Помоги проекту - поделись книгой:
А Надие изображает что-то. Смолкла. Грустно смотрит сквозь неплотный ряд деревьев на Кройцбергштрассе, по которой спешат машины в сторону Бель-Альянс. Провожает их, встречает и снова провожает взглядом.
— Я встречу его?
Очень нелепый вопрос. Опять желание заставить Саида сказать что-то определенное. Он невольно озлобился:
— Вы никогда не носите форму?
— Нет, — смутилась Надие. — Вы думаете, она мне пойдет?
— Не знаю… Может быть…
Предвестники берлинской осени, первые жухлые листья, красили желтизной аллеи. Вечерний ветерок, нетеплый уже, со знобинкой, врывался с проспекта, трепал ветви, ссыпал наземь сушь, катил по песку, закидывал на газоны. Виктория-парк, всегда чистенький, зализанный метлами, пестрел теперь, словно его камуфлировали, оберегая от бомбежки. И пестрота рушила торжественность, делала все вокруг естественным, простым. Душевным.
— Почему вы назначили встречу здесь? — с той же откровенной злобой произнес Исламбек.
— Вам не нравятся эти аллеи?
— Я их не замечаю.
— Вот как… Мне казалось… вам будет приятно пройтись по знакомым местам… Бель-Альянс великолепен вечером…
«Именно в семь часов, — добавил мысленно Саид. — Хочет уличить меня. Проверить. Надеется, что проговорюсь, выдам того, кто упал на асфальт от пули гестаповца. Коварна же эта эсэсовка с глазами джейрана».
— Я переписал анкету, — напомнил о деле Исламбек. Надие сидела почти спиной к нему. Так ей было удобно смотреть на проспект, провожать машины. Они мчались со страшной скоростью, торопясь до темноты исчезнуть с лица Берлина, открытого английским самолетам. Фантастический бег «опелей» и «мерседесов» напоминал карусель. И карусель эта занимала Надие. Или, возможно, она хотела занять себя. Не поворачиваясь, откликнулась на слова Саида:
— И что же?
Звучала тревога в ее вопросе. Приметная тревога.
— Все правильно, — ответил Исламбек.
Опять тревога:
— Ничего не изменили и не добавили?
— Нет.
Успокоение:
— Я так и думала.
Теперь она оглянулась, и Саид увидел, нет, догадался, что Надие улыбается. Он ничего не понимал.
— Проводите меня.
На крайней аллее, по которой они выходили из парка, Надие взяла его под руку. Робко как-то, едва касаясь пальцами локтя.
— Вы не заметили у кладбища «опель»?.. В семь часов?
«Она все знает. Она участница этой операции по его разоблачению. Только зачем посвящает меня в тайну? Свою и гестапо. Или СС. Или тут тоже провокационный ход?»
Саид солгал:
— Нет.
Она засмеялась.
— У вас редкая способность ничего не видеть и не помнить. Похвально.
8
Барону Менке эта церемония представлялась в самых ярких красках. И не для других он ее расцвечивал — для себя. Два года доктор собирал силы, составлял проекты, вел переговоры в самых различных ведомствах, добрался до самого Риббентропа. Его идея не была новой. Вернее, идей вообще не было. Существовал план, общий план, предложенный не то Герингом, не то Геббельсом. Должно быть, Геббельсом, потому что все пропагандистские идеи рождались в его кабинете. Впрочем, возможно, больше всего потрудился Гиммлер — не случайно осуществление замысла началось с главного управления СС. Именно СС формировало состав «национального комитета», и не только «туркестанского». И это понятно. Кадрами эмигрантов и перебежчиков ведали гестапо и СС. Только аппарат Гиммлера был в состоянии определить, кому доверить собирание сил внутри Германии. Ведь допусти ошибку, и эти силы нанесут удар в спину. Как бы то ни было, но идея попала к Менке уже сформулированной. Ему оставалось воплотить ее в дипломатический акт. Исторический акт, как он сам называл создание на Ноенбургерштрассе «временного правительства Туркестана». Вначале его привлекли к делу в качестве тюрколога, специалиста по Турции, Кавказу и Средней Азии. Необходимо было соблюсти кое-какие традиции, не ошибиться в терминах, обосновать историческую преемственность нового «правительства». Менке взялся за работу с усердием чиновника и педантичностью ученого. Однако знание истории подсказало ему иную точку зрения на идею Геббельса. Он быстро отверг связь прошлого с настоящим и отказался от кандидатур, предложенных старой эмиграцией. Эмиграция носилась с отжившими свой век лозунгами, с фамилиями, дискредитировавшими себя неудачами в период революции и гражданской войны в Средней Азии. Большинство националистических лидеров подыгрывало Турции в ее планах подчинения тюркских народов. Турция их содержала, Турция их начиняла идеями. Это противоречило интересам Третьего рейха. Завоевывать Туркестан силами немцев, а власть отдавать ставленникам Анкары или Лондона было по меньшей мере глупо: Англия ведь тоже подкармливала националистическую эмиграцию и тоже начиняла ее идеями. Поэтому британский «пенсионер» Мустафа Чокаев в роли главы «национального комитета» в Берлине не вызывал у Менке доверия. Но «правительство» было уже скомплектовано, и чиновник из остминистерства не мог ничего изменить. Он мог только готовить ему замену. Чем и занимался весь последний год.
Теперь «Туркестанский кабинет» имел тот состав, который устраивал барона и выражал его взгляд на будущую «туркестанскую империю». Сегодня этот кабинет в лице своего председателя подпишет первый юридический документ — договор о союзе германского и туркестанского государства в войне против Советской России. Именно сегодня. В этом убедил Риббентропа барон. Военные действия на Восточном фронте развиваются так успешно и так быстро, что промедление с признанием «правительства Туркестана» может создать неуверенность и даже опасения в рядах эмиграции. Эмиграция хочет получить мандат на управление Туркестаном. Мандат накануне триумфального въезда в Бухару и Самарканд.
Но перед триумфальным въездом в Бухару, триумфальный въезд в Министерство иностранных дел — так записано в программе «завоевания Туркестана», разработанной фон Менке. Прежде всего, торжественный кортеж из десятка машин. С утра он начал звонить в отделы рейхстага и вымаливать «опели» и «мерседесы». Кое-кто обещал. Но неопределенно. Набралось всего три машины. Причем лишь одна достойная такого случая — лимузин самого остминистерства. Две других — потрепанные развалины «БМВ». Хотя бы еще один лимузин. И Менке позвонил Ольшеру, ненавистному Ольшеру. Унизился. И к тому же напрасно. Капитан отделался шуткой.
— Достаточно того, что я плачу им жалование и выдаю хлебные карточки. Машины не входят в штат «комитета».
Барон смолчал. Проглотил насмешку. Сам факт приема у Риббентропа являлся местью гауптштурмфюреру, этому эсэсовскому выскочке, зубному лекарю. Победил все-таки Менке.
Через десять минут, правда, капитан сам позвонил барону.
— Нашлась свободная машина. Мой «мерседес». Пришлю его к двенадцати часам на Ноенбургерштрассе.
Без удовольствия барон принял услугу капитана.
— Благодарю вас.
Ровно в двенадцать из вестибюля — темного, облезшего коридора, — вышли члены «правительства Туркестанской империи» во главе с президентом. Он, президент, как и несколько членов кабинета, был одет во все черное — этого требовал дипломатический этикет, остальные нарядились в обычные костюмы, — у кого что нашлось. Лишь «командующий» вооруженными силами, правая рука главы правительства Баймирза Хаит, красовался в форме лейтенанта вермахта. Довольно скромное звание при его высокой должности несколько смущало военного министра, но он надеялся получить в скором времени другой чин. Обещанный. Равный чину Ольшера. Чин капитана.
Хаит опередил президента. С поспешностью, никак не соответствовавшей его посту в правительстве, он подскочил к черному лимузину и ловко открыл дверцу. Склонился учтиво и так замер, пока президент не поднялся в машину и не сел на мягкий, обитый бордовым плюшем диван. Хаит опустился рядом. Захлопнул дверцу. Им двоим предназначалась головная машина.
В остальные машины полезли руководители отделов, так называемые министры. К ним Людерзен пристроил двух в эсэсовской форме — редактора газеты «Янги Туркестан» и Исламбека. Им предстояло изображать почетную охрану правительства. В подъезде осталась Рут Хенкель — жена президента. Она рвалась в лимузин, к супругу. Ей хотелось показать свое отношение к главе «империи», но Людерзен очень тактично останавливал ее, объяснял, что это не дружеский визит к Риббентропу, не поездка в загородный замок Геринга, а представление правительства. На лимузине государственный флажок — зеленый лоскут с посеребренным полумесяцем.
— Знак «правительства Туркестана», — сказал зондерфюрер. — Вам подадут «мерседес».
И действительно, как только все расселись в машины, к подъезду почти неслышно подкатил великолепный, сверкающий лаком ольшеровский «мерседес-бенц» и стал в хвосте кортежа. Он сразу затмил всю «торжественную» колонну и вызвал смущение у президента и первого министра. Только смущение. Ни на что больше они не были способны. «Мерседес» имел хозяина — начальника «Тюркостштелле», а, как известно, воля таких хозяев выше любого желания самого главы «империи».
В «мерседес» села Рут. Вместе с Людерзеном — блестящим офицером и галантным кавалером. Он тоже украшал кортеж. И не только украшал. Дирижировал. Кстати, он сказал шепотом Рут, когда они подходили к машине:
— Фрау не забыла купальный костюм?
Это звучало как нелепая шутка. В такой момент. Перед визитом к Риббентропу. Государственным визитом.
Рут кивнула. Без удивления. Хотя вопрос мог вызвать удивление, если не возмущение. Она лишь поинтересовалась:
— Разве банкет будет на пляже?
— Во всяком случае, у воды.
— Неужели капитан не мог снять зал в «Адлоне»? Такое торжество!
— Надо быть скромными, фрау. Война еще не кончилась.
Кортеж двинулся по Ноенбургерштрассе, коротенькой, в несколько десятков домов, и на предельной для города скорости выкатил на Альте-Якобштрассе и оттуда через Гитшинерштрассе на площадь Бель-Альянс. Отсюда шла прямая магистраль к центру. Все четыре машины стали огибать площадь. Три выскочили на Фридрихштрассе, а четвертая вдруг задержалась у поворота. «Мерседес» будто пережидал под светофором встречный поток. А когда поток прервался и открылся путь, он не помчался следом за кортежем. Сделал почти полное кольцо, проскочил мост и оказался на Бель-Альянсштрассе.
— Куда мы едем? — испуганно спросила Рут Хенкель.
Людерзен не ответил. Он сжал губы, словно боялся проговориться.
Она схватила его за руку:
— Куда мы едем?.. Нам совсем в другую сторону.
Губы офицера не разжимались.
Тогда Рут кинула требовательно шоферу:
— Стойте!
Он не услышал ее. Ему были понятны лишь распоряжения зондерфюрера. А тот молчал по-прежнему.
Откинувшись на спинку сидения, Рут с какой-то безнадежностью произнесла устало и покорно:
— Ладно, объясните хотя бы — куда и зачем?
Губы Людерзена разжались. Он улыбнулся. Но волнение скрыть не смог. Оно прозвучало за словами.
— К воде… Купальный сезон еще не кончился.
9
К министерству иностранных дел кортеж не подпустили эсэсовцы. У подъезда стояли машины итальянского посольства. Из передней выползал посол, а может, и не посол, а просто сотрудник посольства, но такой медлительный и такой важный, что легко мог сойти за доверенное лицо самого дуче.
Менке сразу оценил обстановку и нахмурился. Торжественная церемония нарушалась, эффект пропадал. Стоять где-то на задворках с полным набором «министров» было унизительно. И барон бросился в подъезд, к главному портье вестибюля. Он буквально вырвал из его рук телефонную трубку и потребовал начальника протокольного отдела. Менке сердился, что с ним бывало редко. Он настаивал, он угрожал. Кому-то угрожал. Кто-то оправдывался перед ним. Но не особенно, потому что барон вдруг испугался. Померк. Понял — итальянский посол будет принят первым, ему нельзя ждать, Италия — это государство. Существующее государство, а не символическая «империя».
Положение создалось пиковое. Единственный выход — подняться наверх и там продолжить борьбу, но барон не мог бросить своих подопечных. Бросить в машинах. Он подождал, когда итальянцы войдут в вестибюль, и приказал дежурному унтеру освободить подъезд. Два «фиата» отплыли, и шофер лимузина подтянул кортеж к министерству. Смущенный президент хлопал глазами, не понимая, что означает задержка. Сам он готов был пешком идти к Риббентропу, но его подчиненные! Что они подумают о главе правительства, как расценят такой скандал — президента не принимают.
Шесть эсэсманнов подняли руки и прорычали «хайль», когда лимузин застыл у подъезда. Через жиденький строй почетного караула президент неторопливо прошагал в вестибюль. Портье тоже вытянулись. Это вернуло главе правительства спокойствие и даже наполнило гордостью. На какую-то секунду он пожалел, что жена его не видит почестей, которыми окружен сегодня ее муж.
Саид замыкал шествие. Ему полагалось быть скромным и по должности, и по целям. Со стороны вроде наблюдал он за правительством и анализировал. Впервые ему пришлось увидеть всех вместе. Всех принаряженных, всех прилизанных и причесанных. Именно причесанных. Ему говорили, что у «главы» специальная завивка, поэтому волосы так красиво, по-женски, лежат ровными волнами. Волосы — предмет его неустанной заботы и внимания. Перед тем как сойти с машины, он вынул из бокового кармашка расческу, снял шляпу и бережно провел по этим безукоризненно четким волнам. Так президент делал всегда. Читал ли бумаги, услужливо подсунутые фрау Людерзен, разговаривал ли с посетителями, пил ли вино, — а пил он его часто, — расческа не выпадала из его рук. Если каким-то образом она не обнаруживалась в кармашке, президент начинал нервничать, проклинал жену, всех проклинал. Женственный до неприличия, он проявлял особый интерес к своей внешности. Часами гляделся в зеркало, десяток раз менял галстук. Он не стеснялся спрашивать подчиненных: хорошо ли выглядит сегодня, идет ли ему костюм, не помята ли прическа. И беспокойно смотрел им в глаза — лгут или говорят правду? Подчиненные не лгали — их «отец», как назвал его Баймирза, действительно выглядел хорошо и, главное, не старился. На лице не появлялись морщинки, глаза не тускнели, девичий голос звучал все так же высоко, — по телефону, например, многие принимали президента за фрау Людерзен.
Между прочим, этот девичий голос смутил Риббентропа. Даже вызвал улыбку: под усиками президента пропело чистое сопрано. Ну, это было уже позже.
Сейчас президент двигался по лестнице, устеленной ковровой дорожкой, двигался нерешительно, словно боялся, что его вот-вот остановят. Следом шли главные и менее главные члены правительства. Ближе всего — лейтенант Хаит. Этот чувствовал себя главнокомандующим. Грудь вперед, китель с трудом вмещал в себя налитое мускулами тело лейтенанта. К тому же он был молод и сберег себя в лагере для военнопленных. С первого же дня будущий министр удостоился поста лагерного повара. Как и Азиз, он не голодал, не терял в весе и перед глазами «отца» с девичьим голосом предстал во всем своем блеске. Может быть, поэтому на него и пал выбор тогдашнего вице-президента «национального комитета». Уж больно по-собачьи преданно глядел он на человека, протянувшего ему свою белую, украшенную маникюром руку. Верность была подкупающей, она решила будущее. Эту верность прочел позже и барон Менке, прочел и Риббентроп. Еще позже. Сегодня.
Пока же они шли, соблюдая полную субординацию, ни на шаг не приближаясь к «отцу» и ни на шаг не отступая. Рядом с президентом переступал со ступеньки на ступеньку барон. Он вел правительство, боялся, как бы снова не нарушилась церемония. А нарушиться могла. Это Менке чувствовал. Наверху сидел итальянский посол — мало ли что взбредет в голову министру иностранных дел после беседы с доверенным лицом Муссолини.
Саид пока что тоже шел вместе со всеми, хотя его присутствие на церемонии было необязательным. На другой день фрау Людерзен объяснила, что внешность шарфюрера очень подошла к такой обстановке — среди членов правительства так мало людей с мужественным обликом. А ведь надо показать Германии способность этого правительства бороться. Наивная немка, она представляла себе политику в плане демонстрации мундиров и лиц. С такой точки зрения сам президент, конечно, не внушал доверия.
В зал для церемоний свиту и самого «отца» не пустили. Менке ввел подопечных в какую-то комнату, где, по его словам, необходимо было подготовить документы, ознакомиться с ними. Все почему-то волновались. Больше всего — президент. Он вставал с кресла, подходил к окну, снова садился. Хаит смотрел на «отца» с тревогой и участием. Остальные тихо переговаривались. Никаких документов не появлялось ни в руках, ни на столе. Исчез и сам барон.
Вдруг президент спросил, словно только что вспомнил:
— А где моя жена?.. Где Рут?
Спросил всех, но отозвался Хаит. Только он и мог отозваться.
— Испортилась машина, — убежденно произнес «во-еннный министр». — Фрау скоро подъедет.
— Идите! Найдите госпожу.
Опять сказал всем. Но на этот раз Хаит не отозвался. Бросить президента перед таким событием, пропустить главное — а по представлениям Хаита, подписание договора было главным не только во всей судьбе обитателей дома на Ноенбургерштрассе, но и в его личной судьбе, — не входило в намерения «военного министра». Он пробежал глазами по членам правительства и задержался на новичке. На Саиде.
— Узнайте!
Лейтенанту шарфюрер должен был подчиниться. Он вообще всем должен был подчиняться — такова его должность в правительстве.
— Слушаюсь.
На озере было тепло. По-летнему. В какой-то мечтательной грусти застыла голубая гладь, и даже редкое, почти неуловимое дыхание ветра не касалось воды. Будто он бежал лишь по берегу, по верхушкам деревьев. И если бы не зенитки, торчавшие на островке, и не катер с солдатами, причаливший у сходней, можно было бы забыть о войне. Правда, берег почти пустовал. Обычно усыпанный цветными купальниками, сейчас он желтел голым песком. Даже редкие зонты не красили пляжа. Кабинки для переодевания поблекли, посерели. Война и осень опустошили Ваннзее.
Прежде женщина в модном платье не прошла бы незамеченной вдоль берега. Тем более в таком модном и дорогом платье, как у Рут. Сегодня ее никто, кажется, не видел. На всем протяжении — от станции моторных лодок, где фрау Хенкель вылезла из «мерседеса», до купален, — она не встретила ни единого человека. Чудом забредшие в этот час на берег берлинцы — пожилые люди — или дремали, или смотрели в голубое небо: их не интересовала молодая блондинка. Лишь солдаты с катера взяли на прицел дамочку и так держали ее под огнем, пока Рут не подошла к розовой кабинке и не скрылась в ней. Не обошлось, конечно, без острых словечек и предложений помочь фрау раздеться. Это были солдаты, они по-своему оценивали красоту Рут. Она понимала и иронически улыбалась.
Она разделась в кабине и вышла через несколько минут в купальнике. Легла на песок тут же. Заложила руки за голову. Стала нежиться на мягком осеннем солнце. Она старалась быть спокойной. Быть безразличной. Не для себя. Для того человека, который назначил свидание в этом безлюдном месте и мог подойти в любую минуту.
Он подошел. Не сразу. Бродил где-то в парке, похожем на лес, или сидел на скамеечке в тени высоких сосен, невидимый с берега, наблюдал за Рут, и только когда она перемучилась положенные для подобной цели полчаса, человек, топя туфли в рыхлом песке, тихо подошел к ней. Опустился рядом. На корточки.
Стал смотреть на Рут. Смотрел, размышляя о чем-то и ожидая, что фрау Хенкель обратит на него внимание. Она должна была обратить внимание. Первая. Это тоже входило в его планы.
Но если борьба, то почему бы и Рут не применить тактику сражающегося? Пусть он ждет. Она подремлет. Веки опущены, и на голубоватой коже лежит блик солнца.
Минуты две они воюют молчанием. Никто не хочет сдаваться. Тогда человек садится на край подстилки, свободный край, цепляется ладонями за собственные колени и, прищурив серые глаза, острые глаза, устремляет взгляд на озеро, на зенитную батарею, что темнеет над водой. Потом поднимается выше, к небу. Со стороны Потсдама идет звено самолетов. Высоко. Белые крестики истребителей рисуют полукруг. Это патрульный облет — иногда с севера, со стороны Рюгена, внезапно появляются английские бомбардировщики. Впрочем, оттуда же могут налететь и русские. Кто не помнит неожиданной бомбежки Берлина летом 1941 года, сразу же после начала войны с Россией. Из-за туч вынырнул четырехмоторный самолет и ахнул на столицу бомбовый заряд. И ушел. Его объявили английским бомбардировщиком. Населению объявили. А те, кому положено знать правду, имели точные сведения. Даже фамилия летчика значилась в секретном донесении — Водопьянов. Конечно, сейчас к Берлину подступиться трудно, — приняты все меры. Но подступают. Правда, ночью, не днем. Днем пока спокойно. Как сейчас.
— Рут, не делайте вид, что вам безразлична судьба собственного мужа, — начал человек, все так же разглядывая голубое небо.
Он все-таки сдался. Хотя и наносит удар.
— Мне действительно безразлична…
Фрау Хенкель прятала по-прежнему глаза. За веками. Их нельзя показывать капитану, а рядом с ней, конечно, капитан, в глазах он прочтет все. Это гауптштурмфюрер умеет делать.
— Не думаю, — Ольшер вернулся взглядом к Рут. Матовые, покрытые ровным загаром плечи ее теперь уже не интересовали капитана. Он искал глаза. Открытые глаза Хенкель. Не нашел. — То, что господина президента может не принять сегодня Риббентроп, вас должно заинтересовать. Не так ли, очаровательная фрау?
Она вспыхнула. И, конечно, вскинула свои синие ресницы.
— Вы не умеете скрывать своих желаний, капитан.
Поделиться книгой: