Помоги проекту - поделись книгой:
Всем радистам армейского РАФа была известна особая привязанность майора Ефременко к радиотехнике. Его приходы на рацию никого не удивляли. И все-таки присутствие в машине старшего офицера обычно стесняло радистов. По Кире этого не было заметно. Она повесила пилотку на гвоздик, расправила гимнастерку, заложила за уши пряди коротких каштановых волос и спросила, глядя на раненую руку майора белесыми неулыбчивыми глазами:
— Я могу начинать работу, товарищ майор?
— Давайте, действуйте, я жду радиограмму, — сказал майор и подумал, что Сотников зря так охаивал Киру: у нее была ладная фигура, лицо ее было бы даже миловидным, но прыщики и краснота огрубляли его; полную грудь украшала медаль «За боевые заслуги» и две нашивки за ранения.
Когда с месяц назад Кира явилась с направлением к начальнику узла связи, майор, проверявший радистов важных раций, ознакомился с ее личным делом, побеседовал с ней, потом послал запросы на место ее последней службы на Северо-Западном фронте и в госпиталь. Неясно было, почему после выздоровления ее направили на юг, а не на север, где она служила с начала войны. Впрочем, так бывало часто, ответы пришли положительные, и он перестал интересоваться ею.
Но ее сближение с Овсянниковым неприятно поразило майора. Было противоестественно видеть сильную молодую женщину рядом с тщедушной, типично канцелярской фигуркой пожилого, потертого бывшего бухгалтера.
Формально старый холостяк Овсянников был вправе встречаться с кем угодно. И может быть, майор не послал бы своего помощника провожать Овсянникова, если бы в составленном им списке новых радистов первой не стояла Кира Кутырева. Теперь же у него из головы не выходило то, что доложил Сотников о свидании Овсянникова с Кирой.
Кира протянула майору радиограмму и взялась за ключ.
— А Маринка быстрее вас стучит, ну-ка, покажите класс, — подзадорил он ее.
— Я всегда в одном темпе работаю, — равнодушно ответила Кира.
«Пора идти отдыхать, — подумал майор, пряча бланк. — Разговаривать она не хочет, незачем раньше времени действовать ей на нервы».
В саду майор подозвал сержанта Рыскулова, отдал распоряжение и долго смотрел на восток. Небо по-прежнему было обложено тучами.
Он прислушался, но ни гула самолетов, ни отзвуков далеких взрывов не было слышно.
«Вот бы на самом деле передышечку ростовчанам!» — весело подумал майор и глянул на светящийся циферблат часов.
Было три часа двадцать пять минут утра.
Стрелки на карте
— Чёрт возьми! Да проснется ли он в концё концов!
Это восклицание Штимме относилось к лейтенанту Павлюку. Ефрейтор принял экстра-радиограмму и нервничал перед запертой дверью. Лейтенант сам предупредил об этой радиограмме. И не разбудишь его!
А лейтенант Павлюк метался в кошмарном сне. Лес казался бесконечным. То и дело путь преграждали поваленные деревья. Изнемогая от усталости, Павлюк карабкался через них, падал и снова брел, прижимая к груди сверток с цифрами и документами. Он торопился, за ним гнались. Он не заметил, как его схватили, не почувствовал, как вырвали сверток. Его били по голове, от этого звенело в ушах. Но он смотрел на бесплотные фигуры судьи Маркова и фрейлейн Лиззи, которые манили его к себе. А по голове опять колотили…
Терпение Штимме лопнуло. Ефрейтор изо всей силы бил кулаком в дверь. Павлюк вскочил с койки с такой злобой, что вся храбрость Штимме испарилась. Ефрейтор растерянно выговорил:
— Радиограмма, герр лейтенант…
Павлюк вырвал у ефрейтора бланк, заперся и сел на койку. Голова раскалывалась. Вечером он перехватил коньяку. Он достал из сейфа новую бутылку и опохмелился.
Двое суток он не отлучался из аппаратной, и с каждым часом Галина отодвигалась все дальше. Вчера фельдфебель Рейнгард сообщил гарнизонную новость: обер-лейтенанта фон Хлюзе видели в ресторане с приезжей дамой. Это доконало Павлюка. Он дал Рейнгарду денег на три бутылки…
Усилием воли Павлюк заставил себя смотреть на бланк. По показательной группе радиограммы определил сложнейшую комбинацию шифра, раскрыл книгу шифров и в четверть седьмого начал работать. Постепенно им овладело нетерпение. В этих на вид бессмысленных сочетаниях букв и цифр заключалось то, ради чего идет невидимая, но жестокая, смертельная борьба — тут была тайна противника.
Когда весь текст был переписан с черновика каллиграфическим почерком, часы показывали половину девятого. Лейтенант перечитал радиограмму, и невольное волнение охватило его. Он поднял трубку и вызвал кабинет фон Крейца. Равнодушно-сонный голос Зейцеля ответил, что оберст будет не раньше полудня. Проклятье! Опять томиться! Но уйти без приказа невозможно. Дисциплина — превыше всего!
Зейцель солгал Павлюку. Полковник был у себя, его душила астма. Во время первого приступа денщик бросился за штабным врачом, но полковник не позволил. Болезнь была давняя, он знал ее симптомы и лечился без посторонних глаз. У него было своеобразное понятие о воинской чести.
Вечером, почувствовав себя лучше, полковник ужинал в ресторане. А ночью приступ удушья повторился с такой силой, что набожный Зейцель в страхе молился за жизнь оберста. Он не покидал больного ни на минуту, трезво считая, что для него, Зейцеля, здоровье оберста в тысячу раз важнее всех телефонных звонков. Если господь призовет к себе душу оберста, то Зейцеля постигнет самая худшая участь — ему не увильнуть от окопов.
Под утро дыхание полковника выровнялось, и Зейцель стал отвечать по телефону, что начальник вернется к полудню. Действительно, в двенадцатом часу полковник проснулся и потребовал завтрак. Омлет, порция шпика и две стопки коньяку восстановили его силы. Он закурил сигару, сел к столу и раскрыл газету, намереваясь заняться психоанализом, но в этот момент зазвонил полевой телефон, соединявший его со всей округой. Зейцель, прибиравший кабинет, обмер от страха, что его обман разоблачится.
— Ступайте! — отослал его полковник и взял трубку. — Алло, да я. Говорите громче. Что? Убиты? Полицейский и солдат? Меня это не касается, это дело фельдкомендатуры и гестапо. Все! — он положил трубку и пробормотал: — Проклятая страна! Проклятый народ! Фюрер прав: Россия должна быть превращена в пустыню! При любом исходе… Беспощадность и неуклонность…
Этот звонок настроил полковника на другой лад, и, забыв о психоанализе, он вызвал к телефону фельдфебеля Рюдике.
— Как дела, Рюдике? Разведчик дал показания? Вы болван, Рюдике! За два дня никаких результатов, я вас разжалую! — он побагровел и прошипел в телефон: — Вы мясник, Рюдике, и ни дьявола не смыслите в психологии этих проклятых людей. Они все знают русский язык, у них во всех школах изучают русский язык. Молчать! Я сам займусь!
Потом позвонил Павлюк. Его сообщение вернуло полковнику хорошее расположение духа. А спустя несколько минут ему нанес визит обер-лейтенант фон Хлюзе.
— Хайль Гитлер! — барон небрежно выбросил руку вперед.
— Хайль! — ответил полковник, идя навстречу. — Рад вас видеть у себя, барон!
— Как здоровье, герр оберст? — любезно осведомился барон. — Я слышал, у вас был приступ астмы.
— И сильный, барон. Проклятая астма замучила.
— Вам нужно отказаться от шпика, герр оберст, ваша полнота вредит вам.
— Будь я проклят, если это сделаю, — сказал фон Крейц, придвигая гостю стул. — Шпик и коньяк — это лучшее, что еще осталось в жизни.
— Не скромничайте, герр оберст. Вчера в ресторане вы совсем не кротко поглядывали на мою даму.
Барону льстило, что его дама вызвала восхищение всех офицеров. Фон Крейц, опытный физиономист и психолог, давно уяснил характер барона. До сих пор ничего предосудительного в его поведении не замечалось. Однако стоило фон Хлюзе показаться с Галиной, как полковнику тотчас донесли об этом. И в ресторане ему было важно убедиться, что барон будет с женщиной. Фон Хлюзе — старший весьма строг на этот счет. Вот почему полковник охотно поддержал разговор о Галине.
В свою очередь барон опасался скомпрометировать себя связью с непроверенной женщиной. Можно было обратиться за справками в гестапо, но аристократическая натура барона восставала против услуг гестапо в столь щекотливом деле. Фон Крейц же был в известной зависимости от дяди, и поэтому барон поделился своим планом устроить Галину личным секретарем. Когда он назвал фамилию одесского шефа Галины, полковник обещал содействие.
— Спасибо, герр оберст, на вас можно положиться, — сказал барон и, сменив дружеский тон на деловой, заметил, подойдя к карте Восточного фронта: — Вчера русские атаковали на северо-западе. Они начинают наступление с колоссальным количеством артиллерии…
Взвинченные астмой нервы полковника не выдержали менторского тона младшего по чину и по возрасту офицера, и фон Крейц с досадой перебил обер-лейтенанта:
— Я достаточно информирован, барон. Русские развивают прорыв в глубину…
— Герр оберст, я не кончил, — недовольно остановил его барон и важно продолжал: — Я уверен, что успехи русских на фронте вызовут усиленные действия англичан и американцев.
Третий принцип фон Крейца запрещал высказывать столь опасные мысли, поэтому он выразился уклончиво и глубокомысленно:
— Я никогда не верил в прочность союза русских с англо-саксами. Они еще передерутся.
Эта точка зрения вынудила барона сделать такое непатриотическое замечание, которое фон Крейц постарался запомнить на всякий случай:
— Драка будет из-за раздела Германии, не раньше, герр оберст. А пока дела идут все хуже. Генерал нездоров…
— Да? — вставил полковник.
— Откровенно говоря, он просто встревожен. Остался неподвижным лишь наш участок фронта, и это затишье ненадолго. Ваше мнение, герр оберст?
— Противник накапливает войска, барон. Перехваченные радиограммы подтверждают движение свежих частей. Мы проверяем это.
Барон попросил не обойти его при передаче сведений генералу.
— За добрые вести и гонцу награда, герр оберст, — доверительно сказал он. — Мне нужны погоны гауптмана. Дядя пишет: фюрер в ярости, так что тревога генерала не напрасна. И для вас, герр оберст, может не быть другого такого момента. В случае удачи ваши акции высоко поднимутся.
Полковник с усилием согнул толстую шею.
— Я всегда был уверен в вашей дружбе, барон.
Барон вытянул палец к карте и сказал напыщенно, словно выступал перед солдатами, отправляемыми на фронт:
— Генералу необходимы все детали подготовки наступления русских. На узком участке мы создадим мощную линию обороны. Выясните, герр оберст, направление главного удара, и мы вроем в землю «тигры» и «пантеры». Это будет непробиваемо!
Полковник потерял веру в непробиваемость укреплений, однако свои сомнения он держал под замком. В его интересах было выставить в самом выгодном свете свою деятельность, и он вынул из сейфа депешу Петерса.
— Я включил в операцию лучших людей, барон, — объяснил полковник. — Один из них — довоенный резидент. Нам нужно беречь этих людей, они еще пригодятся Германии. Но я не посчитался с этим. И вот результат. А сейчас подойдет лейтенант с последней шифровкой.
— О, тогда я подожду, — сказал барон и выглянул в окно. — Моя дама скучает без меня в машине. Я бы хотел, герр оберст, представить ее вам. С вашим опытом распознавания людей…
— С удовольствием, барон, у меня тонкий нюх, — прищелкнул пальцами полковник. — Маленький психологический этюд! Деликатно, ха-ха!
Но когда фон Хлюзе вышел, полковник бросил ему вслед:
— И хочется, и колется, слюнтяй!
На столике были расставлены три бокала, радио гремело бравурным маршем. Полковник встретил гостей у дверей.
— У вас завидный вкус, барон, — сказал он, окидывая женщину проницательным взором. — Ваша дама способна омолодить даже такого старого толстяка, как я…
— Вы мне льстите, герр оберст, — улыбнулась Галина, сверкнув червонным золотом коронок, и протянула узкую смуглую руку.
— Я хиромант, фрейлейн, — сказал полковник, рассматривая линии ее ладони. — Изящная форма вашей руки позволяет мне угадывать совершенство и остальных форм.
— Вы греховодник, герр оберст, — смущенно вырвала руку Галина, — заставляете меня краснеть.
Полковник раскатился хриплым смехом. Он опять дышал тяжело, но крепился.
— Приятно вспомнить старину, фрейлейн. Выпьем? Что вам налить?
Галина положила сумочку возле радиоприемника, подошла к буфету.
— О, у вас целая коллекция, герр оберст! Я вижу мадеру.
— Испанская! — как истый коллекционер, похвастался полковник редкостью, наливая бокал. — Дивный букет!
Барон пожелал коньяку. Полковник показал ярлык.
— Я предусмотрительно сделал запас во Франции. В гиблой России нет приличного, выдержанного вина.
— Зато у нас незабываемые женщины! — возразила Галина, гордо вскинув голову, обвитую дымчатым венком кос.
Завязался шутливый спор. Офицеры подняли тост за здоровье фрейлейн. Полковник радушно угощал гостей, не упуская из виду ни одного движения Галины. На его вкус, ей следовало быть чуточку полней, других изъянов в ее внешности он не нашел. Ее розовое, как у проснувшегося ребенка, лицо светилось откровенной радостью жизни, обнаженные до плеч руки отливали морским загаром. Когда она мелкими глотками пила мадеру, слегка запрокинув голову, в ямочке между ключицами трогательно пульсировала жилка. От выпитого вина лицо Галины зарумянилось, ореховые глаза в пушистой оправе ресниц блестели неподдельным восхищением. Она держалась естественно, без рисовки, без тени развязности, и полковник подумал, что барону не устоять перед ней.
Телефонный звонок отвлек его. Начальник гестапо не обязан был советоваться с ним, но в гарнизоне офицеры всех служб трепетали перед фон Крейцем больше, чем перед генералом. Речь шла о какой-то женщине, доставленной из Марфовки. Полковник одобрил приговор, но вспомнил о просьбе барона.
— Момент! — сказал он и обратился к Галине. — Фрейлейн, что нужно сделать с женщиной, которая помогала партизанам?
Ни один мускул не дрогнул на оживленном лице Галины. Она капризно выпятила нижнюю губку.
— Мой шеф не церемонится в таких случаях…
— Браво, фрейлейн, вот школа СС, — похвалил барон, целуя ей руку.
— Повесить на площади! Нет, зачем завтра! Чем скорее, тем лучше. А что бургомистр? Пустяки! Формальности уже ни к чему, да, да… — сказал полковник и вернулся к гостям. — Вы хорошо сделали, фрейлейн, что приехали сюда, на передний край. В Одессе прозябают.
Глаза Галины обдали полковника теплым светом. Она уверила офицеров, что в Одессе была масса интересной работы, а здесь скучно. Полковник обещал развлечь ее и вышел распорядиться. Потом он показал гостям фотографию внука. Барон нашел, что это достойный отпрыск рода фон Крейца. У Галины навернулась слезинка умиления, она объяснила, что обожает здоровых толстых детей. Польщенный полковник самодовольно сказал:
— Величие Германии не угаснет, пока на ее земле рождаются такие арийцы!
Поставив карточку на место, он уселся в кресло. Барон настроил приемник на Вену, и в кабинете поплыла чарующая мелодия штраусовского вальса. Галина вполголоса запела, но вдруг невольно смолкла.
Зейцель ввел в комнату красноармейца-узбека с окровавленной повязкой на голове. Заплывшие кровоподтеками глаза узбека тупо уставились в окно, откуда доносились звуки живой жизни, плечи у него поникли, плетью висела правая, очевидно, перебитая рука.
— Кури! — предложил полковник по-русски.
Красноармеец безучастно перевел взгляд на офицера, увидев сигарету, кивнул. Левой рукой он вставил сигарету в запекшийся рот, полковник поднес зажигалку, красноармеец с хрипом затянулся. Покорно кивая, он равнодушно и монотонно повторял на все вопросы: «Не понимам».
— Не понимаешь? Ты мусульманин? — раздражаясь от наступавшего удушья, говорил полковник. — Ну, Магомет, Аллах, понимаешь?
— О, Алла иль Алла, — пробормотал узбек.
— Как вы думаете, фрейлейн, — полковник повернулся к Галине, — он действительно не знает русского языка?
Распахнутые ясные глаза Галины спокойно оценивали эту сцену. Который раз ей приходится быть свидетельницей допросов! Но здесь она не свидетельница, полковник не сводит с нее больных, мутных глаз. Напрасно, герр оберст, вы напрягаете зрение. Машины для чтения мыслей у вас нет, а просто так к ней в душу никто не влезет.
Жалко парня, крепко его обработали, ему лет двадцать, не больше. Сказал бы он фамилию, она бы запомнила, когда-нибудь сообщила бы родным. Держится он хорошо, а она видела, как лижут пыль на сапогах мучителей. Он ставит на последний шанс. Давай, друг, борись в одиночку, тут всегда воюет один против всех… Герр оберст хочет знать ее мнение. Пожалуйста, она поддержит единственный шанс товарища. И она говорит убежденно, но безразличным тоном, будто это отвлеченный теоретический вопрос:
Поделиться книгой: