Пение пчел

Ребенок смотрел, насторожившись. Доктор с удивлением наблюдал, как он проводил взглядом последних пчел, которые вились вокруг него и старухи, а затем послушно залезли обратно в улей, подвешенный кем-то за проволоку к свесу крыши. Он заметил, что незавязанный пупок кровоточит, и поспешно завязал его шовной нитью.

– Этого парня бросили на верную смерть, Моралес. Ему даже не дали шанса выжить – он мог истечь кровью. Мало того, он должен был умереть от кровотечения…

Тем не менее младенец остался жив, несмотря на пупок, из которого сочилась кровь, как из дырявого шланга. Вопреки логике, пчелиных укусов на его тельце видно не было. Дикие звери его не тронули, не умер он и от непогоды. Подобная совокупность факторов лишь усугубляла тайну, которая окружала Симонопио всю его жизнь.

– Мальчик на удивление здоров.

– Но, доктор, взгляните на его рот, – не выдержала Беатрис.

Нижняя челюсть младенца была идеальна, но верхняя расходилась от основания носа к уголкам рта. По сути, у него не было ни верхней губы, ни десны, ни верхнего неба.

– Поцелуй дьявола, – пробормотал один из слуг: это снова был Эспирикуэта.

– Ничего подобного, – энергично возразил доктор. – Просто врожденное уродство. Такое иногда случается, как нехватка пальцев или, наоборот, лишние. Печально, но так бывает. Ни разу не встречал подобных случаев на практике, зато читал о них в книгах.

– Это лечится?

– Я читал, что можно сделать операцию, но это сложно и болезненно, лучше оставить как есть.

Значит, мальчик будет уродом.

– Как правило, такие дети долго не живут – не могут сосать грудь и умирают от голода. А если даже каким-то чудом им это удается, молоко попадает в дыхательные пути, и они захлебываются. Мне жаль. Сомневаюсь, что он протянет больше трех дней.

Прежде чем послать на поиски дойной козы или кормилицы, готовой поделиться своим молоком, Франсиско распорядился позвать отца Педро: если мальчику вскоре суждено умереть, его следовало крестить, чтобы все было по-божески. Козу привели раньше, чем пришел священник, так что няня налила в чашку немного теплого молока и добавила чуточку меда, потихоньку вытекавшего из улья. Этой смесью она смочила краешек шали и, выжимая по капле, больше часа кормила младенца, пока тот не уснул.

К тому времени, когда явился священник, вооружившись елеем и святой водой, чтобы крестить и помазать брошенное дитя, мальчик уже проснулся и старательно ловил падавшие в его обезображенный рот сладчайшие белые капли, размазывая их языком по деснам. Его уже помыли, обмотали тонкой пеленкой и одели в белую рубашонку, в которой некогда крестили дочек Моралесов, – Беатрис приказала достать ее из сундука.

Поскольку все торопились, боясь, что ребенок вот-вот умрет, церемония началась до окончания кормления, белые капли, стекавшие изо рта, сменились каплями святой воды, и, поддерживаемый с одной стороны старой няней, с другой – Франсиско и Беатрис, Симонопио удостоился таинства во имя спасения души и тела.

8

В тот день он потерял весь урожай маиса. Тот и так не обещал быть чересчур обильным, но о нем заботились, несмотря на нашествие вредителей. Ради его спасения все забыли про отдых и сон, словно речь шла о здоровье еще одной хозяйской дочки. Франсиско казалось, что он собственными руками огладил каждый початок.

Но все было тщетно. Маис у него отняли, когда миновало нашествие вредителей, когда он был полит как должно, успел созреть и, нежный и сочный, был собран под палящим апрельским солнцем, которое временами жгло хуже июльского. Маис отняли, когда все до последнего початка было сложено в деревянные ящики и ожидало своего отправления на ближние и дальние рынки.

«Это для армии», – бросили ему на прощание.

Франсиско Моралес молча смотрел, как повозки, груженные ящиками с маисом, исчезают вдали, и молча прощался с надеждами на урожай целого сезона, добытый с таким трудом. «Но ведь это для армии», – с сарказмом нашептывал он про себя, подливая в стакан виски. И не важно, что им на ужин не оставили ни единого початка. Ни единого песо для предстоящих посевов. Да, это для армии. Узнать бы еще, для которой из них.

В этой войне армия на самом деле одна, размышлял он, просто то и дело появляются разные ее части, как в той русской деревянной кукле, формой напоминающей кеглю, которую приятель показывал ему еще в университете. «Это матрешка, – сказал тот русский. – Открой крышку». Франсиско обратил внимание, что поперек туловища матрешки виднеется едва заметная щель. Он подцепил ее ногтем и открыл. Внутри, к его удивлению, обнаружилась еще одна матрешка, точно такая же. Внутри второй помещались другие, все меньше и меньше, – всего он насчитал десять.

Так же и с армией – армиями – этой революции: после одной появлялась другая, затем еще одна и еще, все были одинаковыми, все были равно убеждены, что именно они и есть национальная армия, а значит, имеют полное право забирать себе все что заблагорассудится. Кого угодно убивать. Объявлять предателями родины. И всякий раз, когда очередная армия проходила по его землям, Франсиско казалось, что, подобно той русской матрешке, они мельчают, не столько числом, сколько верой, идеалами и чувством справедливости. А заодно и гуманностью.

Этот урожай был меньшим из того, что у них украла война. Главное, они потеряли отца Беатрис. Один из этих отрядов застиг его на дороге в Монтеррей и обвинил в предательстве за то, что он накормил ужином генерала Фелипе Анхелеса, своего друга юности, с некоторых пор нового – правда, довольно недолговечного – губернатора провинции, а заодно врага свергнутого президента Каррансы.

Война отняла у них мир, спокойствие, уверенность в завтрашнем дне и чувство безопасности. По Линаресу разгуливали разбойники, которые убивали и грабили. А заодно утаскивали с собой каждую юбку, встреченную на пути. Дурнушки и красавицы, старухи и молодые, богачки и нищие – этим негодяям было все равно. У Франсиско не укладывалось в голове, как возможны подобные вещи в современном мире. Он пришел к выводу, что в войне испаряется даже сама современность.

Его дочери выросли: они были юными, красивыми и богатыми. Опасаясь, что в один прекрасный день очередь дойдет и до них, Франсиско и его жена решили отдать их на попечение монахиням. Дочерей отправили в Монтеррей, но родителям казалось, что они потеряны для них навсегда.

Исчезали мужчины, которым не удавалось укрыться от очередной проходящей мимо армии: не давая никаких объяснений и ни о чем не спрашивая, их уводили на войну. Так Франсиско потерял двух своих пеонов; забыть это было непросто, потому что каждого из них он знал с детства.

Его – точнее, таких, как он, – призыв не касался. Известность и богатство в 1917 году по-прежнему что-то значили. Война не нуждалась в его плоти в качестве еще одного щита, но она все время была рядом, подмигивала ему и грозила не только потерей всего маиса – в конце концов, надолго бы маиса все равно не хватило, он бы не удовлетворил ненасытный голод, сметающий все на своем пути.

Теперь этим армиям требовалась земля – такая, как его асьенда и плантации. Земля и свобода. Все боролись за одно и то же, и ему – таким, как он, – негде было укрыться от перекрестного огня. Единственное, что сулила ему аграрная реформа, за которую ратовали все армии, была потеря земли; декрет означал изъятие земель в пользу кого-то, кто их возжелал, но ни разу на них не потел и ничего про них не знал. От земли придется смиренно отказаться, когда неизвестный постучит в дверь, – так же как в тот день он отказался от урожая маиса: молча, без лишних слов. В противном случае его ожидала смерть. Вот почему он не возражал, когда забирали маис. Даже его имя не помогло бы ему избежать пули в лоб. Не имело смысла умирать ради маиса. Он любил землю, унаследованную от предков, но кое-что он любил больше: свою жизнь и свою семью. В отчаянии он спрашивал себя: позволит ли он отобрать у себя землю с такой же готовностью, с какой разрешил забрать урожай?

Единственное, что он успел сделать для своей земли, – распорядиться ею по своему усмотрению, а именно – переписать часть наделов на доверенных друзей. Но этих мер было недостаточно. Не существовало законного способа зарегистрировать оставшиеся земли на имя Беатрис или дочек, поэтому крупным наделам все еще грозила экспроприация. Теперь он сидел у себя в кабинете, потягивая виски, – он позволял себе обычно не больше рюмки, однако в тот день взялся за него раньше, чем всегда.

– Франсиско?

Вряд ли Беатрис пришлись бы по душе его оправдания – мол, я решил напиться, потому что все потерял или скоро потеряю, если немедленно не найду выхода. Есть ли способ защититься от узаконенного ограбления?

– …Так вот, Ансельмо хочет вылить мыло…

А он продолжит пить свой виски. Всего одну рюмку. Как привык. Он насладится им сполна, пусть и понимает, что виски вряд ли даст ответ. Затем встанет и отправится на прогулку по сахарным плантациям. Каждый шаг будет даваться ему с трудом. Если бы он мог, он погладил бы каждый стебель: тростник был единственным средством, чтобы не разориться.

– …В соты Симонопио.

– Чего?

– Ты хотел сказать, «повтори, пожалуйста, я не расслышал»? Разве не так воспитывала тебя мама? О чем ты думаешь?

Устав от груза ответственности и неуверенности во всем и услышав упрек в голосе жены, Франсиско тоже спросил себя: о чем он думает? Почему истратил столько времени, сидя за столом? Почему в этот вечер ему хватает сил только на виски. И вообще, не лучше ли отправиться в Монтеррей и купить там недвижимость? Наслаждаться общением с дочерьми, пока они еще юны. Помимо урожая, война украла у него время. Он хотел бы куда больше заниматься женой и дочерьми, больше времени посвящать Симонопио, этому мальчику, который появился в их жизни.

С удивлением он понял, что сегодня время есть. В этот день война, содрав с него стопроцентный налог в виде маиса, лишила его всех запланированных дел. Взамен же оставила время. Она подарила ему странный день, когда он впервые ничем не был занят. У него не было ни маиса, который надо было защищать, ни товара, который следовало получать и отправлять. Значит, ему не на что жаловаться. Сегодня он не станет тратить время ни на войну, ни на реформу. Ни на отнятый у него маис. Пусть виски дожидается привычного часа. А тростник подождет, когда у него появится желание погулять по плантациям. Он использует время иначе.

– Франсиско, я с тобой разговариваю!

– Прости меня, – сказал он, поставив на стол недопитый виски, а потом улыбнулся и обнял жену так, как позволял себе лишь наедине.

– Франсиско…

– К вашим услугам, мэм.

– Хватит дурачиться! Я говорю, Ансельмо хочет вылить мыло в соты, чтобы убить пчел. Говорит, это посланницы дьявола, и прочие глупости. Болтает и болтает разную чепуху.

– Скажи ему, что ты не разрешаешь.

– Сказала! Думаешь, он меня слушает? Нет конечно! Иди к нему сам. Няне Рехе пришлось пригрозить ему палкой. Она в бешенстве. Даже глаза открыла!

– А Симонопио?

– Симонопио всегда исчезает, когда является Ансельмо. Ума не приложу, где он прячется.

Ни годы, ни бесконечные разговоры не заставили Ансельмо Эспирикуэту отказаться от своих суеверий, огорченно подумал Франсиско. Он покосился на виски. Затем посмотрел на жену, с сожалением подумав про возню, которую они прервали, едва начав. Война и земля не оставили ему времени для Симонопио, но сегодня он наконец им займется. Он защитит пчел ради него, потому что это пчелы Симонопио, они пришли в этот дом вместе с ним. И хотя в доме всегда находились руки, чтобы ухаживать за Симонопио, к тому же за ним присматривали крестные, во время бесконечных разъездов верхом с ранчо на ранчо Франсиско преследовала мысль, что пчелы – главные опекуны мальчика. Убить пчел означало убить часть его самого. Все равно что сделать его сиротой.

Несмотря на то что пчелы постепенно освоили потолок нянькиного сарая, так что никто уже не осмеливался туда войти, чтобы по привычке бросить какой-нибудь скарб, – они ни разу никого не укусили. Большинство обитателей усадьбы давно привыкли к тому, что вокруг ребенка вьются пчелы. Казалось, их занимает только Симонопио, а его занимают только они. Наверное, жизнь бок о бок с пчелами была по-своему сложна. Но что бы он делал без них? Они прибыли вместе с мальчиком. Значит, на то были причины. Их надо оставить в покое.

– Идем.

Итак, сегодняшний день следовало посвятить Симонопио. Ему и его пчелам. А в другой день он найдет способ защитить свои земли.

9

У ног няни Рехи, под пчелиными ульями, облепившими потолок, Симонопио научился фокусировать зрение и следить за ними взглядом. Даже когда они сбивались в рой, он еще в раннем детстве знал каждую по отдельности. Рано утром провожал их в путь и весь день до вечера ждал, пока они не вернутся. Он научился выстраивать свою жизнь с учетом пчелиного расписания и очень рано стал покидать матрас, куда его укладывали в дневное время, – чтобы выйти из сарая и побродить по саду в поисках своих неутомимых компаньонок.

Реха, вернувшаяся к своей деревянной неподвижности, молча, но зорко присматривала за ребенком. Она больше не кормила Симонопио, но всем дала понять, что пчелиного мальчика следует вскармливать козьим молоком и медом сначала с помощью тряпки, затем из ложки и, наконец, из чашки. С первых же дней она не позволяла никому приближаться к ребенку, опасаясь, что имеющий злые намерения причинит ему вред, а добрые – может залить его, вскармливая, как обычное дитя. Приближаться к ребенку разрешалось только Беатрис, няне Поле и прачке Лупите.

Первой няня ни за что бы не позволила его кормить. Беатрис вечно торопилась, чтобы поспеть сразу во все места: если она не присматривала за домом и дочерьми, значит, принимала участие в светских мероприятиях в своем казино. Кроме того, Реха понимала, что стоит дать слабину, как Беатрис примется делать из Симонопио книжного ребенка. Симонопио не годился для этой роли: он был дитя земли, дитя гор. Ему предназначалось читать страницы самой жизни, нежели книги. Когда Беатрис желала взглянуть на ребенка или взять его на руки, она отправлялась прямиком к няниному креслу-качалке.

Пола была стара и терпелива, а в Лупите, еще юной, Реха прозревала доброту, позволявшую девушке не замечать безобразную дыру на лице Симонопио. Они вдвоем кормили ребенка, неспешно вливая ему в рот все до последней капли. Так или иначе, няня Пола и Лупита ни за что не обидели бы Симонопио ни из добрых, ни из злых побуждений.

Но никто не чувствовал особого желания к нему приближаться, в то время как сам Симонопио, обретя подвижность, свойственную обычному ребенку, с готовностью и подобием улыбки устремлялся навстречу нечастым посетителям. Домашние слуги Моралесов со временем перестали пугаться, увидев обезображенное лицо ребенка, и все чаще проявляли нежность и участие, так что уже и не замечали уродства, отметившего детское личико. Слуги подзывали мальчика к себе и с восторгом подхватывали на руки, потому что его кроткое общество как нельзя больше подходило для повседневных домашних хлопот.

С течением лет стало очевидно: несмотря на то что Симонопио выжил и с успехом освоил искусство приема пищи, с общением у него дела обстояли куда сложнее. Согласным, произносимым с помощью кончика языка, которых в речи великое множество, не удавалось пробиться на волю из черной пещеры его рта. И хотя он кое-как научился произносить отдельные звуки, для которых был необходим корень языка, – мягкую «эне», «ка», «хе», «хота» и «ку», помимо «аче», которая вообще не произносится, а также все гласные звуки, – терпение его собеседников имело пределы. Сами-то они могли говорить обо всем на свете, однако им было сложно выслушивать шум и бульканье, издаваемые маленьким Симонопио, пытавшимся воспроизвести речь взрослых, и подобие слов, которые он безуспешно из себя выдавливал. Ничего не разобрав, некоторые приходили к мысли, что, к величайшему сожалению, ребенок не только обезображен физически, но и слабоумен, а значит, обращенную к нему речь не понимает. Как же они ошибались!

Симонопио очень хотелось бы повторить скороговорку, которой его тщетно пыталась обучить Лупита, хотя «Белые бараны били в барабаны, без разбора били – лбы себе разбили» была за пределами его возможностей. Прочесть наизусть стишок о траве, на которой рубят дрова, и о Кларе, у которой Карл украл кораллы. А еще ему хотелось поговорить о пчелах и спросить у потенциального собеседника: почему ты не слышишь их, говорят ли они с тобой так же, как и со мной? Если бы он только мог, то рассказал бы о пчелиной песне, о горных цветах, о неведомых тропинках и тех пчелах, которые не вынесли долгого обратного пути; о солнце, сегодня жарившем в полную силу, а на другой день укрывшемся за низкими грозовыми тучами. Спросил бы Лупиту: зачем ты развешиваешь выстиранную одежду, если очень скоро хлынет дождь и тебе придется бежать снимать ее? Зачем поливать посевы, если завтра будет дождливый день? Он бы с удовольствием спросил своего крестного, почему тот ничего не сделал, чтобы предотвратить гибель урожая в морозную ночь прошлой зимой. Разве он не знал, что наступят холода?

Как рассказать о постоянно преследовавших его образах, проплывавших на внутренней стороне его закрытых век, или о грядущих событиях, которые он во всех подробностях видел до, в течение и после их свершения? Как ему узнать, что видят другие люди, когда закрывают глаза? Почему взрослые закрывают уши, нос и глаза, когда вокруг можно столько всего услышать, унюхать и увидеть? А может, только он один слушает и слышит, а остальные просто не умеют этого делать?

Как обсудить эти вопросы, если рот не подчиняется сигналам его разума и из него не вылетает ничего путного, кроме гнусавого бульканья и утиного кряканья? И, поскольку у него ничего не получалось, он ничего и не делал. Симонопио понял: чтобы произнести простейшие вещи, требовались титанические усилия. Разве стоили они труда, если никто его не понимал?

И вот, сидя возле неподвижных ног няни Рехи, которая, не покидая кресло-качалку, всем своим существом устремлялась к дороге, где однажды они встретились, Симонопио погрузился в молчание.

10

Беатрис Кортес сидела там, где приличествовало сидеть председателю оргкомитета бала Великой субботы, который ежегодно устраивали в казино Линареса. Она много месяцев хлопотала о возобновлении этой замечательной традиции, столь любимой в отрочестве и юности. Этот бал, оставшийся в прошлом, не ведавшем войны, был местом неизбежной встречи знатных семей из Сальтильо, Монтеррея, Монтеморелоса и Уалауисеса, которые ежегодно проделывали неблизкий путь, чтобы туда попасть. Помимо основного бала, в эти дни устраивались также небольшие вечеринки в асьендах и на ранчо гостеприимных жителей Линареса. Гуляли все: супружеские пары, женатые давным-давно, навещали друзей юности, молодежь знакомилась между собой, а кто-то, если повезет, встречал любовь всей жизни.

Дамы из высшего общества сперва отказались от участия в организации бала, однако Беатрис убедила их в том, как важно вернуться к обычаям прошлого. На бал никто не приедет, твердили дамы. Все боятся, что по пути на них нападут. Да и с какой стати устраивать пир во время чумы? Вероятно, они были правы, и все же Беатрис решила попробовать. Сколько времени требуется, чтобы традиция умерла безвозвратно? Последний раз бал устраивали лет восемь назад. Кто знает, быть может, еще не поздно возродить то, что кажется умершим.

Она сделает все возможное, чтобы традиция балов в Великую субботу вновь обрела жизнь. Хотя бы попытается. Ради юных дочерей. Иначе как одно поколение посмотрит в глаза следующему и скажет: «Я позволила умереть одной из немногих вещей, которую ты должна была унаследовать»?

Беатрис отнюдь не была женщиной легкомысленной. Не танцы и не изящные платья она хотела спасти, но чувство сопричастности к следующему поколению, к поколению своих дочерей, которых недавно пришлось отправить в Монтеррей, где они продолжили свое обучение в монастыре Святого Сердца Иисусова. Она хотела спасти воспоминания, на которые Кармен и Консуэло имели полное право, спасти связи, которые им предстояло наладить, проводя дни своей юности в доме предков.

Она вовсю занималась балом, хотя лучше других знала, что едва ли дело выгорит: людям не хватало еды, не было и денег. Но иной раз случается так, что женщина вынуждена сама себя спасать, а для Беатрис Кортес-Моралес организация этого бала, присоединение к новому благотворительному обществу, задумки и осуществление разных видов общественной и благотворительной деятельности в их городе означали одно: спасение. Она все равно не могла насытить нуждающихся или остановить войну и убийства. Единственное, что было в ее силах, – это не потерять здравый смысл, а единственный известный ей способ этого достичь – продолжать вести дела семьи, помогать городской бедноте, заниматься шитьем и, да, организовать ежегодный бал.

Занятая спасительными хлопотами, Беатрис вдруг задумалась об иронии человеческой жизни: бал называется ежегодным, хотя не проводился с 1911 года, последний состоялся через несколько месяцев после того, как началась война. Кроме того, его организовывало казино – общественный клуб Линареса, хотя он даже не имел собственного здания. Сейчас, в октябре 1918-го, Беатрис казалось, что казино Линареса в том же положении, что и она сама: большой потенциал, скромные достижения и огромное количество неисполненных обещаний.

Некогда жизнь обещала Беатрис Кортес слишком многое. Она с колыбели понимала, что принадлежит к знатной и уважаемой семье, живущей на доходы от земель. Понимала, что ей в этой семье уготовано особое место. Отец по отношению к ней был неизменно предупредителен и нежен, а мать, может быть и не слишком нежная, служила примером мудрости и силы. Знала она также и то, что, если на ее семью не обрушится смертельная зараза типа дизентерии, ее ожидает долгая и счастливая жизнь. Эти обстоятельства Беатрис считала неизменными и водила дружбу с самыми видными людьми Линареса и окрестностей. Дочери лучших семей будут сидеть с ее девочками за одной партой, затем одновременно с ними обзаведутся детьми. Эти женщины всегда будут ее задушевными приятельницами, затем они состарятся и будут наслаждаться почтенной старостью в окружении внуков. У ее дочерей, разумеется, будет много детей. А до появления детей их ожидает счастливое замужество с идеальными мужчинами. А прежде будет пора юности с толпами поклонников, каждый из которых будет мечтать о том, чтобы попасть на вечеринку, где будет царить она, Беатрис Кортес.

Она рано узнала, что выйдет замуж за сына некоего аболенго[6] с соседней асьенды. В ту пору она еще была слишком юна, чтобы узнать имя и увидеть лицо своего избранника. У них будет много сыновей и дочерей, и большинство из них, разумеется, выживет. В жизни ее супруга будет немало успехов и неизбежные, но редкие поражения – разумеется, не смертельные. Ну и, конечно, им суждено пережить морозы, засухи и наводнения, которые испокон веков переживали их предки.

Она всецело верила, что обещания, которые давала ей жизнь, рано или поздно исполнятся – все зависит от ее труда и затраченных усилий. Лишь потенциал был в ее жизни неоспоримой и бесплатной данностью. Конечный результат – иначе говоря, успех, достигнутая цель – имел немалую цену, которую она готова была заплатить, уж на это Беатрис Кортес никогда не жалела сил, будучи хорошей дочерью, верной подругой, прилежной ученицей, добродетельной супругой, нежной матерью и милосердной христианкой.

Но может ли убедить одна слабая женщина целую неразумную нацию сложить оружие и вернуться к труду и производству? Может ли притвориться женщина, что происходящие вокруг события нисколько ее не касаются? Что может она сделать, чтобы изменить траекторию пули? А десяти или тысячи пуль?

В этот миг она обнаружила себя сидящей за столом в окружении женщин, изображавших интерес к давним традициям устройства балов, один из которых если и состоится, то лишь через полгода, хотя ни одна из этих дам не была уверена, что доживет до бала. Обсуждали цветы, объявления, приглашения, визиты и вечерники, а про себя думали о несобранном или сгнившем из-за нехватки транспорта или покупателей урожае. О внезапном появлении противоборствующих войск и незамедлительно последовавших за этим смертях. О своих подрастающих сыновьях, которых в случае продолжения вооруженного конфликта неизбежно отнимет у них бесконечная война. Они думали о дочерях, которым не суждено познакомиться с избранником, назначенным им судьбой, потому что сейчас или чуть позже пуля настигнет его и пронзит ему сердце, голову или, еще хуже, живот. Молодой мужчина, с которым они могли бы познакомиться где-нибудь на балу через пять или десять лет, к тому времени будет прахом, кишащей червями пищей для зарослей нопаля[7] и не сможет напитать жизнью женское лоно.

Ее дочкам нравилась глупая игра. «Мам, а за кого я выйду замуж?» – по очереди вопрошали они. Разумеется, Беатрис все понимала – она тоже играла в эту игру со своей матерью и кузенами, когда была девочкой. Есть ли в жизни молодой женщины более манящая и волнующая тайна? «За кого я выйду замуж?» – «За красивого мужчину. И не только красивого, а еще и работящего, смелого, из хорошей семьи». Но больше Беатрис не играла в эту игру со своими дочерьми-подростками, детьми революции. Она не станет ничего им обещать и помогать им лелеять мечты о свадьбе, потому что не знает, доживут ли они до дня знакомства со своим суженым.

Ей самой несказанно повезло: она верила, что Франсиско Моралес был мужчиной, предназначенным ей судьбой, тем самым, которого в детстве и юности рисовало ее воображение. Он был именно тем, кого она себе представляла: красивый, из хорошей семьи, работящий, отважный, культурный и владеющий землей. В то время не было войн, никакое обстоятельство не могло бы омрачить или отсрочить их помолвку. Их женитьбу сопровождали визиты, балы, ярмарки и пикники. Они были довольны друг другом, в их распоряжении имелось все необходимое, и будущая жизнь казалась безоблачной. До сих пор именно так все и складывалось: первая дочь, Кармен, родилась годом позже, вторая, Консуэло, три года спустя. Целые годы мира и иллюзий.

Однажды, еще до войны, когда все возможные обещания, данные жизнью, уже сбылись, Беатрис внезапно почувствовала себя несказанно счастливой: она была женщиной своей эпохи, девочки же ее были дочерьми нового века. В ту эпоху чудес возможности были безграничны: современные железные дороги сокращали расстояние и перевозили людей и грузы в неограниченных количествах. Пароходы пересекали Атлантику и достигали Европы за считаные недели. Телеграф позволял человеку даже на самом большом расстоянии узнавать новости о рождении или кончине того или иного родственника или же договариваться о сделке, на осуществление которой раньше уходили месяцы. Электрическое освещение открывало целую гамму ночных развлечений, а телефон, пусть даже бывший пока еще роскошью, сближал людей.

Однако вместо того, чтобы чудесным образом сближаться, люди делали все возможное для своего разобщения. Первая революция разразилась в Мексике. Затем в остальном мире вспыхнула большая война, которая продолжалась до сих пор. Русские же развязали войну прямо у себя дома, и брат пошел на брата, а подданный – на царя. В июле, после нескольких месяцев в плену, царь, царица, четыре их дочери и маленький наследник престола были тайно убиты, а тела их надежно спрятаны, чтобы никто никогда их не нашел.

В собственной стране Беатрис распространялись леденящие кровь истории о целых исчезнувших семьях, похищенных женщинах, о домах, сожженных вместе с хозяевами. Война между враждующими мексиканскими солдатами стала трагедией, но худшим было то, что касалась она и мирных жителей, поглощенных работой, семьей, воспитанием сыновей и дочерей, мечтающих видеть их отроками, а остальное как Бог даст.

Когда война только началась, Беатрис чувствовала себя в безопасности в своем маленьком мирке, в своей нехитрой жизни, твердо уверенная в том, что, если человек никому не мешает, никто не помешает и ему. С этой точки зрения война казалась чем-то нереальным. Достойным внимания, но далеким.

В конце прошлого века, после сурового наказания со стороны государства, последовавшего за попытками губернатора Видаурри добиться независимости, жители штата Нуэво-Леона предпочитали держаться подальше от тягот войны. «Дурной ветер добра не принесет», – рассуждала Беатрис. Сейчас она поняла, что ошибалась, убедив себя, что, если не нарываться, война не коснется ни ее, ни близких.

Поначалу, будучи слишком молодой и склонной к идеализму, она была против перевыборов и ратовала за действительное право голоса. «Эффективное избирательное право, а не перевыборы» – этот лозунг казался ей элегантным и достойным того, чтобы войти в историю. Конечно, это единственное, что было нужно стране для обновления и торжественного вступления в ХХ век. Здравый смысл неизбежно восторжествует, война закончится долгожданным уходом бессменного и обрыдшего всем президента Диаса, после чего вновь воцарится мир. В итоге единственным благоразумным человеком во всей этой истории оказался Порфирио Диас, который выпустил власть из рук, поняв, что не стоит защищать то, что в защите не нуждается, упаковал свои чемоданы и после недолгих месяцев столкновений покинул страну. Это была развязка, которую ждали все. Долгожданная победа. Точка. Его бегство означало конец драмы. Как же все ошибались!

Очень скоро главные действующие лица фарса под названием «Революция» забыли о согласованном сценарии, воспрянули духом и принялись вставлять в него собственные диалоги и монологи, состоящие из предательств и расстрелов. Либретто первых дней кануло в Лету. Кое-кто решил обогатиться за счет свинца, земель и чужого богатства, другие мечтали усесться на трон. Никому не приходило в голову – а может, не было желания – поставить друг напротив друга два трона, чтобы поговорить без пуль и не вставать с места, пока не будет достигнут мир. Они ревностно принялись вооружать послушный народ и поставили его под командование безумцев, убивавших всех без разбору и чуждых каких-либо представлений о военной этике и чести.

Несколько лет назад эта война перестала быть далекой и диковинной и превратилась во всюду проникающий яд. Самообман у Беатрис закончился в январе 1915 года, в день, когда война добралась до ее дома и даже до ее жизни, да так и осталась в ней, как непрошеный гость – агрессивный, нахальный, бесцеремонный. Она постучалась в дверь, которую отец по наивности открыл, чего Беатрис никогда ему не простила.

Согласно свидетельствам других пассажиров, Мариано Кортес вскочил в поезд в последний момент, когда тот начал движение. Торопливо и взволнованно простившись со своим зятем, он поздоровался с другими пассажирами первого класса и занял свое место. Он уже погрузился в чтение, когда батальон перекрыл пути, чтобы остановить поезд на склонах Альты. Все вздохнули с облегчением, узнав, что речь не идет о захвате всех пассажиров: они искали Мариано Кортеса, чтобы его убить.

Затем они рассказали, как он вышел посреди полей, где его уже поджидали. По показаниям одного из свидетелей, находившегося достаточно близко, чтобы все слышать, его обвинили в сношениях с врагом, объявили изменником родины и приговорили к смертной казни. Приговор привели к исполнению немедленно.

«Я никого не предавал, да и кто вы такие, чтобы меня судить? Но если уж вы решите меня убить, – повторил свидетель слова обвиненного, – стреляйте в грудь, а не в лицо, чтобы жена меня узнала». И чуть в стороне от поезда, на глазах остальных пассажиров, его расстреляли, выпустив шесть пуль в грудь и живот. Так была исполнена последняя просьба казненного – Мариано Кортес вернулся домой мертвым, зато хоронили его с открытым лицом.

В городе романтизировали смерть ее отца. «Представьте только, – говорили все, – умер, стоя один напротив целого батальона. Какая доблесть! А какая любовь к супруге звучала в его прощальных словах!» Тем не менее никто из жителей не присутствовал, когда повозка доставила тело ее отца – недвижного, с равнодушным лицом, изрешеченного пулями, истекшего кровью. Есть в этом хоть какой-то романтизм? А человеческое достоинство? Единственное, что осталось от погибшего Мариано Кортеса, – зияющая пустота.

Отныне им следовало терпеть слова скорби, делая вид, что принимают их. Именно так и вела себя Беатрис, но в моменты самоанализа, подобные этому, она различала в себе такие ярость и ненависть, что ей становилось не по себе. Если она любила отца, то как могла винить его в смерти? И будучи доброй католичкой, почему не решалась взглянуть в лицо епископу с тех пор, как во время отпевания покойного тот сказал, что смерть ее отца – воля Бога, который посылает тяжкие испытания в качестве благословения людям, которые наиболее их заслуживают и непременно вынесут? И почему сейчас с гневом и подозрением смотрит на людей высшего общества, путешествующих исключительно первым классом, с которыми, согласно правилам, должна общаться? Возможно, потому, что кто-то из них был предателем, донесшим на отца.

Соседи шептались: «Он умер из-за одногоединственного ужина». Сочувствующие, обнимая ее по очереди во время похорон, говорили: «Бог забрал его, потому что это святой человек, Богу понадобился на небе еще один ангел, и как повезло семье Моралесов, ведь теперь у них есть собственный ангел, который о них позаботится». «Его убила пуля на войне, – бормотала про себя Беатрис. – Не ужин и не Бог. Убил предатель, который донес про тот ужин в честь генерала Анхелеса. Убил человек, который сообщил, что он сел в этот поезд, который вытащил его из поезда и заставил послушно принять дозу свинца в грудь и живот. Его убил из мести подлый и ничтожный человек, не заслуживающий того, чтобы сидеть в кресле, которое отец отказался освободить. Убили жалкие безвестные солдатишки, а в конечном итоге – его наивность и покорность».

Войну придумали мужчины. Что может сделать Бог против чужого произвола? Выиграл ли кто-нибудь благодаря этой бессмысленной смерти? Никто. Война не закончится со смертью предполагаемого предателя. Шести метких выстрелов оказалось недостаточно: солдаты-каррансисты – а все указывало на то, что это были именно сторонники Каррансы, – пнули труп, словно желая удостовериться, что душа отыскала выход через многочисленные отверстия, проделанные ими. А затем бросили тело посреди поля и отправились восвояси, чтобы продолжать свой повседневный террор, не делая ни единого шага в сторону мира.

Так или иначе, но и для Кортесов, и для Моралесов-Кортесов жизнь с тех пор безвозвратно изменилась, как это случается у великих проигравших: четыре года спустя Синфороса, мать Беатрис, выглядела жалкой тенью той женщины, какой была когда-то. Страх боли, потерь и новых репрессий сломил ее. Теперь донья Синфороса жила с единственной дочерью; потеряв мужа, она утратила стойкость, мужество и даже желание присматривать за домом и следить за собой. Сыновья Эмилио и Карлос отказались от обещаний, которые сулила им жизнь, и взялись исполнять обязанности убитого отца. Беатрис проигрывала в своих попытках придерживаться жизненных обещаний и подозревала, что выполнить их не удастся. Дочь скрывала боль, пытаясь поддерживать мать и мужа. Вместо того чтобы вынашивать во чреве детей, она вынашивала в душе страх, подозрения и сомнения. А самое страшное, полностью утратила веру в себя, наполнявшую ее в продолжение всей жизни.

Та жизнь, которую она вела сейчас, не была похожа на ту, которую, по идее, надлежало вести Беатрис Кортес. К ее удивлению, солнце ежедневно вставало и садилось, как и прежде. Жизнь продолжалась. Времена года сменяли друг друга в вечном круговороте, который не нарушало ничто, даже душевные муки Беатрис Кортес вместе с ее несбывшимися надеждами.

Спустя четыре года после той казни в городе все еще восхищались достойным поведением Мариано Кортеса. Вряд ли это служило утешением для дочери, трагически утратившей отца. Беатрис все понимала и каждый день твердила: «Я взрослая женщина, жена, мать. Я ни в чем не завишу от отца, у меня своя семья, мы справляемся». Но одно дело понимать головой, а другое – убедить сердце не сжиматься от боли.

Чаще всего, слившись с плотью мужа, дочь покидает родительский дом окончательно, и как бы Беатрис ни любила Франсиско – а она очень любила Франсиско, ведь он того заслуживал, – ничего подобного с ней не случилось. Мысли о родительском доме следовали за ней повсюду, где бы она ни оказалась: в школе, в поездке за границу, в свадебном путешествии, в постели с мужем, во время родов, во время ежедневных уроков хороших манер и правильной осанки, которым она обучала дочерей, и даже, как ей казалось, будут преследовать ее на смертном одре. В ее мире человек не забывал о родителях, даже если родители забывали о нем.

И вот в один из этих вечеров в темноте супружеской спальни Франсиско впервые заговорил о том, чтобы все бросить – плантации, семейные традиции, друзей – и куда-нибудь уехать. Купить земли, начать с нуля в другом месте. К слову, Монтеррей сейчас видится перспективным местом. Но даже в интимнейшей близости, какую обеспечивает людям сон в объятиях друг друга, Беатрис лишь шептала: «Франсиско, спи, пожалуйста».

11

– Беатрис, о чем ты задумалась? Тебе что, не нравятся цветы, которые мы выбрали? – Голос тетушки Рефухио Моралес прервал ее размышления.

– Что? Ах, да… Нет, очень нравятся. Гвоздики всегда прекрасны, – ответила она, хотя и сомневалась, что они вообще в конце концов что-нибудь выберут.

– Времени достаточно. Сейчас только октябрь. Думаю, можно дождаться февраля и тогда уже приказать, чтобы их доставили в назначенный час, – продолжила Мерседес Гарса; от постоянного кашля голос ее звучал слабо, прерывисто и сипло.