Помоги проекту - поделись книгой:
Галина не могла пересилить себя. И тогда он сказал решительно и властно:
— Я обещаю вам, Галина Григорьевна, отправить вас в армию. Но я должен знать причину! Что вывело вас из строя? Товарищ Петрусенко, я требую, чтобы вы мне сказали все!
Его приказ подействовал. Она встала, подтянулась, слез уже не было.
— Не судите меня строго, доктор. Это не малодушие, не прихоть. Я играла свою трудную роль с легким сердцем. И ради нашей победы я была готова на все. Но сегодня ночью… — Она запнулась, и слезы опять заструились по ее лицу; Рябинин ласково успокаивал ее, и она собралась с духом:
— Сегодня ночью пришел мой муж… Я не видела его два года. Он бежал из плена, пришел и… ушел… Он подумал, что я немецкая шлюха… А я не имела права сказать ему…
Пока они говорили, Рябинин перебрал в уме десятки причин, которые могли парализовать ее волю. Но этого варианта он не учел, это и нельзя было придумать. Да, муж мог оскорбиться, мужу трудно объяснить. Откуда ж он взялся так некстати? Ах да, из плена. Стоп! А если это он? А как зовут ее мужа?
— Не все ли вам равно, доктор? Его зовут Семеном…
Рябинин вытер испарину со лба. Толстые губы его добродушно растянулись в улыбке. Теперь можно и пошутить.
— А что вы скажете, Галина Григорьевна, если я вам дам лекарство от вашей болезни?
— Мне не помогут лекарства, — твердила свое Галина.
— Ручаюсь! — засмеялся Рябинин и скрылся в дверях библиотеки.
Галина прижалась лбом к пианино. Черное зеркало помутилось от ее дыхания. Вот так душа ее замутилась от сурового дуновения жизни. Провести бы ладонью и все стереть, и снова засверкало бы зеркало! Она не двинулась на звук грузных шагов доктора.
— Посмотрите, Галина Григорьевна, на этого субъекта! — бодро сказал Рябинин.
Это нетактично, зачем чужим видеть ее слезы. Она повернулась, чтобы уйти, и вдруг ноги у нее подломились. Он! Новый, чистый, свежий!
— Сеня?!
— Ты?! Здесь?! — Семен рванулся к Рябинину. — Как очутилась у вас эта женщина?
Рябинин придержал его за плечо. Ну, как обойдется дело теперь, при нем? Он зорко следил за их лицами, но сказал тем же шутливым тоном:
— Очень просто, Семен Михайлович. Она, как и вы, знает пароль, и я даже вставил ей три коронки — два резца и один клык с правой стороны. Улыбнитесь, Галина Григорьевна, пусть он увидит.
Семен отшвырнул руку Рябинина и приблизился к Галине, унимая клокотавшую в душе ярость. Она улыбнулась жалко, виновато, и коронки, еще вчера сверкавшие так задорно, тускло блеснули в уголке ее вздрагивающего рта. Семен остановился, хотел бежать отсюда, но ноги прилипли к полу. Как она нашла его? Зачем? Ведь все кончено!
— Не может быть! Не может быть! — бессмысленно повторял он.
— А ты ушел, Сеня… — с мольбой и укором прошептала она, не сводя с него мокрых слепых глаз. — И ничего не спросил…
— Нечего мне спрашивать у такой! — грубо оборвал ее Семен и поднял руки, словно собираясь схватить ее за горло. Но массивная фигура Рябинина заслонила Галину, и его голос зазвенел грозной медью:
— Перестаньте, сержант! Мы не позволим оскорблять ее!
— Уйдите, доктор! — злобно сказал Семен, грудью надвигаясь на Рябинина. — Это моя жена, не вмешивайтесь!
— Кто любит, тот верит!
Выпуклые очки Рябинина притягивали, словно гипнотизировали. Семен закрылся от них ладонями. Сотни дней и ночей он думал о ней — и вот…
— Так надо, Семен Михайлович. Ваша жена выполняет особое боевое задание, не травмируйте ее, — сказал Рябинин, отступая. — Я на минутку отлучусь…
Они не видели, куда он ушел, они видели только любимые и такие чужие глаза друг друга. Вся их жизнь была сейчас в глазах. Ведь глаза умеют говорить, умеют понимать. Умеют, если хотят, если могут…
— Жизнью своей клянусь, я никогда не забывала о тебе… — шептали губы Галины; все на свете она бы отдала, чтоб засветились прежней лаской его остекляневшие глаза. — Я люблю тебя, Сеня!
— Любишь?! — огнем опалило Семена это слово. — А лейтенант? А барон? Я все вижу.
Он замахнулся ударить ее, но рука вдруг бессильно обмякла. Галина мертвенно побледнела, вскинула голову, и он увидел ту прежнюю одесскую Галину, недоступную, недосягаемую. Такой она была после состязания студентов-боксеров, когда он, упоенный победой на ринге, наткнулся на нее в дверях зала и замер, побежденный навсегда, на всю жизнь. Он что-то пролепетал тогда, понимая, каким грубым и тщеславным выглядел он перед строгим лучистым созданием в белом свитере.
Сейчас она была такой же недоступной, такой же чужой и снова желанной. То, что открылось ему ночью, налило его ядом. Он хотел верить и не мог, уже не отделяя яви от бесчисленных видений в лагере, от которых просыпался разбитый, в холодном поту. И все-таки он жадно слушал ее.
— Меня многие видели! Я всю Украину изъездила… И всюду среди немцев… Что из того, что ты видел! А в душу мою ты заглянул?
— А кому это нужно? — взвился Семен, вдруг почувствовав ее убежденность и еще больше раздражаясь. — Кому, я спрашиваю, нужно, чтоб ты путалась с ними? Этому доктору, да? Так я ж твой муж, а не он! У меня ты спросила? Почему ты не пошла в армию? Нашлось бы там и для тебя дело!
Он считал, что она обязана была посоветоваться с ним, хотя их разделяли тогда и сотни километров, и линия фронта. Галина не напомнила об этом, не сказала, что хотела в армию, она сказала просто:
— У совести своей я спросила, Сеня. Так нужно…
— У совести? — горько засмеялся Семен, и этот смех был признанием ее правоты и сожалением о том, что провело борозду между ними. — Все ваши потуги выеденного яйца не стоят. Я был на фронте, видел, знаю… Против танков нужны танки и пушки, против самолетов — самолеты и пушки… Их истреблять надо… Они в лагерях кровь нашу пьют, а вы заигрываете с ними! В заговорщиков играете!
— Играем?!
У Галины комок перехватил горло. Назвать игрой самые страшные годы ее жизни, жизни ее товарищей, смертельную борьбу, которую они ведут! Этого она не простит!
— Уходи от них! — сурово сказал Семен. — Сейчас же! Если хочешь, чтоб я поверил… Слышишь? Идем со мной в армию!
— Нет! Нет, нет и нет! — овладевая собой, твердо сказала Галина, и глаза ее выразили нескрываемое презрение. — Не пойду! Я хотела — теперь ни за что! Можешь уходить!
Она повернулась навстречу вошедшим в кабинет Рябинину и Виктору.
— Галина Григорьевна, вы не ошиблись, — сказал Рябинин. — Им что-то известно. Нам предстоит важное, опасное дело. Командующий армией обратился к нам с просьбой, вот приказ нашего штаба. Сейчас обсудим план операции…
Два четких шага, взгляд на Семена, и еще шаг.
— Я готова, доктор!
Мысли Семена завихрились. Командующий армией?! Приказ?! Это невозможно, и это было так, он слышал сам.
— А вас, Семен Михайлович, — сказал Рябинин, — мы ночью переправим на ту сторону.
— Одного? Без нее? — Семен подошел к жене и крепко взял ее за руку. — А она здесь?.. Я тоже останусь с вами!
— Нет, сержант!
— Вы не верите мне?
— Почему? Не сомневаюсь: вы стойкий боец в строю, рядом с танками и артиллерией… — Рябинин не мог отказать себе в иронии. — А для комариных укусов нужны другие люди…
— Я не знал, что вы для армии… — проговорил Семен, теряя надежду.
— Доктор, разрешите ему остаться, — тихо сказала Галина. — Мне будет легче.
За стеклами очков в уголках глаз Рябинина собрались морщинки. Он помедлил.
— Ваше мнение, Виктор.
— Я против…
Вечеринка
Сумерки наступали совсем не так тихо. На востоке въедливо ворчали пушки. В порту и на станции до полудня рвались снаряды в горящих пакгаузах, а под вечер советские самолеты второй раз летали над городом. Однако лейтенант Павлюк чувствовал себя на редкость хорошо и мурлыкал под нос полузабытую песенку.
Два солдата комендантского патруля, шагавшие вниз по Артемовской, решили, что высокий лейтенант с увесистым свертком под мышкой, уже хватил шнапса, но по уставу широко развернули плечи и сильнее застучали сапогами по мостовой.
Павлюк свернул на Садовую. После восьми вечера хождение по улицам без пропуска каралось смертной казнью, и у колонки не было ни души. Но его окликнул женский голос:
— Забываете старых друзей, герр лейтенант! Идете мимо и даже не заглянули!
Павлюк сделал вольт налево и воскликнул:
— А, Ефросинья Даниловна! Пардон, Фросенька, тысяча извинений, дорогая!
Очередной Фроськин возлюбленный — фельдфебель роты тяжелых танков — вчера отбыл на передовую. Части гарнизона одна за другой отправлялись на фронт, и Фроське все труднее было находить щедрых посетителей своего веселого дома. Томимая скукой и предчувствием плохих перемен, она вышла за калитку и остановила Павлюка, надеясь снова завлечь его к себе.
Но разглядев наметанным глазом горлышки двух бутылок в свертке, она поняла, что они припасены для другой женщины, и злоба вновь обожгла мстительную Фроськину душу. Она давно бы донесла в гестапо на Оксану Ивановну, но остерегалась и без того злых соседей, и потому хотела убрать ненавистную старуху чужими руками. На правах брошенной любовницы она заговорила с Павлюком фамильярно:
— С Галькой теперь гуляешь, Иван Трофимыч? — и ткнула рукой в сверток. — Стараешься, носишь?
Павлюк довольно ухмыльнулся. Как ни низко ставил он эту Фроську, а все-таки ее обида приятно пощекотала его самолюбие: не забывает, ревнует даже. И свободной рукой он бесцеремонно притиснул к себе податливое тело женщины.
— Что поделаешь, Фросенька! Сама знаешь: шоколад женщину мягчит, а вино горячит. Не обижайся, ты ж без меня не скучаешь!
Фроська вывернулась, оттолкнула его.
— Ну, тогда не лапай, иди, да не забудь старуху угостить. То клял ее, а теперь низко кланяешься! Когда еще сулил мне упечь ее в гестапо!
— Всему, Фросенька, срок, — игриво пропел Павлюк, — сначала белочка, потом свисток!
Сделав прощальный жест рукой, Павлюк пошел домой, продолжая напевать. Мало ли что он обещал! Остаться в пустом, без хозяйки, доме ему не хотелось, а менять квартиры было не в его натуре: то ли лучше будет, то ли нет. Оттого мирился с выходками вздорной старухи, утешая себя, что за все рассчитается в день отъезда.
Он предвкушал встречу с Галиной. Но уже на крыльце услышал шум в доме. «Опять воюет баба-яга!» — подумал он и остановился возле комнаты Галины.
— Все ж таки я тебя за племянника считала, — кричала Оксана Ивановна, — а коли ты с немцами снюхался, так выматывайся, зараз я тебя знать не знаю…
— Вы, мама, не очень командуйте, — рассерженно вставила Галина. — Дом не только ваш, а Семен ко мне в гости приехал…
— Та нет же, Галина, я и к тетке Оксане, — сказал просительный мужской голос. — Вы послушайте, тетка Оксана…
— Замолкни, Семен! Господи-Иисусе, вот наказанье! Истинно, два сапога — пара с моей дурой…
«Кого она так честит? — подумал Павлюк и вспомнил встреченного днем, перед уходом в аппаратную, худого незнакомого человека с корзиной, искавшего Оксану Ивановну. — А ну поглядим, что там за племянник!»
Сдвигая на живот кобуру с пистолетом, Павлюк открыл дверь.
Спиной к стене стоял истощенный мужчина в вышитой косоворотке. Перед его носом Оксана Ивановна размахивала деревянным половником. Галина понуро сидела на тахте. Все разом взглянули на вошедшего офицера.
— Добрый вечер! — сказал Павлюк, кладя сверток на стол.
Мужчина отвесил поясной поклон. Старуха погрозила дочери и, не удостоив Павлюка ни словом, вышла в коридор. Галина хмуро поднялась навстречу офицеру.
— Знакомьтесь, Иван Трофимыч, это брат мой двоюродный, Семен. Из-под Юзовки приехал нас проведать.
— Ого, издалека! — покачал головой Павлюк. — И за что эта ведьма накинулась?
— Закоренелый она человек, господин лейтенант, — незлобиво сказал Семен. — Я шофером в сельпо работал. В тридцать пятом году втравили меня в дело. Хапнули с базы текстиль и влопались. Начальство, как водится, в стороне, а я в бороне. Десятку припаяли на северное строительство. А теперь смылся, махнул через фронт. Господин немецкий комендант меня секретарем сельуправы назначил, вот и служу там. Ну, решил у родных побывать. Господин комендант мне и отпускное удостоверение выдал, — он протянул Павлюку свой «Рersonalausweis».
— Да, там не курорт, — сказал Павлюк, возвращая документ и приглядываясь к бескровному лицу Семена.
— Неволя — не смех, господин лейтенант, — поскреб Семен впалые щеки. — Вы бы поглядели, какой я оттуда вернулся. За колючей проволокой не сладко…
С треском хлопнула парадная дверь. Галина выбежала с криком: «Мама, уже поздно, вас арестуют!» Павлюк выругался, а Семен примирительно сказал:
— Ее могила исправит, господин лейтенант!
— Вот мы и отправим ее в могилу для исправления, — скаламбурил Павлюк. — Ну, чёрт с ней, лучше выпьем и закусим.
Он развернул сверток и, когда Галина возвратилась, заглянул ей в лицо, сказал, незаметно переходя на «ты»:
— Никуда она не денется, Галочка, вышла к соседке. Посмотри, я свое слово сдержал, а ты ведь обещала, что мы погуляем на славу. Да еще гость у тебя!
— Правильно, господин лейтенант, — одобрил Семен. — Что ж это выходит? Столько времени не видались и сидеть так? Галина, тащи и мою корзину, у меня тоже кое-что есть…
Через пять минут посреди домашней снеди и консервов красовались нарядные бутылки коньяка и скромные поллитровки самогона. Павлюк потянулся за коньяком, Семен остановил его.
— Э не, господин лейтенант, не для того я настаивал самогонку, чтоб она последней была. Попробуйте сперва!
Он налил стаканы, мужчины, стоя, выпили залпом, Галина пригубила вино. Павлюк похвалил самогонку.
Поделиться книгой: