Помоги проекту - поделись книгой:
— Скоро вы спросите, не являюсь ли я Христофором Колумбом! — застигнутый врасплох, но все еще пытаясь улыбаться, сказал Лассард.
Пропустив эту реплику, Зубов настаивал:
— Вы Мануэль Крус Фьерро?
— Я не знаю такого человека!
— Хорошо, я вам напомню. Вот журнал «Нуэва Эра». Как вам известно, он выходил в Буэнос-Айресе. Вот, очевидно, знакомая вам статья «Гангстер Мануэль Крус Фьерро», а вот и ваш портрет, полюбуйтесь! — сказал Зубов, показывая Лассарду журнал. — Если и этого вам мало, я могу ознакомить вас со стенограммой заявления для прессы Уильяма Эдмонсона.
На лице Лассарда выступили пятна. Покусывая ногти, он сказал:
— Не понимаю, какое это имеет отношение к моему делу. Или вы считаете, что я должен отвечать перед советским законом за мою коммерческую деятельность в Аргентине?!
— Для того чтобы оценить по заслугам преступление, надо знать личность преступника…
— Я просил бы вас выбирать выражения! Я не совершил ничего преступного!
— И последнее: в начале прошлого года, в ресторане «Аврора», вы познакомились с инженером Ладыгиным и научным работником Якуничевым, назвав себя Петром Роговым…
— Это ложь! — перебил он следователя.
— На допросе свидетель Якуничев показал, что позже, в ресторане «Европа», будучи пьяным и желая продемонстрировать перед вами свою осведомленность, он сообщил вам о работе института над созданием нового зенитного орудия.
— Это клевета! Мне ничего об этом не известно!
— Кроме ответственности за шпионаж, по статье пятьдесят восьмой Уголовного кодекса, вы будете отвечать за убийство инженера Ладыгина, эстонского гражданина Яана Сякка и покушение на студентку Марию Крылову…
— Я любил эту девушку всей душой…
— Вы любили? — прервал его Зубов и, позвонив, распорядился:
— Введите Пряхина.
Преступник в сопровождении конвоира вошел в кабинет и, увидев Лассарда, направился прямо к нему:
— У, шакал! — сказал он, сжимая кулаки. — Кусок мяса!
— Пряхин, вы знаете этого человека? — спросил Зубов.
— Знаю, гражданин начальник, это Петр Рогов, — ответил он.
— Когда и при каких обстоятельствах вы встречались с ним в последний раз? — спросил Зубов.
— Тринадцатого, против «Ударника», в саду.
— «…По делу покушения на Марию Крылову арестованный Пряхин показал: человек, назвавший себя Роговым, поручил мне убить отдыхавшую в Истринском доме отдыха Марию Крылову и в качестве вещественного доказательства представить Рогову кольцо с изумрудом, сняв его с руки убитой. За эту расправу с Крыловой Рогов обещал мне вознаграждение в сумме пяти тысяч рублей», — прочел Зубов. — Пряхин, вы подтверждаете ваши показания?
— Подтверждаю, гражданин начальник.
Лассард, ни на кого не глядя, грыз ногти.
— Ну? Вы об этой любви говорили? — спросил следователь Лассарда.
— Темнишь, контра! — бросил ему Пряхин.
Зубов позвонил и распорядился увести Пряхина. Когда преступника увели, следователь сказал:
— Улики, заключения судебно-медицинской экспертизы, результаты исследований и свидетельские показания — полностью изобличают вас во всех преступлениях. В процессе следствия вам будут предъявлены все доказательства.
Позвонив, Зубов спросил вошедшего офицера:
— Мария Крылова здесь?
— Крылова в приемной.
— Просите! — распорядился Зубов и поднялся навстречу.
Машенька вошла в кабинет. Яркий румянец на щеках и беспокойные руки выдавали ее волнение. Она то стягивала тонкую кожаную перчатку, то надевала ее вновь.
— Здравствуйте, товарищ Крылова! — пожимая ей руку, сказал Зубов. — В практике следствия такие вещи не приняты, но… Вот полковник Каширин просил об этом. Мы вам не помешаем?
— Нет, наоборот, — сказала она и, поздоровавшись с Кашириным и Никитиным, подошла к Лассарду. Маша спокойно, с холодным любопытством рассматривала его, как смотрят впервые на диковинного заморского зверя, заключенного в клетку зоопарка.
— Вы могли бы избавить меня от этой унизительной сцены! — заявил Лассард, принимая картинную позу.
Зубов не обратил внимания на эту реплику, а Машенька, искренне улыбнувшись, сказала:
— Да, да… Как это похоже…
— Похоже на что?! — резко спросил Лассард.
— Похоже на человеческое достоинство, — ответила Маша. — Как вся ваша поза похожа на образ честного и мужественного человека. Мне казалось, что вы неудачно выбрали профессию, вам надо было бы стать актером, потом я поняла — искусство не терпит лжи. Вы бы провалились на дебюте. Помните, однажды вы мне сказали: «Я джентльмен в лучшем смысле этого слова!» Для вас лицо джентльмена — маска, за которой скрывается ваш подлинный, звериный облик. Вы не имеете никакого права на жизнь! Я хотела увидеть вас, чтобы сказать вам это в лицо!
Еще было темно, но по ясным и чистым далям на востоке можно было угадать наступление солнечного, морозного дня. Накануне гуляла метель, пассажирского сообщения не было. Сегодня с ночи грейдера, деловито урча, сгребали со взлетной дорожки снег. Сновали бензозаправщики. Грузили пассажирский багаж. Начиналась обычная беспокойная жизнь большого авиапорта, средоточия многих воздушных дорог мира.
Сегодня Уильям Эдмонсон покидал нашу страну.
Несмотря на ранний час, журналиста пришли проводить советские люди; они принесли Эдмонсону живые цветы — дар своего уважения и дружбы.
Но не это было главным, русские люди дали Уильяму Эдмонсону творческое вдохновение, веру в человечество и в лучшие дни мира.
Серебристая птица легко и плавно оторвалась от земли, развернулась над аэродромом и, прощально покачав крыльями, скрылась в той стороне неба, где еще стояла серая, предутренняя мгла.
Виктор Михайлов
Выстрел на Лахтинской
1
5 августа 1927 года народный следователь Георгий Викторович Сазонов как всегда ровно в 9 часов утра открыл своим ключом небольшой кабинет во втором участке милиции города Ташкента. Это был высокий полный человек лет сорока с длинными казацкими усами и наголо обритой головой. Из-за давней болезни сердца он страдал одышкой и сейчас, поднявшись на второй этаж по крутой лестнице, тяжело дышал.
Врачи запретили ему курить, но Сазонов считал свою работу нервной и требующей напряженной работы мысли, а курение успокаивало его и помогало сосредоточиться. Свернув козью ножку, он глубоко затянулся, затем отворил окно — несмотря на ранний час было уже довольно жарко — и вынул из сейфа дело о квартирной краже.
Дело было несложное: вор сознался, краденые вещи обнаружили. Материалы можно было передавать в суд. Не успел Сазонов углубиться в обвинительное заключение, как его вызвали к телефону.
Плотно приложив трубку к уху, он услышал глуховатый голос дежурного по городскому управлению милиции.
— У себя на квартире по улице Лахтинской застрелился профессор медфака Панкратьев. Начальник уголовного розыска просил вас выехать на место происшествия.
— Судебный эксперт предупрежден? — спросил Сазонов.
— Эксперта вызвали. С минуты на минуту подойдет и фотограф.
Доложив начальству, что уезжает, Сазонов грузно опустился в милицейскую двуколку и попросил поднять тент, так как уже сильно припекало. Минут через пятнадцать он подъезжал к Лахтинской. Эта тихая улица с двумя рядами одноэтажных домов находилась недалеко от театра оперетты. Вдоль улицы были высажены тополя, а кое-где и фруктовые деревья. Многие домики были окружены садами.
У дома 19, ничем не отличавшегося от остальных, молодой милиционер сдерживал любопытных. Здесь были домохозяйки с корзинами, они, видимо, возвращались с базара, какой-то старик в пижаме и галошах на босу ногу, две старушки, одетые несмотря на жару в темные шерстяные платья, несколько любопытных школьников с потертыми ранцами за плечами.
На крыльце небольшого особняка Сазонова встретил агент[15] уголовного розыска — высокий представительный мужчина в ладно сидевшей на нем милицейской форме. Рядом стоял судебный врач Будрайтис в светлом, хорошо выутюженном костюме с аккуратно повязанным галстуком и в начищенных до блеска ботинках.
Будрайтиса хорошо знали в уголовном розыске: он был весьма квалифицированным судебным экспертом, его заключения всегда были тщательно обоснованы. Сазонов не раз сталкивался по службе с этим милым и приятным человеком и обрадовался, что и теперь будет работать с ним.
Агент доложил, что в половине девятого утра в милицию позвонил гражданин, назвавшийся Турбиным, и сообщил, что его зять профессор Панкратьев покончил с собой.
Сазонов прошел в небольшую переднюю. Первое, что ему бросилось в глаза, был револьвер, лежавший рядом с коробкой папирос на полированном столике. На вбитой в стену деревянной вешалке висел темный мужской пиджак. Открыв дверь в спальню, следователь быстро окинул взглядом комнату и увидел на полу у никелированной кровати труп пожилого мужчины. Матрац, на котором находилось тело, был покрыт белой простыней, обильно залитой кровью. Покойный лежал лицом вниз, подогнув под себя правую руку, левая была согнута в локте. На рубашке темнели пятна запекшейся крови.
Сазонову пришлось призвать на помощь всю свою выдержку — зрелище было малоприятное. Говорят, что со временем можно привыкнуть к смерти, но теперь, после семи лет работы в милиции, Сазонов хорошо знал: это к нему не относится. Сам он был из крестьян Тульской губернии, во время войны переехал в Ташкент и устроился в железнодорожные мастерские.
Работал он добросовестно, старательно и вскоре стал бригадиром. Во время Осиповского мятежа принял активное участие в его подавлении. В 1921 году Сазонова пригласили в партийный комитет мастерских и предложили перейти на работу в милицию, где нужны были сотрудники. Он согласился. После окончания курсов следователя Сазонова направили работать во второй участок милиции вначале стажером, а затем и самостоятельно.
Он был человеком спокойным, дотошным, как говорят, «звезд с неба не хватал», перед начальством не заискивал, и в то время, как некоторые его товарищи по учебе уже выдвинулись на руководящую работу, а кое-кто даже переехал в столицу, Сазонов все еще продолжал служить в той же должности, с которой начал.
Сотрудники управления милиции считали, что ему не хватает «гибкости ума», однако каждое дело он расследовал тщательно, старался разобраться в мотиве преступления, хотя это и не всегда ему удавалось: его версии обычно оказывались очень уж прямолинейными. Правда, чаще всего Сазонову приходилось расследовать мелкие кражи, драки на почве семейных ссор, хулиганство, иногда заканчивающееся поножовщиной.
И вот теперь он подумал о том, что дело, предстоит канительное, хлопотливее, придется долго разбираться в причинах самоубийства, ведь застрелился известный профессор университета, а чего ему стреляться, если, судя по всему, жил он совсем неплохо, да и к тому же недавно женился на молодой женщине.
...Одно из окон в сад было открыто. Из окна были видны фруктовые деревья, кусты виноградника, усыпанные спелыми крупными гроздьями, небольшой цветник из белых и желтых хризантем. Поближе к забору росли красивые белые каллы. Легкий ветерок надувал ситцевую занавеску. Со двора доносился собачий лай.
— Здесь никто ничего не передвигал, приезжал только врач скорой помощи, но он констатировал смерть профессора и, по его словам, ничего не трогал. Я созвонился с ним, фамилия врача, — агент сверился со своей записной книжкой, — Пастухов. Вдова Панкратьева утверждает, что муж покончил с собой на почве семейных неурядиц. Предварительный осмотр места происшествия показал, что замок входной двери имеет царапины.
— Причина их установлена?
— Пока нет, просто не было времени.
Осторожно обойдя тело, Сазонов подошел к открытому окну, посмотрел в сад, постоял немного в задумчивости, затем вышел в переднюю и взял со стола револьвер[16]. Это был старенький шестизарядный «Смит и Вессон». Пятен крови на нем не было. Сазонов, завернув револьвер в газету, спрятал его в портфель и затем перешел в кабинет профессора.
Стены просторного кабинета были оклеены светло-зелеными обоями. На стеллажах ровными рядами стоял книги не только на русском, но и на французском и немецком языках, было много аккуратно переплетенных немецких журналов. Письменный стол орехового дерева был завален бумагами. Рядом стояло вертящееся кожаное кресло.
Слева на маленьком столике находилась пишущая машинка «Ремингтон», в которую был заправлен чистый лист бумаги. Казалось, что хозяин кабинета вышел на несколько минут и сейчас вернется к прерванной работе.
Почти всю столовую комнату занимал большой обеденный стол, покрытый вышитой скатертью. Вокруг него стояли стулья с кожаными сиденьями и высокими спинками. В углу находилось два мягких кресла с протертыми бархатными подлокотниками. Следователь взглянул на большие напольные часы, за стеклом которых ритмично качался длинный медный маятник. Стрелки показывали половину десятого.
«Однако быстро течет время», — подумал он.
— Жена профессора здесь? — спросил Сазонов.
Агент угро вышел и через несколько минут вернулся с молодой привлекательной женщиной. Лицо ее было слегка покрыто веснушками, в углах небольшого рта с тонкими губами застыли скорбные складки. Длинное темное платье еще больше подчеркивало ее худобу.
Женщина села в кресло, и следователь увидел, что ее руки дрожат, да и вся она сама не своя.
— Вы не волнуйтесь, рассказывайте, — Сазонов достал из кармана небольшой блокнот и карандаш, приготовившись делать записи. — Как вас, кстати, зовут?
— Марина Андреевна или просто Марина. Сегодня утром, когда я возвращалась с базара и открывала наружную дверь, раздался выстрел.
— В котором часу это было?
— Часов в восемь утра. Муж лежал на кровати с простреленной головой, — и Марина заплакала.
Сазонов налил ей воды из стоящего на столе большого фарфорового чайника.
— Я подняла лежавший на полу револьвер и положила его на столик в прихожей, а раненого мужа переложила вместе с матрацем на пол. Не знаю даже, откуда у меня силы взялись.
— Зачем вы это сделали?
— Ну... думала, что он может упасть и совсем разобьется. Я очень растерялась и не могла ничего сообразить, но затем выбежала на улицу, попросила какого-то мужчину вызвать скорую помощь. Когда приехал врач, Николай Петрович был уже мертв.
— Значит, вы не видели, как он застрелился?
— Нет, я только слышала выстрел...
— Окно все время было открыто?
— Перед уходом на базар я подходила к окну. Оно было закрыто, это я точно помню.
Поделиться книгой: