Антология советского детектива-4

Я киваю с видом знатока.

— Весьма эффектно. Луи тринадцатый?

— Мария Антуанетта, если угодно.

Сойдет и Мария. Важен не сам стиль, а нечто другое, угадываемое за ним… Райский уголок или бегство от дей­стви­тель­ности, от самого себя, войны и страха?

— Здесь очень мило, — говорю я. — Так о чем мы? Когда я приехал? Не слишком давно. У вас нет других вопросов?

— Нет, почему же. Зачем вы назвались Эрлихом? Штурмбанфюрер мертв, и вы кощунствуете.

Легкая угроза, едва уловимый намек заставляют ме­ня улыбнуться и беззаботно помахать рукой. До­став коробок, я прикуриваю и, дав спичке дого­реть, дую на нее, разгоняю тонкую, как нитка, струйку чада.

— Не начать ли нам? — говорю я по-английски. — С Эрлихом все понятно. Если помните, его имя должно было служить нам паро­лем. Так мы договорились в Па­ри­же. Или нет? Только, умоляю, не ссылайтесь на слабую память.

— Паролем? Только для те­лефона, — говорит Варбург. — Про­должайте!

Английские фразы в его произношении звучат, как немецкие команды. Я прислушиваюсь к скрипу половиц за дверью и тычу пальцем через плечо.

— Если кто и искушает судьбу, так это вы. Зачем вам понадобилось вводить в игру четвертого? Горничная, вы, я — этим можно бы и ограничить круг. Я же не институтка, Варбург, и не теряю сознания при виде молодцов с парабеллумами под мышкой. Кто он такой? Ваш телохранитель?

— Мой племянник Руди. Он не опасен.

— Личная преданность, любовь к вашей персоне и все такое прочее? В вашем ли возрасте и при вашем ли опыте рассчитывать на это?

— Каждый рассчитывает на свое.

— Слишком глубокомысленно. Не прикажете ли понять что вы отказываетесь от сотрудничества? Если так, то вы действуете опрометчиво, Вар­бург, и забываете, что оно возникло на солидной базе.

— На какой именно?

Выходит, я не ошибся. Недели, лежащие между Парижем и Берлином, что-то изменили, и Варбург встречает меня в состоянии далеком от шокового. Или это только так кажется? Белое и золотое — башня из слоновой кости. Не она же в конце концов дает Варбургу сознание неуязвимости? Стены в два кирпича и стекло в окнах не слишком прочный щит, чтобы отгородиться им от всего и, уповая на бессмертие “духа”, ждать, что мир исчезнет, станет ирреальностью, скоротечной и призрачной, как сон.

 — Хорошо, — говорю я просто. — Давайте разберемся. Без абстрагирования и дипломатии по-делово­му… Вот вы спросили: “А на какой?” Продолжая ваши же рассуждения, за этим вопросом должен следовать другой: “А чем вы располагаете, Одиссей?”

— Чем же вы располагаете?

— Эрлих, Лизелотта Больц, Фогель и гауптштурмфюрер доктор Гаук.

— Три покойника и штрафник.

— А я и не звал их в свидетели. Просто мне хотелось напомнить вам об обстоятельствах, которые сами по себе подводят бригаденфюрера СС Варбурга под расстрел. В Париже…

— В Булонском лесу, вы хотите сказать?

— Не совсем. Меньше всего я имел в виду Булонский лес и архивы гестапо. Они были сожжены при отступлении, и я это знаю. Больше того, готов ручаться, что все материалы по делу Стивенса сгорели в первую очередь, об этом вы уж наверняка позаботились! Верно?

Гипсовая маска на лице Варбурга словно осыпается, сползает, обнажая розоватую кожу сорокалетнего человека, пекущегося о внешности и здоровье.

— Верно! Ну, и?..

— Архивов нет, но сама история слишком свежа, чтобы считать ее похороненной. В том и фокус! Хотите, напомню?.. Только вот что — сдается мне, что у Руди большие способности к подслушиванию. Вам это не мешает?

Мимолетная улыбка проскальзывает по лицу Варбурга. Жест, которым он отстраняет мой намек, учтив, так учтив, что выглядел бы театральным, если б я не догадывался, что бригаденфюрер и в самом деле совершенно спокоен.

— Не нервничайте, Одиссей. Излагайте вашу историю, но помните, что прием этот неоригинален и редко приводит к желаемому. Вы не увлекаетесь криминальными романами?

Я поудобнее устраиваюсь на банкетке и, затянувшись, упираюсь взглядом в боевые рожки на потолке. Дурацкий разговор начинает уводить нас в сторону. Варбург пытается запутать меня, заставляя решать попутные дилеммы и отвлекая от главного.

— Фразы! — говорю я. — Мы бесполезно расходуем время. Все, что умеете вы, умею и я ив иной обстановке с охотой порассуждал бы на тему о банальности приемов… Но… Не понимаю, какой смысл разыгрывать сверхчеловека? Чего вы этим добьетесь? Интеллектуализм и ирония хороши тогда, когда все взвешено и рассчитано и ты знаешь, что сильнее. В любом ином случае они оборачиваются против того, кто первым пустил их в ход.

— Нападаете вы. Я лишь обороняюсь.

— Опять фраза. Все проще, Варбург. В Париже вы отдавали себе отчет, что дело сложилось не в вашу пользу. Когда Эрлих первым почувствовал, что за Огюстом Птижаном стоят англичане, вы — именно вы! — толкнули его на авантюру.

Париж и Эрлих… Я говорю и вспоминаю — подвал в Булонском лесу, доктора Гаука и Фогеля, загоняющих мне иголки под ногти; собственный истошный крик. Мне было чертовски плохо тогда: Эрлих видел во мне не Огюста Птижана, бедного студента, а эмиссара английской СИС и делал все, чтобы получить признание. Кто из них первым — он или Варбург — затеял комбинацию? Пожалуй, Варбург. Эрлих не был столь уж значительной фигурой в гестапо, чтобы на собственный страх и риск входить в сговор с англичанами… Что же было потом?.. Я дал показания, и Эрлих отвез Одиссея на конспиративную квартиру под присмотр Лотты Больц. Доктора оттяпали мне два искалеченных, гниющих пальца, и Эрлих нянчился со мной, стараясь вылечить и побыстрее включить в игру. Он все продумал и был уверен, что дело выгорит. Для Берлина готовилась версия, что майор Стивенс по кличке “Одиссей” согласен помочь гестапо внедрить своих людей в резиденту-ру: с этой целью ему устроят мнимый побег, а пока дают возможность удостовериться в искренности Эрлиха, утверждающего, что он и Варбург ищут контакта с будущими победителями… Это была тонкая игра с двойным смыслом, в которой Варбург держался чуть поодаль…

— Я жду, — напоминает Варбург — Какую авантюру вы имели в виду, Одиссей?

— С парижской резидентурой СИС. Эрлих раньше вас смекнул, что запутался. Вас не было тогда в квартире, когда пришел Люк и мы побеседовали откровенно. За пять минут до смерти Эрлих изложил на бумаге правду — о вас и о себе.

— Я помню этот документ. Он при вас?

— Нет. Но могу прочесть. У меня, знаете ли, отличная память, и я помню его наизусть… Так вот, в нем говорится следующее я, Карл Эрлих, СС штурмбанфюрер, в здравом уме и твердой памяти, заявляю, что СС-бригаденфюрер Варбург, учитывая обстановку на фронте, склонил меня к измене и сознательно использовал дело резидента СИС Стивенса, чтобы вступить в сговор с врагами империи. Под предлогом скрупулезной разработки резидентуры я по приказу Варбурга сна чала подверг Стивенса допросу третьей степени, а потом, удостоверившись, что он и под пытками не даст правдивых показаний, перевез Стивенса на конспиративную квартиру. Мне и Варбургу было важно знать, что Стивенс, если его арестуют по обвинению в контактах с нами, не назовет наших имен. Получив убедительные тому доказательства я, опять таки с ведома и согласия фон Варбурга, посвятил резидента СИС в детали нашего замысла. С одной стороны, мы, то есть гестапо, должны были в будущем получить от Стивенса третьестепенных сотрудников резидентуры, ликвидация которых доказывала бы руководству РСХА, что фон Варбург и я действительно проводим мероприятие на пользу рейха; с другой — и это было нашей основной задачей — мы тем самым оберегали резидентуру от настоящего разгрома и заручались гарантией, что в случае поражения Германии наши заслуги будут приняты во внимание союзным командованием. По приказу Варбурга я привлек к делу его любовницу, СС-шарфюрера Лизелотту Больц, поручив ей охрану и безопасность Стивенса на конспиративной квартире, и по тому же приказу скомпрометировал штурмфюрера Фогеля, частично раскрывшего наш план и пытавшегося ему противодействовать. Бригаденфюрер фон Варбург через посредство высшего руководителя СС в Париже Кнохена добился, чтобы Фогеля поместили в сумасшедший дом. Идя к цели, мы, то есть я и бригаденфюрер, не останавливались перед препятствиями, и единственное, что нас беспокоило, — вопрос о наличии у Стивенса связи с Лондоном. Я вывез его в бар “Одеон”, где обеспечил возможность созвониться с неким Люком и оповестить последнего об аресте. Тогда же Стивенс дал Люку директиву связаться с Центром и добиться, чтобы Би-би-си в передаче на Париж вставило фразу “Лондонский туман сгустился над Кардиффом”. Эта фраза имела для нас всех двоякое значение. Во-первых, она удостоверяла для меня и фон Варбурга подлинность Стивенса как эмиссара СИС; с другой стороны, она же, по нашей мысли, служила для Центра сигналом, что Стивенс хотя и арестован, но имеет возможность связываться с Лондоном и, следовательно, отыскал в СД надежных друзей. Я пишу этот документ на конспиративной квартире СД в присутствии Стивенса и Люка, приглашенного сюда по приказу Варбурга. Эта встреча организована, дабы мы могли договориться о дальнейшей совместной работе в пользу союзных держав. Я пишу, сознавая, что в будущем не смогу остаться тем, кем был до последнего дня, солдатом рейха, борцом за нацио­нал-социализм. Предлагая Стивенсу свое сотрудничество, я хочу, чтобы и тот, кто был инициатором моего падения, не остался в глазах соплеменников рыцарем и бойцом. Бригаденфюрер фон Варбург — вот имя этого человека. Именно потому вместо обычной подписки я добровольно составил настоящий документ. Дано в Париже… И так далее…

Словно проделав огромную работу, я повожу плечами и стряхиваю усталость. Банкетка скрипит Эта штука непрочна, как спокойствие — мое и Варбурга.

— Ну, и? — тихо говорит Варбург. — Тогда, в машине, я читал этот документ. В нем больше эмоций, чем доказательств.

— Однако это не помешало вам в Париже оценить его и дать подписку о сотрудничестве. Что же касается эмоций, то простим Эрлиху. Он писал, что думал, не предвидя, что через пару минут покончит с собой.

— Он был неврастеником. Совестливым неврастеником с комплексом переоценки личности.

— Вовсе нет. У штурмбанфюрера были крепкие нервы, и, сколько я помню, совесть нимало не мучила его Тут другое. Он, конечно, мог ограничиться обычными фразами и ими закрепить вербовку, но предпочел написать целый трактат. Вы не задумывались, а зачем?

— Мертвый хватает живого?

— Логично, но не слишком. Эрлих в тот миг и не помышлял о смерти. Вам не хватает простоты, Варбург. Почему вы не хотите посмотреть правде в глаза и понять. Эрлих не доверял вам и боялся, что вы уйдете в тень при неудаче, оставив его расплачиваться по общим векселям. Вот он и обезопасил себя, продав СИС вашу благородную шкуру.

— Логично, но не слишком. Эрлих в тот миг и не помышлял о смерти Вам не хватает простоты, Варбург Почему вы не хотите посмотреть правде в глаза и понять: Эрлих не доверял вам и боялся, что вы уйдете в тень при неудаче, оставив его расплачиваться по общим векселям. Вот он и обезопасил себя, продав СИС вашу благородную шкуру.

— Благородная шкура? Очень образно!

— Как умею, — говорю я. — Слушайте, Варбург, вам еще не надоело? Чего ради вы бравируете? Хотите показать, что вам все нипочем?

— Если бы так. Увы, Одиссей, слово арийца, меня всегда беспокоили вопросы, связанные с моей, как вы выразились, благородной шкурой. Но сейчас, не хочу лгать, меня интересует не она, а иная деталь: почему Эрлих покончил с собой?

— Предпочту умолчать.

— Дело ваше. Послушайте, Одиссей, вы долго и проникновенно убеждали меня, что я должен поднять руки. Считайте, что вы своего добились и я капитулировал, но не лишайте поверженного последней милости- выдвинуть свои аргументы против ваших. Как знать, не покажутся ли они вам достаточно серьезными!

— У вас есть аргументы?

— Сколько угодно! В Париже, когда вы позвонили мне в Булонский лес и от имени Эрлиха вызвали на конспиративную квартиру СД, я растерялся и наделал немало глупостей. Труп штурмбанфюрера, его завещание, ваши энергия и напор — все работало на вас. Я вытащил вас из квартиры, помог стать невидимкой для охраны и в своей машине отвез на Монмартр. Все так. Больше того, я подписал некую бумагу. Да, да, Стивенс! У страха глаза велики, а я, как вы изволили заметить, не хотел расставаться с жизнью… А потом я стал думать… Два дня ушло, чтобы все вернулось на круги своя. Фогель угодил на фронт. Гаук — в штрафную команду, а Больц последовала за Эрлихом.

— Она любила вас.

— Всякой самке нужен самец, и я был ее сам­цом.

— Браво!

— То ли вы скажете, услышав остальное!.. Так вот, я привел дела в порядок, урегулировал еще кое-что и спокойно — заметьте, спокойно — уехал в Берлин Вы полагали, я бежал, спасаясь от вас и листика бумаги с моим автографом, но это не так. Шелленберг вызвал меня за новым назначением, и я с радостью принял его.

Сигарета, догорев, обжигает мне пальцы. Я растираю огонек о подошву и, не найдя пепельницы, прячу окурок в карман… Золото и белизна. Кто это там шепнул тебе, Одиссей, про башню из слоновой кости?

— Поздравляю, — говорю я.

— Вы не Шелленберг, и вам не с чем меня поздравлять… Лучше будет, если вы проявите терпение, подобное моему, и постараетесь слушать, не перебивая… Итак, я принял назначение, хотя в Париже колебался: не пустить ли пулю в лоб, спасаясь от гестапо? Я, как и вы, считал, что нахожусь у вас в руках, и все прикидывал, что произойдет, если майор Стивенс потребует от меня действий, а служба безопасности, со своей стороны, поймав на каком-нибудь промахе, начнет охоту. А потом…

— Пришли к иным выводам?

— Очень точная мысль Я подумал: а, собственно, чего я боюсь? Подписка? Аффидевит*["10] Эрлиха? Пустое, Одиссей! Клочки бумаги, лишенные объективной ценности. В вашем управлении специалисты состряпают сотню документов за моей подписью и моим почерком Шелленберг не станет топить меня на основе таких улик.

— Не убежден!

— Ну, конечно же: вы ведь, помнится, вначале перечислили — с самым грозным видом! — четыре фамилии. Четыре свидетельства, добивающие меня. Эрлих, Фогель, Гаук, Больц. Боюсь только, вы напрасно обольщаетесь. Предположим, вы назовете их следователям и потребуете поднять материалы, связанные с фигурантами. Что же обнаружится? Эрлих мертв, и нет ни листочка в архивах, относящихся к Парижу. С Больц и Фогелем — то же самое. Остается Гаук, которого, разумеется, найдут и допросят. Что же покажет он? Не больше того, что знает: Эрлих приказал ему применить к Стивенсу третью степень, и он применил; Эрлих приказал ухаживать за Стивенсом, и он ухаживал; Эрлих приказал поставить Стивенса на ноги, и он, как мог, поставил. Всюду одно — Эрлих и приказ… Что же остается у вас? Фальшивки, используемые для шантажа? Бог свидетель, Шелленберг не раз пускал в ход такие же, чтобы заручиться благосклонностью нужных лиц. Шаблонная работа, не выходящая за рамки ремесла. Что вас не устраивает в моем рассказе?

— Два нюанса, — говорю я медленно. — В Париже, если верить вам, вы — “спокойны”. И там же, получив назначение, рассуждаете: “А не пустить ли пулю в лоб?”. Не вяжется как-то… Признаю: вы сильный человек, Варбург. Для меня это не ново, я я знал, что капитуляции не последует. Но разве за ней я шел? Давайте коротко: вы будете сотрудничать с нами или нет?

— С СИС?

— С союзным командованием, если говорить расширительно. В Париже вы хотели запастись страховым полисом на случай поражения Германии. Я принес вам его в кармане и протягиваю — берите.

Варбург впервые за весь разговор делает шаг от окна. Становится напротив меня и устало потягивается.

— Вы ничего не поняли, Одиссей. Париж — это Париж, Берлин — Берлин Здесь вы мне не нужны. Слишком не равен риск — проблематичное наказание после финиша или верная смерть от рук гестапо… Только не надо говорить, что вы сейчас уйдете, дав мне сутки на раздумье. Или вы щедры и дадите трое суток?

— Сколько вам нужно?

— Ни мгновения. Сожалею, Одиссей, но вы сами полезли сюда. Я не звал вас.

— Итак, вы не выпустите меня?

— Само собой, вас физически уничтожат. Устра­нят. Я правильно выразился?

— Ваш английский превосходен… Вы и моих людей устраните? Всех разом? Простите, не знал, что фон Варбург то же самое, что Люцифер.

Варбург, словно наткнувшись на стену, откачивается назад на каблуках. Я встаю и, в свою очередь, подхожу к нему. Запах крепкого одеколона окутывает меня и заставляет поморщиться.

— Полноте, Варбург, — говорю я. — Не делайте вид, что вы изумлены. Говоря о своих людях, я не сообщил вам ничего нового. Умоляю, солгите мне, что вы запамятовали о них до того мига, пока ваш покорный слуга не напомнил. Не так?

В этом разговоре, запутанном, как лабиринт, лишь один из нас догадывается, где выход. Тот, у кого длиннее шпагат и толще свеча, еще не гарантирован, что доберется до света. Другое дело, если в кармане у тебя лежит план ходов и переходов с красной линией, означающей кратчайший путь…

— Один вопрос, Одиссей. Ваш Центр знает, что вы встречаетесь со мной?

— Разумеется.

— Что было в ответной радиограмме?

— Нужен точный текст?

— Согласен на приблизительный.

— По смыслу: действуйте сообразно с обстановкой.

— Благодарю. Не смею спрашивать, когда вы получили ответ. Не задаю неуместных вопросов и по поводу частот, шифра и прочих тонкостей. Вы знаете, почему я вас благодарил?

— Так почему же? — говорю я, пытаясь сообразить, какую ловушку приготовил Варбург.

— В некотором роде, Одиссей, мы вернемся к теме нюансов. Вы же мастер их подмечать… Скажите, вас не учили в нежном возрасте, что ложь — порок и должен быть наказан? Запомните: в Берлине и его окрестностях вот уже полтора месяца как не зарегистрировано ни одной рации. Ни одной! Не думаю, чтобы это объяснялось ловкостью радистов; на пеленгаторных установках у нас и в армейских органах сидят выдающиеся мастера. У вас есть рация? Откуда? С собой вы ее не принесли, разве что в кармане брюк? Или нет? Или вы рассчитывали найти ее здесь, а оказалось, что расчет построен на песке? Поймите, Одиссей! Мои заботы о своем благополучии неотступны и круглосуточны. Я, как вы правильно заметили, обожаю свою благородную шкуру. Поэтому я ждал вас. Или вашего человека. Шелленберг разрешил мне знакомиться со сводками радиоперехвата, и я не пропустил ни одной, ибо это тоже входило в круг моих забот о себе… Но, может быть, вы солгали? Может быть, вы, имея рацию, пошли ко мне, не известив Центр?

— Вы сами все сказали…

— Ход, недостойный вас, Одиссей! Ни один уважающий себя работник разведки не выйдет на связь с агентом, не получив благословения Центра. Что же получается?

Варбург расстегивает клапан мундира и достает плоский портсигар. Аккуратно вставляет сигарету в мундштук. Пауза нужна ему, а не мне. Он создал ее намеренно, но отнюдь не с целью насладиться торжеством — глаза его ощупывают мое лицо, ищут и ждут.

— Бред, — говорю я быстро и щелкаю зажигалкой. — Прикуривайте и давайте закончим! Так что же, по-вашему, получается?

— Пустячок, но приятный. У вас нет связи, Одиссей. Очевидно, проникая в рейх, вы надеялись получить передатчик на месте. Однако что-то у вас не сработало. Или явки были горячие и вы не пошли на них, или встреча не состоялась по иным причинам, но так или иначе вы не имеете рации. Отсюда следует печальный для Стивенса вывод: вы не только без связи, но и один. Совершенно один, как перст.

Я вожусь с зажигалкой дольше, чем надо. Стена есть стена. Я умею считаться с фактами и, примерившись к высоте стены, понимаю, что мне ее не одолеть.

— Домыслы, — только и говорю я и прячу зажигалку.

Варбург качает головой.

— Нет. Хотите проверим? Я позвоню в Берлин и справлюсь, нет ли чего нового в сегодняшней вечерней сводке. Хотите?

Надежда? А зачем мне она? Лишняя оттяжка перед концом.

— Не стоит, — говорю я.

Варбург разводит руками, словно подводя итог. Подходит к столу и, выдвинув ящичек, достает наручники. Не протестуя, я даю ему защелкнуть браслет у себя на запястьях.

— Руди!

Блондин не заставляет звать себя дважды. Дверь за моей спиной мягко хлопает, закрываясь, и сильные руки быстро обшаривают карманы Одиссея.