— В перерывах между своими любовными утехами Шекспир ухитрился успеть высказаться практически по всем вопросам, — глубокомысленно заметил Мальтрейверс, — однако полагаю, что приведенные вами бессмертные строки не имеют отношения к нашей ситуации. Это, бесспорно, не мое дело, но кажется, что вам все же следует сказать Чарльзу. Ей-богу, он заслуживает того, чтобы узнать всю правду, и особенно от вас.

— Наверное, так, — неуверенно пожала плечами Шарлотта Куинн, — однако вы приехали в город не за тем, чтобы выслушивать излияния ущербной дамочки, и я прошу меня извинить.

— Умоляю, не приступайте к самобичеванию. На мой взгляд, вы абсолютно полноценны.

— Неужели? — спросила она. — В таком случае, вас не затруднит объяснить, каким образом я ухитрилась потерять мужа, а позже оказаться неспособной принести счастье любимому человеку. А я ведь хотела этого и, больше того, могла. Наверное, я совсем глупая, если меня смогла обставить девчонка.

— Боюсь, что глупцом все-таки оказался Чарльз, — возразил Мальтрейверс. — Сейчас он выглядит именно таковым.

— Хотелось бы верить вашим утешительным речам, — произнесла безо всякой убежденности Шарлотта, поднимаясь из-за стола. — Спасибо как за ленч, так и за терпение. А сейчас мне пора возвращаться в магазин.

Выйдя на улицу, Мальтрейверс еще раз пообещал заглянуть в «Куинтэссенцию» уже вместе с Тэсс. Он понаблюдал, как Шарлотта пересекла Стриклэндгейт и скрылась за дверью своего магазина, после чего прошел к машине, чтобы направиться в долину Лондейл.

Добравшись до места, Гас оставил машину у подножия холма, носящего название Стикл-Гилл, и двинулся по вымощенной грубым камнем тропе, идущей вдоль ручья. Сбегающий по круче поток образовывал каскад пенящихся водопадиков. Отдавшие всю влагу небеса сияли осенней голубизной. Редкие цвета маренго облака бросали медленно плывущие тени на зелень широкой долины. Воздух был холоден и чист. Усевшись на обломок скалы рядом с бурлящим водоворотом, Мальтрейверс задумался о вчерашнем ужине. Вполне возможно, что ни Шарлотте, ни кому либо иному уже нет нужды просвещать Чарльза Каррингтона. Если замеченный им маленький инцидент между Чарльзом и Дженнифер не случаен, то ситуация в Карвелтон-холле должна разрешиться без всякого вмешательства извне.

— Что-нибудь случилось, милый? — осторожно спросила Дженнифер Каррингтон мужа, расположившегося напротив с газетой в руках.

— А что должно случиться? — спросил в свою очередь тот из-за газетного листа. Однако Дженнифер интуитивно почувствовала, что он слушает внимательно.

— Ты выглядишь… углубленным в себя больше, чем обычно, — сказала Дженнифер, — вот я и решила, что тебя что-то угнетает, и подумала, тебе будет легче, если мы поговорим.

Послышался шорох бумаги. Чарльз перевернул страницу газеты, по-прежнему не появляясь из-за нее.

— Нет ничего такого, что бы могло тебя волновать.

После столь обескураживающего ответа Дженнифер осталось только уставиться в телевизор, что она и сделала. По экрану передвигались какие-то фигуры, но молодая женщина не видела их и не слышала того, что они говорят. Дагги передал ей содержание своего разговора с Чарльзом, и Дженнифер была крайне обеспокоена. Отказ от ее ласк прошлой ночью, нежелание сейчас вести беседу деморализовывали ее, подрывали уверенность в возможности и дальше подчинять его своей воле. Что-то необходимо предпринять. Прежде всего надо хранить спокойствие до тех пор, пока ее роль в подготовке убийства не будет сыграна до конца. Дженнифер поняла, что наконец она произнесла про себя это слово. Раньше она использовала такие словосочетания, как «разобраться с Чарльзом» или «сделать это». Теперь, когда было использовано единственное точное слово, задуманное перестало казаться столь ужасным, оно перешло в категорию неизбежного.

— В четверг я собираюсь в Манчестер, пробежаться по магазинам, — как можно небрежнее произнесла она, — если хочешь, я заскочу в книжную лавку «Шеррэт энд Хьюз» и куплю для тебя тот роман, который ты все не удосужишься приобрести.

Дженнифер почувствовала некоторое облегчение, когда Чарльз наконец взглянул на нее, сложив газету.

— Благодарю. У меня все не хватает времени поискать эту книгу в Ланкастере. Ты думаешь провести в Манчестере весь день?

— Да, — ответила она. — А ты когда думаешь вернуться из Карлайла?

— Самое позднее в полночь. Собрание закончится в десять.

— В таком случае я, пожалуй, созвонюсь с Анжелой и навещу ее. Но дома я так или иначе буду раньше тебя и дождусь твоего возвращения.

— В этом нет никакой необходимости. А сейчас извини. Мне надо еще просмотреть кое-какие газеты.

Как только Чарльз вышел, беспокойство вновь овладело Дженнифер. Тон, которым он говорил, был уместен в офисе, а вовсе не для беседы с женой. Молодая женщина поднялась, выключила телевизор и остановилась в задумчивости у камина, скрестив на груди руки. Как бы серьезны ни были подозрения Чарльза в отношении ее и Дагги — а все говорило за это — дела обстоят не так плохо. Было бы гораздо хуже, если бы он решил заговорить о своих сомнениях вслух. А через какую-то пару дней он вообще будет не в состоянии что-либо сказать или предпринять.

Тем временем в библиотеке Чарльз Каррингтон извлек из портфеля несколько листков, исписанных его каллиграфическим почерком. Жизнь, посвященная юридической практике, выработала у него привычку все мало-мальски важное заносить на бумагу. Он все еще хранил записи, которые вел, когда умирала первая жена. Теперь же, по совсем другим причинам, старый юрист записывал все, что касалось его отношений с Дженнифер. Слог его дневников был безличен, лишен каких бы то ни было эмоций и не отражал ни любви, ни страданий, ни опасений. Правовой подход к любому вопросу требовал наличия бесспорных доказательств вины подозреваемого. Поскольку же доказательств нет (Каррингтон знал, что будет их искать), Дженнифер невиновна. Так гласит закон.

Дагги Лидден яростно нажимал на кнопки калькулятора в нелепой надежде на то, что цифры на дисплее, каким-то чудесным образом разместившись в другом порядке, образуют не столь ужасающий результат. Когда же с роковой неизбежностью возникла все та же пятизначная цифра, он разразился проклятьем и бросил полный ярости взгляд на разбросанные на столе перед ним бухгалтерские книги. Дагги знал, что бесстрастные черные значки на экране, воспроизведенные позже на бланке банковского отчета приобретут ярко-красный цвет, что обозначает отрицательный баланс.

Среди документов на столе находилось и самое свежее требование о выплате за покупки, сделанные по кредитной карточке. Тут же присутствовал и счет за гостиницу в Йорке. Если присовокупить еще стоимость ожерелья, то получится, что каждый уик-энд со студенточкой, подцепленной в баре, обходился ему больше чем в сотню. Ее ненасытность и невероятная изобретательность в постели оказались слишком дорогим удовольствием. А теперь визг о беременности. Только этого не хватало! Дискуссии о том, оставить ребенка или сделать аборт, имели для Дагги чисто теоретический характер — у него не было средств ни на первое, ни на второе. Оставалось лишь уповать на то, что папашей окажется кто-то другой; во всяком случае, у этой девки любовников не счесть.

Лидден взял со стола и изучил последнюю информацию, полученную из банка лишь для того, чтобы еще раз убедиться в том, что и так знал. Нет никакой возможности рассчитаться с Каррингтоном до конца месяца. Во время последней натянуто-вежливой беседы с управляющим банком неизбежное возмездие на некоторое время удалось отложить. Лидден заявил, что получил заказ на отделку коттеджа, приобретенного каким-то горожанином в Грассмере в качестве второго дома. Теперь же, когда этот контракт лопнул — конкуренты предложили более низкую цену, — вообще не осталось никаких надежд. Итак, с одной стороны, он уже изрядно задолжал банку, а с другой — ему грозил ультиматум Каррингтона.

Лидден раздраженно отодвинул в сторону бумаги и принялся размышлять хотя и о невысказанной, но совершенно ясной причине вчерашнего разговора, затеянного Каррингтоном. Идея отправить по миру любовника жены должна выглядеть весьма привлекательно для обманутого супруга. Но у Дагги уже готов ответный ход. Похоже, что Дженнифер уже не столь рьяно отметает задуманное дело. По крайней мере, утром по телефону пообещала подумать… Лидден был уверен в том, что женщина, начавшая вилять задом через пару месяцев после свадьбы, не будет шибко волноваться по поводу того, что может произойти с ее стареющим, мягкотелым муженьком. Если получится так, как они задумали, все его проблемы решатся сами собой. Останется сущая чепуха — избавиться от Дженнифер. Дагги всегда поражался огромному числу женщин, готовых поверить пустым обещаниям. Его размышления прервал телефонный звонок.

— Дагги? Когда же ты, наконец, соизволишь появиться? Я жду, жду. Ты же знаешь, что Айвар завтра возвращается из своей Швеции.

— Извини, но меня задержали дела. Еду.

Лидден положил трубку, убрал документы, выключил свет и вышел через заднюю дверь в маленький огороженный дворик, где обычно держал машину. По пути из Кендала в Уиндермер он задержался для того, чтобы купить бутылку вина. Подъехав к отдельно стоящему на холме дому, Лидден самодовольно подумал, что три любовницы одновременно — неплохое личное достижение.

Шарлотта Куинн, расположившись в кресле-качалке времен короля Эдуарда, машинально поглаживала персидского кота, свернувшегося у нее на коленях. В квартире над магазином звучала негромкая музыка, известный певец пел о пожилом человеке, обманывающем самого себя ради того, чтобы спасти свой брак с молодой женщиной. С пластинки доносились слова: «Ее юность — это дар, за который можно пожертвовать многим…» Воспоминания унесли ее в то время, когда она ежедневно приезжала в Карвелтон-холл и могла видеть страдания Чарльза. Болезнь пожирала тело Маргарэт, превращая его в жалкий обтянутый пергаментом кожи скелет. За несколько дней до смерти больная знаком попросила Шарлотту нагнуться и прошептала еле слышным голосом:

— Ради меня, Шарлотта, сделай его счастливым. Я же знаю, ты его любишь… Обещай.

Она припомнила то, что случилось с детьми Чарльза и как после ряда несчастий он отгородился от всех стеной, сквозь которую даже она не могла пробиться. И уже значительно позже, когда Шарлотта перестала опасаться этого, у Чарльза появилась новая жена — не зрелая мудрая женщина, а экзальтированная девчонка, которая лезла вон из кожи для того, чтобы убедить друзей Чарльза в своей любви к нему и создать впечатление, что он может быть счастлив, лишь находясь рядом с ней. И вот сейчас вместе с Дагги Лидденом она потешается над своим мужем. Теперь в комнате звучала другая песня. Женский голос выводил слова о влюбленных, которые представали перед слушателем клоунами, шутами в ярком оперении. В словах и музыке не было никакой дешевки, они звучали жестко и трагично. Слушать их было мучительно. Шарлотта сбросила с колен кота, встала и подошла к проигрывателю. Когда она тронула звукосниматель, игла заскользила по пластинке, породив в динамике душераздирающий звук. Шарлотта стала у окна и прислонила лоб к холодному стеклу. После неожиданного излияния перед Мальтрейверсом во время ленча она так и не смогла до конца прийти в себя. Шарлотту мучили его слова о том, что она принадлежит к числу тех людей, которые имеют право открыть Чарльзу правду. Но одна мысль об этом наводила ужас.

Мальтрейверс налил себе джину и посмотрел на пустое ведерко для льда, стоящее в баре.

— Я отправляюсь на поиски льда, — пробормотал он по пути в кухню. — Я вернусь, добуду когда.

Люсинда удивилась, услышав смех Малькольма, но затем до нее дошел ритм фразы, и она спросила:

— Прекрасные вирши, Гас. Собственное сочинение или плагиат?

— Не только оригинальное произведение, но и впервые произнесенное вслух, — ответил тот вернувшись. — Я приберегал его для особого случая.

Он расположился на софе, вытянув свои длинные ноги.

— Я сегодня пригласил на ленч Шарлотту Куинн, — продолжил Мальтрейверс. — Дело кончилось тем, что я посоветовал ей рассказать Чарльзу о Дагги и Дженнифер. Ей не хватало лишь толчка извне для того чтобы решиться на это. Она ждала, чтобы кто-нибудь четко выразил идею.

— Славно. Чарльз наш друг, а мы, хотим или не хотим, своим молчанием обманываем его. — Люсинда сделала последний стежок, откусила нитку и подняла рукоделие повыше, оценивая плоды своего труда. — Меня страшно угнетала такая двойственность. Полагаешь, она скажет?

— Да, — ответил Мальтрейверс. — Возможно, не сразу, но скажет обязательно. Вы лучше меня знаете об их отношения друг к другу. Как, по вашему мнению, он может прореагировать?

— Чарльз всегда собран и весьма сдержан. Он не сломается и не станет учинять громких сцен ревности. Он спокойно сделает все, что надо, и решит проблему раз и навсегда.

— И не попытается спасти брак?

— Нет, — уверенно произнесла Люсинда. — Дженнифер вынудила Чарльза устранить большую часть брони, за которой он укрылся после всех трагических событий. Он так доверился ей, что снял свои доспехи, и теперь не простит того, что она вновь заставила его страдать. Не сомневаюсь, что Дженнифер не будет места в Карвелтон-холле после того, как Чарльзу станет известно о ее шашнях с Дагги.

— Похоже, что и она догадывается об этом, — добавил Малькольм, — и здесь есть над чем поразмышлять. Заметьте, она заводит шашни с самым известным сексуальным маньяком во всей Камбрии и не очень стремится скрыть эту связь.

— Олли, ты абсолютно прав, — поддержал приятеля Мальтрейверс:

— Она намеренно разрушает брак, а люди, знающие об адюльтере, не прерывают с ней знакомства. Что ж, видимо, теперь преобладают именно такие нравы. Если бы дело обстояло иначе, то газетчикам разделов светской хроники пришлось бы выстроиться в очередь за дармовой благотворительной похлебкой. Теперь надо ждать, как она «трахнет» Чарльза в переносном смысле этого распространенного ныне слова. Так кто же здесь самая умненькая девочка?

— Вы что, сговорились и шутите? — спросила Люсинда. — Или дело действительно обстоит так скверно?

— Вполне вероятно, — ответил Мальтрейверс. — Закон о браке составлен специально для охотников за чужим состоянием. Не помню, как это: «…на добро и зло, в здоровье и болезни, пока алименты нас не разлучат — тогда я буду богаче, а ты, бесспорно, беднее…» Удивляюсь, почему подобное не происходит гораздо чаще. Сдается мне, что мы просто не знаем о многих случаях.

— Но почему бы ей просто не подождать смерти Чарльза? Ведь тогда она получит все.

— Лучше одну половину состояния, но сразу, чем ждать весь куш Бог знает сколько времени — пять — десять лет, — сказал Мальтрейверс. — Дженнифер не производит впечатления человека, способного на длительное ожидание. Дайте мне то, что я желаю, и дайте немедленно. Боюсь, совесть не обременяет ее при выборе средств для достижения своей цели.

Глава 4

Утром в четверг, когда бледное солнце только-только поднялось из-за горизонта, Мальтрейверс уже сидел за принадлежащим Малькольму компьютером, который, по счастью, оказался совместим с его собственной машиной. Ему предстояло завершить окончательный вариант последнего акта пьесы. Все еще спали. У входной двери раздался звонок. На пороге стоял Чарльз Каррингтон с большим конвертом в руках.

— Я увидел вас через окно и решил передать из рук в руки, — сказал он. — Вчера мне это вернули.

— Шерлок Холмс? — не пытаясь скрыть радости, спросил Мальтрейверс, принимая конверт. — Может быть, вам не стоило беспокоиться в такой ранний час?

— Я еду на службу и решил, что по пути могу завернуть к вам, — объяснил Каррингтон. — Конечно, книгу могла бы завезти и Дженнифер, но она на целый день уезжает в Манчестер.

— Огромное вам спасибо, — сказал Мальтрейверс. — Я как раз намереваюсь закончить свой опус и позже в награду за труд угощу себя Конан Дойлом. Можете не беспокоиться, с копией ничего не случится.

— Не сомневаюсь, — произнес Каррингтон в ответ. — Мне чрезвычайно интересно услышать ваше мнение о книге. Увы, сейчас я должен спешить. Мне необходимо быть в офисе пораньше, чтобы вернуться домой после полудня и подготовиться к собранию. До свидания.

— Кстати, — сказал Мальтрейверс вслед направляющемуся к машине Каррингтону, — вчера в Кендале я виделся с Шарлоттой Куинн. По-моему, она замечательная женщина.

— Кто, Шарлотта? — Слова Мальтрейверса, казалось, оторвали его от каких-то своих мыслей. — Да, конечно. Мы были с ней очень большими друзьями.

Он подбросил и поймал ключи зажигания, слегка улыбнулся и направился к машине, не проронив больше ни слова. Мальтрейверс, проследив за тем, как автомобиль отъехал, вернулся в коттедж и прикрыл за собой дверь.

— Да, Чарльз, — пробормотал он себе под нос, — теперь ты кое о чем так сожалеешь, что тебе даже не удается скрыть это.

Полчаса спустя Дженнифер Каррингтон двинулась от Карвелтон-холла по направлению к дороге М-6. У бензозаправочной станции она остановила машину.

— Куда путь держите, миссис Каррингтон? — поинтересовалась девушка, обслуживающая колонку.

— В Манчестер. Муж спустил меня с поводка, снабдив чековой книжкой. Все магазины у моих ног, я намерена резвиться целый день.

— Везет же некоторым, — не скрывая зависти, произнесла девица. — Мой старик всю плешь проест, если я себе чего-нибудь куплю.

— Мужчин надо уметь держать в узде и воспитывать как следует.

— Желаю удачи, — сказала девушка и, провожая взглядом отъезжающую машину, прошептала: — Боже, почему ты не даешь мне богатого мужа? Это же так здорово!..

Шарлотта Куинн допивала свой утренний кофе, стоя у окна кухни и глядя на дворики, расположенные позади магазинов, смотрящих фасадами на Стриклэндгейт. Она увидела, как подкатил автомобиль Лиддена. Дагги, насвистывая, вылез из машины, затем обратил взор наверх, приветственно помахал Шарлотте и крикнул:

— Прекрасное утро! Но морозец дает о себе знать.

Шарлотта ответила улыбкой, машинально кивнула Лиддену и отошла от окна. Этот ничтожный эпизод — мимолетная встреча с Дагги — подтолкнул ее к окончательному решению. Шарлотта презирала себя за то, что ответила на его приветствие. Тип, которому она только что улыбнулась, предал любимого ей человека, а она улыбается и кивает, как будто не видит в этом ничего предосудительного. Нет, как ни горько, Чарльз должен узнать всю правду.

Тем же утром, но уже гораздо позже Мальтрейверс критическим оком изучал на дисплее компьютера пять вариантов заключительной, под занавес, реплики.

Во всех своих романах и пьесах он придерживался испытанного принципа — не надо жалеть сил на то, чтобы сделать их начало и конец безупречными. Об остальном должны позаботиться персонажи, населяющие произведение. Наконец он принял решение, и четыре забракованных варианта исчезли с экрана. Нажав необходимые клавиши, Гас обеспечил закрепление в памяти машины понравившейся ему реплики. Двенадцатая попытка переписать последний акт наконец-то благополучно завершилась. Писательское дело, как он частенько объяснял своим друзьям, состоит главным образом в нагромождении друг на друга множества слов в надежде на то, что некоторая их часть все же пригодится. Если кто-то задавал вопрос о «вдохновении», Гас отвечал любопытствующему вопросом: как отнесется его начальство к тому, что, прежде чем приступить к своей работе, вопрошающий будет ждать «вдохновения».

Зазвенел телефон. Люсинда подняла трубку, поговорила несколько секунд и громко позвала:

— Гас, это Тэсс. Она звонит из автомата.

Мальтрейверс быстро подошел к аппарату и принял трубку из рук Люсинды.

— Привет! Как дела?

— Прекрасно, если, конечно, не обращать внимания на то, что милейший Эндрю опять опоздал с выходом во втором акте. Мне больше чем полминуты пришлось проторчать на сцене в полном одиночестве, пока эту скотину выволакивали из гримерной. Правда, затем в знак примирения он приподнес мне букет замечательных роз — наверное, очень дорогой. Однако я все равно его предупредила, что, если такое повторится, я запихну розы ему в задницу и заставлю извиняться перед публикой. Впрочем, все это чушь. Я посмотрела расписание поездов и сообразила, что смогу оказаться в месте, именуемом Оксенхольм, в воскресенье примерно в половине пятого пополудни. Мне сказали, что это ближайшая от вас станция.

— Да, я знаю, — ответил он. — Я подберу тебя там. Кстати, я только что закончил пьесу; ты верно угадала, как она поступит, узнав, что ребенок старается защитить своего учителя.

— Само собой. Каждая женщина на ее месте действовала бы таким образом. С нетерпением жду момента, когда смогу прочитать всю вещь. — Ее голос заглушили предупредительные гудки. — Проклятье! — донеслись до него ее слова. — У меня кончилась мелочь. Целуй Малькольма и Люсинду. До воскресенья. Все.

Мальтрейверс положил трубку и направился в кухню.

— Как ты смотришь на то, чтобы прогуляться немного? В последние два дня мне явно не хватало свежего воздуха.

— С удовольствием, — ответила Люсинда, откладывая в сторону, ручку. — Свое послание Саймону я могу закончить позже. Давай поднимемся на Тридл.

Тридл был холмом, возвышающимся над окружающей местностью футов примерно на пятьсот. До него от Брук-коттеджа было около полумили. На вершину, украшенную старой триангуляционной вышкой и остатками каменной стены непонятного назначения, вела, извиваясь в густых зарослях колючего кустарника, неровная узкая тропа. На вершине мощные порывы ледяного ветра заставили восходителей поспешно нырнуть в неглубокую ложбинку.

— Теперь, надеюсь, тебе хватает свежего воздуха? — прокричала Люсинда.

Перед ними открывался прекрасный вид от долины Йоркшира на юго-востоке до пригородов Кендала на севере. Вдали, милях в двадцати, под неяркими лучами солнца стальной иглой поблескивала полоска воды — это был эстуарий Грэндж-Овер-Сэндза. У подножия холма по направлению к шоссе бежала дорога, за шоссе пролегали железнодорожные пути из Лондона в Шотландию; как раз в этот момент по одному из них проходил поезд. Домики Эттуотера были разбросаны еще дальше за железнодорожной линией. Если верить почтовому адресу, то Брук-коттедж принадлежал Эттуотеру, на самом деле их разделяло не меньше мили.

— Это церковь, где служит Алан Моррис? — Мальтрейверс показал в сторону тонкого серого шпиля на холме к югу от поселка.

— Да, — ответила Люсинда. — Рядом можно рассмотреть крышу викариата.

— Моррис давно в этих краях?

— Целую вечность. Во всяком случае, уже больше двадцати лет.

— Неужели? — удивился Мальтрейверс. — А я полагал, что епископат заставляет викариев регулярно менять приходы.

— В местах вроде нашего все изменения протекают весьма неспешно, — пояснила Люсинда. — Алан не хотел уезжать отсюда даже после того, как умерла его жена.

— Прекрасно понимаю Морриса, принимая во внимание тот факт, что доходы от здешних прихожан позволяют ему приобретать костюмы ценой в триста фунтов. Мой родственник, каноник в кафедральном соборе, не может позволить себе подобной роскоши.