа или тело было перенесено после выстрела с другого места, в частности, с кровати?
Тарковин поднес фотоснимок к свету. Несколько минут эксперты внимательно рассматривали фотографию.
— Тут можно сделать лишь предположительное заключение, — сказал, наконец, профессор. Он чуть подумал и продолжал диктовать протокол: — Принимая во внимание обстоятельства дела — способ переноски тела с кровати на пол, — можно предположить следующее: учитывая, что левая половина тела и спина совершенно не запачканы кровью, а кровь скопилась впереди трупа в результате кровотечения из виска, следует полагать, что Панкратьев до наступления смерти лежал на правом боку, то есть, он умер именно в том положении, как указано на фотографии.
На другой день был получен и результат судебно-химического анализа: наличия каких-либо ядов в организме покойного не было обнаружено.
Акт судебно-медицинского вскрытия был передан Сазонову 22 сентября утром, и в тот же день он докладывал Зинкину:
— Я остаюсь при своем мнении, что профессора убила жена. Она ввела в заблуждение следствие тем, что якобы перенесла тело после выстрела на пол. Если это самоубийство, то странно, почему в ствол револьвера не затекла кровь — ведь слева от покойного была лужа крови?
Я считаю, что в действительности дело было так: рано утром, возможно, Марина Андреевна действительно пошла на базар, тем более, что это подтверждает точильщик, а когда вернулась, то заявила мужу, что собирается от него уходить. Возникла ссора. В состоянии крайнего возбуждения Марина выхватила «Смит и Вессон» из-под подушки профессора и выстрелила в упор. Растерявшись, она спрятала револьвер, но затем, опомнившись, положила его на стол. Вот почему в ствол оружия не затекла кровь и его вначале не видел свидетель, первым оказавшийся на месте происшествия.
Возможно, Марину мучило сознание того, что она слишком поспешно вышла замуж за пожилого человека, и все оказалось не так, как она представляла себе. Этого поступка она не могла простить себе, а тем более мужу. Мне кажется, что жестокое разочарование, постигшее Марину, и является одной из причин убийства. Теперь, стремясь защитить себя, она нагромождает одну ложь на другую.
Зинкин, однако, возразил:
— Думаю, что обвинение в убийстве предъявлять еще рано; снова напрашивается вопрос: зачем она убила мужа, когда можно было просто уйти от него к матери? А вдруг она была исполнительницей чужой воли, послушной марионеткой в чьих-то руках? И потому следует еще раз разобраться во всех фактах. Особенно настораживает одно обстоятельство. Ведь по церковным законам самоубийц не хоронят по религиозному обряду. Как же удалось Марине сделать это?
— Да, об этом мы не подумали. Этот факт тоже свидетельствует не в пользу Панкратьевой, — сказал Сазонов с непреклонностью в голосе. — Я в этом не сомневаюсь.
В жаркий сентябрьский полдень (в тот год даже во второй половине сентября в Ташкенте стояла тридцатиградусная жара) Сазонов направился в церковь. Очутившись в прохладе темного собора, он обратился к молодому дьячку с просьбой проводить его к священнику Стадницкому.
— Отец Арсений исповедует прихожанина, и через несколько минут выйдет.
Сазонов огляделся вокруг. Кафедра священника была отделана мореным дубом. Алтарь с позолоченным иконостасом выглядел весьма внушительно и украшал помещение. Фигуры двенадцати апостолов, выполненные в дереве прекрасным скульптором, в полутьме казались живыми людьми.
— Кто меня спрашивает? — В дверях появился пожилой священник в длинной, до пят, безупречно сшитой рясе, с небольшим золотым крестом, висевшим на тонкой узорной работы цепочке из того же металла. Волнистая грива волос ниспадала ему на плечи.
— Я из милиции, — представился следователь, — хотел бы выяснить одно обстоятельство.
— Пройдемте в ризницу, — предложил священник и проводил Сазонова в небольшую комнату, заставленную церковной утварью. У входа стояли небольшой стол и несколько стульев.
— Вы отпевали профессора Панкратьева? — спросил следователь, усаживаясь на массивный дубовый стул.
— Нет, этим занимался священник Туровский, но мне известно об этом случае.
— А ведь самоубийц не принято отпевать и даже иногда их хоронят за пределами кладбища.
Поделиться книгой: