Помоги проекту - поделись книгой:
В то время он еще не знал, что и Сима недолго была счастлива. Как-то вечером, проводив девушку до калитки, Алексей сказал ей:
— Прекрасна жизнь, когда мы ее сами устраиваем, без подсказчиков и советчиков.
— Алеша, когда же мы запишемся? — спросила Сима, спрятав лицо в его меховой куртке, готовая заплакать. Об Алексее по заводу расползались нехорошие слухи, и подруги начали сторониться Симы.
Старинов усмехнулся: «Глупая девчонка! Пора открыть ей глаза, сказать правду».
— Алексей Старинов не создан для блаженства, — сказал он насмешливо. — Ему, конечно, не чужды природы совершенства, но он дал себе смертельный зарок: никогда и ни с кем не связывать свою судьбу. Я хочу быть свободным. У нас вспыхнули чувства, мы их не подавили — это поэзия, а остальное — скучная проза, уготовленная для чудаков.
Сердце девушки замерло в испуге. Она отшатнулась от пария, и звезды на прозрачном небе показались ей черными. Мгновенье Сима стояла не шелохнувшись, потом медленно повернулась и ушла в дом.
Старинов хмыкнул, засунул руки в карманы и вразвалку пошел по темной улице.
Первого мая рано утром Старинов с неразлучным Сусликом явился к Семе, когда тот еще лежал в постели. Они сели за стол. Старинов был в соломенной шляпе, побледневший и злой. Он косо посматривал на товарища, а тот с ехидцей взглядывал на Старинова, усмехался, а затем сказал, гнусавя, приглаживая рыжие вихры, спадающие на низкий морщинистый лоб:
— Люблю выпить за счет других, особенно в праздник. Это незыблемый закон моей жизни, и когда он нарушается, все нервы мои, как струны гитары, расстраиваются и гудят вразлад, а сердце готово лопнуть, как мыльный пузырь.
— Замри, Суслик! — хрипло сказал Старинов и повернулся к кровати, на которой сидел Сема, хмурый и лохматый. — Не горюй, мой христианский брат, все в жизни приходит и уходит. Скоро придет к тебе Сима и принесет горячее извинение, а я буду вспоминать чудное мгновенье и сморкаться в надушенный платок.
— Идите вы к черту! — проговорил Сема, думая о том, что он слабый человек, не может встать и дать по морде этим двум шалопаям, нахально ввалившимся к нему в комнату.
— Достойный ответ! — восхитился Суслик. — Пришли непрошеные гости и не принесли пол-литра, хотя праздничное настроение выпирает из нас, как пробка из пивной бутылки. Советую тебе, Алексей, скорее соображать, иначе я начну рассказывать о том, как ты вчера стукнул по голове шофера и зайцем запрыгал по улице, а я не мог тебя догнать, чтобы разделить пополам твою веру в труса…
— Суслик! Ты сегодня наверняка договоришься до того, что я заткну твою вонючую пасть кулаком, — рассердился Старинов.
— Всем известно: неудача ведет к ссоре, — не унимался Суслик, отходя на всякий случай поближе к двери. — Мы здесь спорим, а… машина плачет, шофер, может быть, приказал долго жить… Алешенька, — вдруг вкрадчиво заговорил Суслик, — чем я трезвее становлюсь, тем красноречивее, у меня еще в запасе неиссякаемая тема любви Алешеньки и Симочки…
— Открылся фонтан вонючих слов. На! — Старинов вынул из кармана пятьдесят рублей и бросил на пол. Суслик живо подскочил, поднял бумажку и скрылся за дверью.
Некоторое время Старинов сидел неподвижно, глядя на дверь сухими, испещренными красными прожилками глазами, потом встал, подошел к окну. Заговорил он негромко, стоя спиной к Семе:
— В жизни надо найти себе место. Тихая радость меня успокаивает на несколько дней, а потом опять затомится душа и жизнь вокруг покажется сплошной скукой. Ты, Семка, не обращай внимания на Суслика. Это пропащий человек, у него одна радость — пол-литра. Такие люди несносны, когда у нас нет денег и мы не сможем их напоить. В других же случаях с ними можно договориться. — Старинов умолк, стоя неподвижно, как статуя. Нет, он не волновался, он посмеивался. На земле так много дураков, и интересно молоть им чепуху. И даже этот Суслик, так называемый компаньон, ничего не понимает, он принимает за чистую монету его, Старинова, показную трусость. Не удалось похитить машину? Ну что ж. Деньги все же есть — пассажир оказался с кошельком. Замести следы — вот задача.
«Чего им надо? — думал Сема, сидя на кровати в трусах. — Зачем они пришли? Если я слабый человек, так надо мной можно издеваться, можно обращаться со мной как угодно? За кого они меня принимают?» Семе не терпелось вскочить и прогнать их, может быть даже ударить, но он никогда не дрался, не умел драться! Старинов видел недовольство Семы и про себя усмехался: его забавляли раздраженные, обиженные
люди, ему доставляло удовольствие унижать, давить их силой или нахальством; оторванный от людей, он мстил им за свою моральную опустошенность, непрерывное беспокойство и страх.
Вернулся Суслик. Вдвоем со Стариновым они распили бутылку водки и ушли.
Потом они встретили Сему в городе. Сема думал: выпьет он водки и заглушит неуемное горе. Но так не получилось, он уже проглотил две стопки, а горе и тоска не унимались; в груди было муторно; в голове даже не шумело, ее только сдавило обручем, а в глазах появился туман. Вокруг шумели, смеялись люди, они праздновали веселый праздник весны; откуда-то появился баянист, и около него закружилась женщина, за ней другая, и вскоре образовался круг. Сема смотрел на танцующих и не понимал, почему у людей так много счастья, а у него темно на душе, как в ненастную осеннюю погоду. В это время к нему подошли Старинов, Суслик и еще какие-то два паренька.
— Празднуем? — насмешливо спросил Старинов.
Сема вскипел.
— Я вчера работал, а сегодня праздную. Ты вчера гулял и сегодня гуляешь! — У Семы дрожали губы, им овладела решимость, какой он никогда в своей жизни не испытывал.
— А ну, замолчи! Не твое собачье дело! — прошипел Старинов, угрожающе пододвигаясь и взбычивая голову.
— Что так? — не унимался Сема. — Правда глаза колет?
Старинов размахнулся и ударил его по лицу. Сема побежал, слезы, горячие и обидные, потекли по щекам. Ему было стыдно смотреть на людей. Почему он такой несмелый? Почему не ответил на удар? Сколько раз вот так бывало в жизни: его оскорбляли он ходил, лишь бы не связываться с дураками.
Ругая себя, он сел в автобус и уехал на завод.
Встреча с Симой произошла в поселке, в том месте, где рос высокий тополь и улица делала крутой поворот. Солнце недавно поднялось над горами, и пыль на дороге лежала волглая, прибитая. Сима остановилась, увидев Калинкина. Ее беспомощно опущенные руки, бледные щеки, косынка, повязанная по-старушечьи, вызвали у Семы глубокую жалость. Ему захотелось погладить ее острое плечо, тонкую белую руку, но обида больно кольнула сердце, и он только переступил с ноги на ногу и спросил:
— Как живешь?
Сема удивился своему глухому голосу, какому-то чужому, незнакомому. Может быть, обида всегда пересиливает жалость? Нет, он не думал об этом, у него смешались все чувства: сожаление и укор, смущение и решительность.
— Зачем тебе? — чуть выговорила Сима, щеки ее вспыхнули, она мельком взглянула на Сему, поджала губы. Все было в ней прежнее: немного капризные пухлые губы, ласковый взгляд карих глаз, из-под платка видны пряди светлых и тонких, как паутинка, волос, но темные круги под глазами, незаметные для постороннего человека, бороздки возле рта говорили о пережитом горе.
Лучи солнца пробивали густую листву тополя и падали на дорогу светлыми кружками; кружки вздрагивали на платье девушки, от этого она казалась легкой и прозрачной. Сема молчал, мысленно задавая ей вопросы: «Зачем спрашивать?.. Неужели у меня нет сердца и я не понимаю, как ты ошиблась? Любишь ли ты еще Старинова, не разгадала его подлую душу? Куда ты пошла, с какой стати увлеклась льстивыми речами? Другой бы на моем месте, может быть, плюнул, а я не могу, люблю тебя и такую, обиженную и беззащитную…»
— Мы ведь были друзьями, — сказал он.
— Были… — вздохнула Сима и без звука заплакала. Она не ругала себя за слабость: перед Семой можно было не скрывать своих чувств, он не позубоскалит, не позлорадствует. Но почему она стала такая слабая? Раньше бы и перед ним не открылась, поплакала где-нибудь в уголке, чтобы никто не видел. А теперь ей все равно: пусть люди осуждают — сломана ее жизнь, как былиночка. Винить она никого не собиралась — сама во всем виновата, поддалась голосу сердца, не подумала, бросилась в омут. И казниться ей одной. Сема хороший, он простой, но как она посмотрит ему в лицо, как дотронется до него? Ни за что, никогда!
— Не надо так убиваться, — смущенно проговорил Сема, — пройдет все, успокоишься.
— Злые люди никогда не простят, пятно будет на мне всю жизнь…
— Зачем слушать злых людей? Вокруг нас много хороших…
Вязов подошел к девушке и парню — не у кого было спросить, где находится заводоуправление. Он увидел слезы на лице девушки. «Определенно любовная драма… Он не хочет на ней жениться…»- подумал лейтенант, но, посмотрев в смущенное лицо парня, отказался от этой мысли. Сколько раз Михаил пытался сразу угадать мысли и чувства человека и, надо признаться, почти никогда не угадывал, только после размышлений приходил к правильному выводу.
На его вопрос ответил Сема, показав рукой на двухэтажное здание, видневшееся в конце улицы. Вязов не мог заподозрить, что именно здесь сплелись нити интересующего его дела, и отошел от них спокойно, как человек, который видал горе и посильнее.
Он шагал не спеша, тихонько посвистывая, и то попадал в синюю тень, то выходил на свет, и всю фигуру его, как серебряной водой, обливало солнце.
Здание управления оказалось не таким большим, каким показалось издали. У кирпичного крыльца росла косматая акация, дерево было старое, на нем висели еще прошлогодние стручки, прятавшиеся за молодыми сочными листьями, оно походило на седую старуху, колючую и злую.
Вязов прошел в отдел кадров. За столами тихо сидели работники, склонившись над бумагами, словно все дремали. В дальнем конце за большим массивным столом сидел худощавый человек, подстриженный ежиком. Над его головой висела на стене дощечка с надписью: «Завотделом». К нему и подошел Вязов, отрекомендовался представителем райисполкома и попросил личное дело Алексея Старинова.
— Ох, уж мне работнички, работнички, — скрипуче пропел заведующий отделом, складывая в трубочку бледные губы. Он нехотя поднялся, подошел к большому шкафу, достал папку и подал ее Вязову. — Где же взять людей-то, а? Идут вот такие, принимаем да принимаем, куда денешься? — жаловался заведующий. — Завод наш такой, лубяных культур, кругом запахи дурные… А вот и его напарник — Калистрат Протопопов, по прозвищу Суслик. Одним словом-два сапога пара.
— Они дружат? — спросил Вязов.
— Водой не разольешь. Вроде трудятся нормально, жалоб на них не поступало, — продолжал заведующий. — Другие с лучшей биографией безобразничают, выпивают не в меру. Зарабатывают много, вот и не знают куда деньги девать.
Листки по учету кадров были заполнены небрежно, но грамотно: Старинов имел образование среднее, а Протопопов восемь классов. Первый судился один раз, второй — два. Но этим данным верить было трудно — тяжело человеку признаться во всех своих преступлениях. Вязов просмотрел еще несколько личных дел рабочих энергетического цеха и потребовал табель учета работы, который его, собственно, интересовал.
— Леночка, дай-ка табели, — ласково пропел заведующий.
Румяная девушка молча поднялась, взяла со стола папку и, легко ступая на высоких каблуках, направилась к Вязову. В синюю горошинку платье туго обтягивало ее тонкую талию и высокую грудь. Она положила перед Вязовым папку, озорно глянула на него и пошла к своему столу.
Перед фамилией Старинова во всех строках стояла буква «р»- это значило: тридцатого апреля во вторую смену, в канун Первого мая, он работал. Подозрения были напрасны — не мог человек находиться на работе и совершить преступление вдали от завода. С тем видом, с каким представитель власти должен изучать обстановку на производстве, Вязов продолжал просматривать табели, а на сердце у него скребли кошки. Неужели майор был прав, когда говорил, что его предположение — чепуха? Подполковник не высказал своего мнения так резко… но, возможно, подумал то же самое.
— Вот ихний бригадир, кстати, — сказал заведующий, когда в контору вошел пожилой мужчина в тюбетейке, с плоскогубцами и шнуром в руках.
Приход бригадира оказался кстати, не надо было идти в цех, чтобы проверить достоверность записей в табеле.
— Дисциплина хорошая в вашей бригаде? — спросил Вязов бригадира.
— О, все хорошо, совсем хорошо, — быстро ответил бригадир.
— Прогулов нет?
— Зачем прогулы? — Бригадир замотал головой. — Работать надо, завод стоять не может, энергию давай да давай.
— А эти работники? — Вязов показал на фамилии Старинова и Протопопова.
— Все хорошо, совсем хорошо, — опять быстро ответил бригадир.
По улице поселка Вязов теперь шел торопливо. Невдалеке были видны камыши, там, в болоте, мокли снопы джута и кенафа, от них несло запахом прели и тины. «Неужели нельзя было перенести подальше от жилья эти ванны?»-с раздражением подумал Вязов, но вдруг представил себе, как над ним посмеется Николай Павлович, а Копытов не преминет попрекнуть потерянным временем, и забыл о запахе прели, и даже о солнце которое немилосердно жгло голову.
У заводского клуба под тремя плакучими ивами стояла скамейка. Вокруг было тихо и душно. Вязов опустился на скамейку, расстегнул ворот и криво улыбнулся. Он представил себя со смешной стороны: слоняется по поселку молодой лоботряс, бездельничает, отчего-то вешает голову, переживает… На него из окон поглядывают домохозяйки, посмеиваются. Вязов настороженно посмотрел по сторонам — людей в окнах не было видно, и он успокоился.
Из-за угла вышел широкоплечий молодой человек, беловолосый, в комбинезоне, и тоже присел на скамью. Вязов взглянул на него с любопытством. «Еще один лоботряс объявился, теперь мне не будет скучно», — подумал он насмешливо.
— Попробуйте отдохнуть после ночной смены в этой дыре, — сказал молодой человек и шумно вздохнул.
— Верно, место для отдыха не особенно приятное, — поддержал разговор Вязов. — Почему эти ванны не перенесут подальше?
— Где есть безобразия, там обязательно найдутся головотяпы. Можно и наоборот, как хотите, — улыбнулся парень.
— А где головотяпы, там и ротозеи, они всегда вместе, — подтвердил Вязов и подумал: «Парень, видно, не дурак».
Они посидели молча, не глядя друг на друга. Стари-пов — а это был он — со скучающим видом зевнул и поморщился.
— Кроме ротозеев, в наше время есть и праздношатающиеся, — сказал Старинов спокойно, не глядя на собеседника, ему, видно, захотелось подразнить случайного соседа.
— Есть, — согласился Вязов.
— Были бы у меня права, я ловил бы их па улице и заставлял чистить клозеты.
— Я бы тоже поступал так, — опять согласился Вязов.
— Я с первого взгляда понял, что ты ассенизатор.
— И это верно.
Старинов поднялся, косо взглянул на случайного знакомого, чуть заметно скривил губы в усмешке и пошел по улице. Вязов улыбнулся, тоже встал и тут вспомнил, что где-то видел этого парня. Но сколько ни старался, не мог припомнить места встречи.
Г лава 8
На третий день из городского управления прислали в отделение паспорт шофера Чурикова с сообщением фамилии и адреса учительницы, которая нашла документ. Подполковник Урманов, майор Копытов и лейтенант Вязов немедленно отправились в пригородный колхоз. Их встретила пожилая женщина узбечка, провела во двор, сплошь засаженный виноградником, и усадила на диван. Через минуту она принесла поднос с сушеным урюком, пресными лепешками, пиалы и чайник и сказала, улыбаясь:
— Я знаю, зачем вы приехали. Пейте чай, а я все расскажу.
Урманов поблагодарил хозяйку и налил в пиалы густой зеленый чай. Женщина присела тут же на кошму.
— Я работаю учительницей, преподаю во второй смене. Поэтому утром до занятий я решила сходить в город по своим делам. — Она говорила по-русски чисто, без акцента. — Иду по обочине дороги и вдруг увидела в траве книжечку. Прошла было, а потом вернулась. Я к книжкам неравнодушна, — призналась она с улыбкой. — Подняла, вижу-паспорт. Какой-нибудь, думаю, рассеянный потерял, наверное, ищет документ, мучается. Хотела поехать по адресу, обрадовать человека, да времени было мало, и я отдала паспорт первому повстречавшемуся милиционеру. Вот и все.
Майор разочарованно вздохнул-он надеялся услышать больше, а подполковник задал вопрос:
— Вы хорошо запомнили место, где нашли паспорт?
— Конечно, — ответила хозяйка.
— Может быть, вы поедете с нами и покажете это место?
— Пожалуйста. Занятия в школе у меня закончены. Только вы меня обратно отправьте на машине, устала я сегодня.
— Обязательно, — пообещал подполковник.
Недалеко от города, близ моста, переброшенного через арык, женщина попросила остановить машину. Место не отличалось ничем примечательным: арык зарос травой и воды в нем не было, по обочинам дороги росли слабенькие заморенные деревца, а дальше расстилались поля. Когда учительница отправилась па машине домой, подполковник предложил:
— Давайте посмотрим, нет ли еще каких-нибудь следов.
Но поиски не дали результатов. Все трое собрались под большим карагачем, сумрачные, молчаливые.
— Значит, преступники шли сюда, надо посмотреть в этом районе, — произнес наконец Копытов, ни к кому не обращаясь.
Ни подполковник, ни Вязов не отозвались. Каждый был занят своими мыслями. Завод, на котором работал Старинов, находился на противоположной стороне города, ночью преступники должны были бы направиться домой или остаться в городе, а не идти в противоположную от дома сторону. Лейтенанту уже казалось, что подполковник насмешливо посматривает на него, словно говоря: «Чего стоят ваши догадки?» Но тут же он подумал: «А если преступники сделали так с целью, чтобы замести следы, направить поиски не туда, куда надо?» и сам себе ответил: «Второй преступник может жить где-то здесь…»
Уже сидя в машине, Вязов вспомнил, что ему сегодня надо сходить на квартиру Копытова, и еще больше помрачнел. Утром он дал согласие капитану Стоичеву поговорить с женой майора о поведении Виктора и теперь проклинал себя. Но когда машина остановилась около отделения, он соскочил с сиденья и направился к Копытовым, поругивая себя за пунктуальность.
Екатерина Карповна сидела у раскрытых ящиков комода и мучительно вспоминала, куда она могла положить двести рублей. Она точно помнила, что первого числа деньги — две бумажки — были у нее в сумке, вчера же она не тратила ни копейки. Была у нее дурная привычка прятать деньги в комод между пачками глаженого белья — и вот все перевернуто, пересмотрено, а денег нет. От мужа она никогда не скрывала расходы, рассказывала ему обо всех покупках. Терентий Федорович не любил ее хозяйственных отчетов, отмахивался, но она упорно заставляла его выслушивать себя, и если иногда по ее подсчетам не хватало пяти или десяти рублей, оба они считали это случайностью: передала или обронила, мало ли как бывает. Но двести рублей деньги не малые, и Екатерина Карповна не представляла, как сказать мужу о такой пропаже.
Из ящиков комода свисали концы простыней, наволочек, полотенец, на стуле высилась горка белья. На столе валялись раскрытая сумка, платок, губная помада, серебряная мелочь и какие-то рецепты. Екатерина Карповна переводила взгляд с комода на стол, поднимала глаза к потолку, терла виски и все же ничего не могла припомнить.
— Войдите! — рассеянно отозвалась она на стук в дверь.
— Здравствуйте, Екатерина Карповна! — поздоровался Вязов. — Хозяйством занимаетесь?
— Да, да, — спохватилась хозяйка. — Здравствуйте, Михаил Анисимович! Садитесь. Я сейчас. — И она принялась бросать белье в комод как попало. — Что ж в праздник не заходили? — спросила она, с шумом задвигая ящики.
— Вы же знаете, как мы заняты бываем именно в праздники, — сказал Вязов и неожиданно для себя добавил:- Приглашают в гости, Екатерина Карповна, до праздников, а не после. — И тотчас подумал сердито: «Грубить уже начал… Дурак! С таким настроением только и ходить по гостям…»
Поделиться книгой: