Помоги проекту - поделись книгой:
Оксана Ивановна всегда жила душа в душу с дочерью. Овдовев, когда Галя училась еще в шестом классе, Оксана Ивановна не пала духом. Простая, полуграмотная женщина, всю жизнь работавшая прачкой в больнице, она поощряла увлечение дочери музыкой и немецким языком, брала у людей белье в стирку, чтобы платить в музыкальную школу и старой немке. И частенько говорила: «Крылья человеку нужны, доченька, с крыльями человек поднимается, широко видит. А я вот, бескрылая, окромя корыта, так-таки ничего и не видела».
Думая о матери, Галина тихонько покачивалась в кресле. В доме многие вещи исчезли, но в ее комнате все сохранилось. Тахта, покрытая ковриком, на котором знаком каждый узор, трюмо, резной гардероб. Галина взяла с колен медвежонка, зашептала ему, как живому:
— Мишутка мой! Как это мама уберегла тебя? А ногу мы тебе так и не пришили. Ты помнишь, как гнался за нами страшный дядька — завхоз парка? Это было так давно, целая вечность прошла! А на заборе была ужасная колючая проволока! Но он нас не догнал! Только твоя лапка и подол моего нового платья достались ему! — она вздохнула, качая головой. — А теперь дом вроде не мой! Так ли я приезжала из института? Ах, мама, мама, если бы ты знала, как несладко твоей Гальке-озорнице!
Едва дождавшись ухода Павлюка, Оксана Ивановна распахнула дверь, шагнула в комнату. Галина в сердечном порыве вся потянулась к ней:
— Мамочка!
Старуха растерянно остановилась. Она несла к дочери утреннюю злобу, она хотела выставить из дому эту ставшую ей чужой женщину. Но глаза Галины, ее протянутые руки молили о прощении, и старуха забыла приготовленные слова. Ведь это была ее Галька, ее кровиночка, единственное утешение ее одинокой старости.
— О, господи-Исусе, за что мне наказанье! — промолвила она. — У всех дети повырастали людьми, а у меня… Я ли тебя не жалела, не кохала! — она сделала шаг к дочери, заговорила просительно: — Ты глянь, доченька, люди-то с голоду пухнут. Третьеводни Степановна Сережку, твоего крестника, схоронила. На площади виселица и двух дней не пустует. А ты?
Галина устало откинулась на спинку кресла. Она прочитала в глазах матери последнюю надежду. Больно разочаровывать любимого человека!
Оксана Ивановна приблизилась к Галине, взяла рукой за подбородок, всматриваясь в глубину ее глаз, словно желая проникнуть в душу дочери, когда-то близкую, ясную, а ныне загадочно-темную.
— Послухай меня, доченька… Чего было, того не воротишь. Ну, хоть зараз будь, как люди! И не езди ты больше в ту клятую Одессу, одумайся. Время пройдет, загоится все. Пожалей меня, доченька, ты ж озорная да славная была…
Галина прижалась к материнской груди. Как покойно, как уютно было ей всегда с мамой, и какой зыбкой, рискованной, ненадежной стала ее жизнь! Не отнимая лица от маминой кофточки, глухо сказала:
— Оставьте, мама, ведь говорили уже… И так тошно!
Как от прокаженной, отпрянула Оксана Ивановна от дочери, схватила альбом с подоконника, с силой швырнула в угол. Две фотографии вылетели, перевернулись, упали на пол. Старуха плюнула на портреты артисток. Вот кому Галька подражала! А ей-то, старой дуре, и невдомек! Выходила лиходейку! Тошно ей, что мать говорит! Взять бы скалку да перетянуть, чтоб аж завыла! Да минуло то время…
Галина поднялась с кресла, отчуждению, холодно посмотрела на мать, на альбом, на часы.
— Говорите, мама, что надо, только покороче, а то мне некогда. Может, денег?
Старуха грозно вскинула руки.
— Так и есть, потаскушка немецкая! Как приехала, я враз обмерла! Батюшки, думаю, да откуда такое богатства у нее! Люди кровь проливают, с катами{Кат (укр.) — палач.} воюют, а она барахлом прельстилась! Напромышляла, значит…
Открыв шкаф, Галина достала платье, нехотя промолвила:
— Зачем вы, мама, слова базарные употребляете…
— Так ступай зараз к Фроське Савченковой! Энта блудня уж пронюхала про тебя, на вечер кликала. Сродственницей ей будешь, Павлюк вперед тебя все до нее бегал…
Как хлещут мамины слова! Ну что ж, она предвидела это. И противопоставить справедливому гневу матери можно только холодное спокойствие.
— Вы поменьше с соседками говорите, — подкрашивая губы, сказала Галина. — Вам покойнее будет и мне.
Немея от бессилия, старуха вытянула руку к двери:
— Ну, Галька, остатнее мое слово: уезжай отселе, куды хошь! Проходу мне от людей нет!
Галина продолжала собираться, будто и не слышала. Взяла сумочку, деловито спросила:
— А что, мама, доктор Рябинин не эвакуировался? Там же, на Морской, живет?
Имя Рябинина воскресило перед Оксаной Ивановной тихую довоенную жизнь. Ей ли не знать Александра Тихоновича! Лет двадцать проработали они в одной больнице. Вспомнилось, как пришла вместе со всеми на последнее открытое партийное собрание. В больнице был уже госпиталь, все коридоры были забиты ранеными, на собрании шептались об эвакуации. А под конец принимали троих в партию. Среди них был и Рябинин. Оксана Ивановна тоже подняла руку и тут же смущенно опустила, заметив, что голосуют только партийцы.
Незваная слеза выкатилась у старухи, будто сызнова прощалась она с тем минувшим и бесконечно родным временем. Она покосилась, не заметила ли дочь ее слабость, и вновь забушевала:
— Холуй он немецкий, а не врач! Ему партейную книжку дали, а он в бургомистры вылез! Люди плюют на него, а тебе надо!
— Эх, мама, до чего ж вы невыдержанный человек, — предостерегла Галина. — Время опасное, люди давно языки прикусили, а вы все на рожон лезете! Так и в гестапо недолго попасть. Лейтенант говорил, на вас уже заметка есть.
— Ты меня своей гестапой не пугай! Придут наши, посмотрим, что ты запоешь! И что тебе Семен скажет!
Это было слишком, хладнокровие оставило Галину. Сузив вспыхнувшие глаза, она резко бросила:
— А что мне Семен?! Не трогайте вы меня, мама!
Оксана Ивановна сплюнула на пол перед дочерью и раздельно, как проклятье, произнесла:
— Сучка бешеная тебе мать, а не я! Сгинь, провались — и слезинки не выроню!
Галина никогда не была суеверной, но материнское проклятье испугало ее. Она умоляюще схватила мать за руку:
— Не надо, мама… Прошу вас, не надо!
Отбросив ее руку, Оксана Ивановна сказала твердо, каменно:
— Иди, куда собралась. Нет у меня с тобой разговора!
— Ну и не надо! — крикнула Галина и вышла из комнаты.
Старуха без сил опустилась на стул.
Почта начальника абвера
Время с десяти до двенадцати полковник фон Крейц посвящал психоанализу. Он славился тонким пониманием человеческой психики и неустанно внушал своим ближайшим сотрудникам, что разведывательная работа немыслима без психологической подготовки.
В этот термин он вкладывал, во-первых, знание духа войск противника в целом и особенностей биографии и характера тех конкретных лиц, которые становились ближайшими объектами его деятельности; во-вторых, тщательное изучение собственных резидентов и агентов, в подборе которых полковник был щепетилен в разумных пределах. Третий принцип полковник благоразумно держал про себя, хотя пристрастие к психологии отнюдь не мешало его истинному патриотизму. Он был преданным сыном фатерланда и из своих пятидесяти двух лет тридцать пять отдал служению германской разведке.
Было лишь одно обстоятельство, которое омрачало жизнь полковника. В его возрасте, с его заслугами перед фатерландом фон Крейцу давно полагался генеральский чин и соответствующий пост. Быть начальником абвера войсковой группы где-то на юге России — это унизительное положение.
Полковник не мог простить себе минутной неосторожности. В апреле сорок первого года его ждало высокое назначение. Как одного из ведущих специалистов по русским войскам, его вызвали в ставку фюрера. И тут он забылся. Он слишком хорошо изучил эту проклятую страну, он был обязан предупредить о смертельной опасности преждевременного вторжения на Восток. Да, в ту злосчастную минуту он нарушил третий принцип: сообразовывать свое поведение с политической конъюнктурой.
На следующий день после аудиенции один из адъютантов обронил по его адресу словцо «Кассандра». Фон Крейц дрогнул, вспомнив уроки древнегреческой мифологии. Вещую дочь троянского царя Приама звали Кассандрой, и ее Аполлон обрек на печальную участь: никто не верил ее пророчествам, хотя все, что она предвещала, сбывалось.
Фон Крейц не получил обещанного назначения. Ему предоставили возможность лично действовать на Восточном фронте, дабы его предсказание не сбылось.
Разумеется, всему виной эти люди в Берлине. Там меньше всего ценят заслуги; связи — вот что главное. Будь у него надежный покровитель, все могло бы уладиться. Конечно, он никому и ничем не выдавал своей обиды, делая все, что было в его силах, для победы германской армии. И не его вина, что положение на Восточном фронте становится угрожающим.
Полковник сидел за массивным письменным столом с несколькими телефонами. Он включил поблескивавший лаком радиоприемник. Шкала засветилась. Полковник медленно вращал ручку. Разноязыкие голоса сменялись музыкой, врывался свист морзянки, гремел марш, потом зеленый зрачок индикатора задрожал и успокоился: ровный гул мощной станции наполнил комнату. И сочный баритон диктора произнес:
— Внимание, говорит Москва. Передаем последние известия. Оперативная сводка Советского Информбюро. Наши войска на Брянском направлении в течение седьмого августа продолжали успешно развивать наступление и, продвинувшись вперед от восьми до пятнадцати километров, заняли свыше ста тридцати населенных пунктов, в том числе город Жиздру. Захвачено…
Полковник выключил приемник. Карта висела на стене, но он и без нее представлял гигантскую извилистую дугу Восточного фронта. На севере дуга начиналась у берегов Белого моря, на юге упиралась в Приазовье, где находился он, фон Крейц. Концы дуги оставались на месте, но в центре она все больше прогибалась на запад. Операция под Курском стоила огромных жертв. Если бы она кое-кого образумила…
Он взял со стола свежие газеты. Владея русским, английским и французским языками, он в часы психоанализа сопоставлял сообщения прессы и радио с данными секретной информации. Так получались объективные выводы о политической ситуации, без которых психология самого полковника не приобретала нужной для работы острой ясности.
Он просмотрел «Фелькишер беобахтер» и «Берлинер берзенцейтунг». Здесь было все то же. Лондонская «Таймс» попадала в его руки с большим опозданием и не без трудностей. Он пробежал глазами заголовки. Одно место из выступления лорда Страболджи привлекло его: «Предположим, что русские одержат верх и вытеснят фашистские орды с родной земли без какой-либо серьезной помощи со стороны союзников России. Кто будет решать при заключении последующего договора? Чей голос будет преобладать за столом совета? Если быть грубым реалистом, то почему, собственно, русские после их страшных потерь и страданий должны вообще считаться с англо-американским миром?»
Опасения английского лорда весьма прозрачны. Очевидно, на Западе победа русских не вызывает сомнений, они уже боятся лишиться добычи при дележе! Пожалуй, для таких конечных выводов еще мало оснований. Военное счастье переменчиво. Один старый сослуживец намекал фон Крейцу об исследованиях в области нового сверхмощного оружия, способного радикально изменить ход военных операций. И все же… Кто знает, что окажется лучшим. Единственное, что при всех превратностях судьбы было для полковника абсолютно необходимым, — это генеральские погоны.
Размышления фон Крейца приняли трезво практическое направление. Он встал из-за стола, подошел к карте. При отступлении по всему фронту успех обороны здесь, на юге, был бы прекрасным доказательством его неусыпных трудов. Если только этот барон фон Хлюзе выполнит свое обещание. Полковник терпеть не мог адъютанта командующего укрепрайоном, но от дяди барона в ставке фюрера зависели погоны фон Крейца.
Полковника смущало отсутствие известий от самого важного резидента. Положение Макса Петерса в штабе противника было прочным, но активность русской контрразведки за последнее время усилилась. В эти летние месяцы полковник потерял четырех опытных агентов. Вот почему он затребовал из Берлина и сам пополнял досье майора Ефременко. Один пункт в биографии начальника контрразведки противостоящей советской армии особенно не нравился фон Крейцу. По образованию Ефременко был радиоинженером и только с финской войны служил в контрразведке. Зная психологию, фон Крейц предполагал, что у русского контрразведчика сохранилась любовь к технике связи.
В предвидении этого полковник, скрепя сердце, заранее просил начальство в Берлине передвинуть с севера помощницу Петерсу. Агент Р2 еще до войны стала известна в кругах германской разведки. Она не отличалась красотой, но выполненные ею поручения были более значительны, чем ее скромная внешность.
Полковник вернулся к газетам. Все-таки не тревожиться он не мог. Добралась ли она до Петерса? Жизнь полна случайностей. Оставалось надеяться на счастье. Фон Крейц полагал, что судьбе пора улыбнуться ему.
В дверь тихо постучали. Полковник не ответил, ему кое-что нужно было еще продумать. Стук повторился. Полковник швырнул на стол «Дас рейх». В дверях показалась розовощекая пасторская физиономия денщика. Полковник задохнулся в приступе сухого астматического кашля. Его одутловатое полнокровное лицо приобрело фиолетовый оттенок, тучное тело, затянутое в мундир, судорожно сотрясалось.
— Какого дьявола, Зейцель! — прохрипел полковник. — Я запретил беспокоить меня в это время, а вы скребетесь в дверь!
По мнению полковника, Зейцель был типичным кретином, не способным усвоить множества простейших истин, но его собачья преданность искупала недостаток умственных способностей. Полковник был осторожен в выборе своего окружения и доверял Зейцелю больше, чем своим офицерам. Пока начальник изливал свой гнев, Зейцель покорно молчал у порога.
— Виноват, герр оберст, — пробормотал он, воспользовавшись паузой, — но, герр оберст, почта…
— Подождет!
— Из Дрездена, герр оберст…
Это меняло дело. Полковник повертел в руках конверт с тремя сургучными печатями, но без почтового штемпеля. Зейцель, не дожидаясь вопроса, доложил:
— Ефрейтор Штимме вернулся из отпуска, герр оберст…
Полковник милостиво улыбнулся, взял из ящичка на столе сигару, закурил и нетерпеливо, но аккуратно отстриг ножницами край конверта. Гертруда умная женщина, она пересылала письма с надежными отпускниками, не желая получать от цензуры внушения насчет недостатка патриотизма. Из конверта выпала фотография. Полковник подхватил ее. Упитанный надутый мальчик лет шести в офицерском мундирчике с драгунским палашом в руке сидел на игрушечном коне.
— Браво, брависсимо, мой Фридрих! — расплылся в улыбке полковник. — Ты дьявольски быстро растешь! Такое усердие заслуживает награды.
Он вынул из стола рамочку, вставил фотографию и полюбовался внуком. Потом взялся за письмо. Жена так подробно описывала постоянные бомбардировки, что полковник с опаской взглянул на фотографию. Жизнь Фридриха была дороже всего. Он не пожалел бы денег, чтобы переправить семью в безопасное место, например, в Цюрих. Но, к сожалению, дело было не в деньгах.
Вздохнув, полковник продолжил чтение. Дальше шли жалобы на трудности с питанием, просьба прислать жиров. Полковник поморщился и нажал кнопку звонка.
— Зейцель, когда мы отправили последнюю посылку с жирами?
— Три недели назад, герр оберст. Девятнадцать с половиной килограммов шпика.
Полковник мысленно прикинул. Почта идет до Дрездена четыре дня. Двадцать килограммов меньше чем за месяц на пять человек!
— Дьявольский аппетит, они думают, что свинина даром достается!
— Так точно, герр оберст. Этих свиней мы изъяли у лесника.
Глаза Зейцеля сощурились от удовольствия. Полковник разозлился.
— Болван! Я жизнью рисковал. Там кругом партизаны.
Зейцель озадаченно округлил глаза. В его памяти ничего страшного от поездки за свиньями не осталось. Но раз оберст говорит, значит, так и было.
— Сколько свинины осталось, Зейцель?
— Одна незарезанная, герр оберст, и половина окорока.
— Немного! Но семья есть семья, Зейцель, — философски заметил полковник. — Мой внук Фридрих фон Крейц весь в меня, он жить не может без шпика. Он растет, ему нужно хорошее питание. Завтра утром отправить посылку в Дрезден.
— Слушаюсь, герр оберст!
Поразмыслив, полковник распорядился зарезать свинью, сделать копченые окорока и присолить остальное. Зейцель отлично готовил копчености, но тоже любил шпик, и полковник строго сказал:
— Запасы беречь!
— Так точно, герр оберст! В городе ни одной свиньи уже нет…
— Не рассуждать! — прикрикнул полковник.
Он начал готовить генералу сводку имеющихся данных о подготовке наступления русских. Но дверь снова скрипнула. Низенький фельдфебель вручил ему стандартный пакет с грифами «совершенно секретно» и «весьма срочно». Полковник вскрыл пакет и вынул бланк. И тотчас рука его потянулась за телефонной трубкой.
— Лейтенанта Павлюка ко мне!
Положив трубку, полковник некоторое время вчитывался в полученное донесение: «Р2 у меня. Ждите важные сведения. Радиоданные номер три. Подпись РМ». Внизу стоял значок одного из трех шифров, полученных Петерсом. Полковник потер толстые, с набрякшими венами руки и поздравил себя с успехом. Он сдвинул шторку с топографической карты и несколько минут рассматривал ту точку к востоку от линии фронта, откуда Петерс сообщил о себе. Затем подошел к буфету, достал узкогорлую бутылку коньяка, налил в серебряную чарку и выцедил губами золотистую ароматную жидкость.
— Да, это удача, — сказал он вслух. — В паре с ней Петерс сделает все… Это большая удача.
Полковник фон Крейц со своим отделом занимал двухэтажное здание школы-семилетки на Пушкинской улице. А на углу Пушкинской и Артемовской за крашеным заборчиком скрывался небольшой домик с густой паутиной антенн. Начальником этой второй радиоаппаратной абвера был лейтенант Павлюк.
Имея превосходную технику и персонал, аппаратная поддерживала связь с разведывательной агентурой в тылу советских войск, перехватывала радиограммы противника и после дешифровки и сопоставления передавала командованию, а особо важные материалы даже в ставку фюрера. Отсюда велось и контрольно-слежечное наблюдение за рациями немецких войск.
Перед тем, как явиться к полковнику, Павлюк зашел в аппаратную. Часовые на улице и у крыльца вытянулись перед ним. По обе стороны коридора за стеклами дверей виднелись головы дежурных радистов.
Поделиться книгой: