Третье поколение

— Дожили! Как собаки в лесу прячемся, дом свой имеючи.

— А ты только сегодня спохватился?

— Молчи! И ты такой же, как и все. Дурак! Тьфу!

— Какая муха тебя сегодня укусила?

— Муха? Сходи сегодня ночью домой, погляди... Авось и у тебя уже там все перевернули, перетрясли и перещупали.

Поднялось еще несколько голов, и начался разговор.

В тот день старик Скуратович сам сходил в лес — повидаться с сыном и посоветоваться, как быть: утром приехал из волости человек и вручил под расписку бу­магу, в которой указаны сроки сдачи хлеба. Сроки ко­роткие.

— Может, подождать, — колебался Скуратович.— А вдруг перемена будет?..

— Не давайте пока ничего! Пропустите первый срок. А там видно будет, что они станут делать, — советовал Толик.

Отец пробыл в лесу до вечера: боялся людского глаза. А еще через три дня снова пришел советоваться с сыном — из волости нажимали.

— Не сдам — арестуют. И как это народ терпит, господи! Жмут! И не хочешь, так дашь.

— Лучше сжечь возовню. Пускай и хлеб весь сгорит!

— Так ведь сразу же на нас и подумают. Что ты говоришь!

Так они ни до чего определенного не договорились. Дня через два Скуратович свез первые три воза най­денного в возовне хлеба. Однако больше возить не стал — живое от сердца отрывал. «Пускай сами берут!»

Пошел рассказать об этом сыну. Но в лесу на преж­нем месте никого не нашел. Скуратович удивился и встревожился. Ходил по лесу и даже отважился оклик­нуть Толика. Но никто не отозвался. Дома немного ус­покоился. Пришел сосед, хутор которого находился по ту сторону леса, и рассказал:

— Определенно говорят — под Варшавой у них не ладится. Может быть, они и отступят.

— Дал бы бог! — обрадовался Скуратович.

С неясными надеждами пошел он на гумно моло­тить рожь на семена. А на следующий день отправился в местечко — потолкаться среди людей, порасспросить и узнать, не отступают ли уже от Варшавы или когда можно ждать отступления. Он ждал и надеялся.

3

В сумерки разбушевался ветер, и к полночи похо­лодало. Братишка Зоси, спавший с отцом в сенях, ежился под дерюгой.

— Холодно мне, — сказал он, прижимаясь к отцу.

— Погоди, — ответил отец, — сейчас накроемся чем-нибудь потеплее.

Хотел было встать, чтобы взять что-нибудь и укрыть сына, но тут услыхал в хате шаги. Дверь в хату была открыта.

— Зося, ты? Почему не спишь?

— Я с вечера хлеб поставила. Потом рубашку вам зашивала.

— Возьми там что-нибудь малого накрыть.

— Не хватит завтра муки хлеб замесить.

— Достану где-нибудь, под отработку возьму.

— Пораньше бы, а то я завтра после хлеба пойду к Ивановым на молотилку.

— Так, может, они и муки дадут?

— Во дворе армяк на дровах сохнет. Сухой уж, на­верное. Я им накрою вас.

Минуту спустя Зося пришла с армяком и сказала:

— Кто-то стоит у нас за дровами.

— Тебе, верно, показалось... Кто там может стоять?

— Посмотрю из окна... Стоит, вон у стены. Ой, еще один стоит, во дворе у Ивановых, около столба.

— Ну и пускай стоит. Мало ли кто где стоит,

— А почему у нас за дровами?

— Уже поздно?

— Через час, наверное, светать начнет.

— Ложись скорее спать.

— От двора Ивановых идет к нашему дому.

— Не видать — кто?

— Темно... Еще двое подошли... К нам во двор идут.

Кто-то тихо постучал в дверь.

— Открой, хозяин, — было сказано по-русски, но каж­дый мог бы заметить, что говорить по-русски человеку было непривычно.

— Кто там?

— Красноармейцы. Переспать бы где-нибудь до солнца. Может, солома есть?

— Соломы малость найдется. Сейчас открою, только огонь зажгу.

— Да ладно там — огонь! На что он? Мы и в дом заходить не будем. Проводи нас, хозяин, к соломе.

Отец Зоси вышел на крыльцо и увидал троих. Ему показалось подозрительным, что одеты они не совсем по-военному. Только один был в шинели.

— Я вас в сарай отведу.

И он пошел впереди. Скрипнули ворота, он пересту­пил через подворотню и тут же с глухим стоном упал на колени...

— Вот тебе и разверстка и дезертиры! Поди теперь доноси, кто разверстку сдавать не хочет!

Теряя сознание, отец Зоси не мог отчетливо слышать эту фразу. Она прозвучала уже не для него. Что-то сда­вило горло, душило. Перед глазами шли красные круги, потом все стало казаться не то синим, не то белым... Но это было уже по ту сторону сознания. Так все и окончи­лось.

Зосе показалось, что отец вернулся в сени.

— В клети положили их? — спросила она.

Никто не ответил.

— Ну, где же твой армяк? — спросил мальчик. — Та­та, накрой меня скорей!

Мальчик услышал, что кто-то вошел в сени, и поду­мал, что это отец. Но в просвете открытых дверей он увидал кого-то чужого... В ту же минуту человек подо­шел вплотную к постели и тут же отошел. Зося услы­хала, как в сенях упало ведро с водой.

Не подозревая еще ничего недоброго, она вскочила с кровати и зажгла лампу. В сенях кто-то на ощупь про­бирался вдоль стены. Держа лампу в руках, Зося толк­нула дверь и остолбенела: незнакомый человек чиркал спичками, а они не зажигались — видно, отсырели. Стоял он спиной к дверям хаты и ощупывал стену. Братишка, окровавленный, лежал поперек постели.

Зося вскрикнула, уронила лампу. Бросилась обратно в хату и с размаху высадила трухлявую оконную раму. Кто-то ворвался в комнату. Она выскочила из окна и опрометью побежала по улице. Закричала она уже вдали от дома. За нею как будто уже никто не гнался. Она под­бежала к первому попавшемуся дому и застучала в окно. Крикнула что, братишку убили и что отец не вер­нулся из сарая. Пока подняла людей, улица уже осве­тилась пламенем. Языки огня выбивались из-под крыши Зосиного дома. Потом только выяснилось, что дом заго­релся от лампы, которую Зося уронила в сенях.

Минут через десять горело уже в нескольких местах. Ветер перебрасывал огонь. Но удивительно было то, что одновременно с Зосиным домом занялся и сарай: ветер дул со стороны сарая, и огонь никак не мог переки­нуться туда, да и стоял сарай далеко от дома. Сбежались люди и увидели Зосиного отца. Он лежал, перекинув­шись через подворотню: ноги наружу, а туловище в са­рае. Внутри сарая бушевал огонь, и с крыши на труп падали обгорелые жерди.

Кто-то вытащил его за ноги во двор. Теперь видны были окровавленные лицо и шея. Кровь текла изо рта и ушей. Его внесли в сад и положили на траву.

— А сарай они подожгли, когда его убили, — заме­тил кто-то.

Это и без слов было для всех понятно.

На следующий день около полудня случилось тут быть старику Скуратовичу. Как раз в этот день он на­думал свезти еще воз хлеба на ссыпной пункт. Ехать надо было вдоль сгоревшей улицы. Он остановил ло­шадь и стал рассказывать людям:

— Проснулся я поздно, под самое утро. Вышел во двор, — светает. Вижу, будто зарево над лесом. «Где-то далеко пожар», — подумал: зарево слабое, гасло уже. А сейчас вот везу хлеб сдавать, подъезжаю, гляжу — боже ты мой! Что делается! А ведь это на улице, среди людей. Каково же мне, на отлете? Иной раз ночью чуть что послышится или собака залает, так, поверите ли, уже думаю: ну! Мало ли теперь всяких людей? А Зось­ка, где она там?.. Раньше сын был дома, все-таки спо­койнее. А сейчас... Пошел вот... Уж очень закон соблю­дает. А если бы дома посидел, если бы не пошел, мо­жет, ничего бы и не было, утряслось бы все, перемололось бы! — Он снизил голос до шепота, но так, чтобы все слы­хали.

— А куда же это он пошел, ваш сын?

— Как куда? В армию.

— Вот, поди ты! А люди говорят, что он около дома...

— Люди! Ох, эти люди! Язык никому не привяжешь. В армии Толик, вот письмо прислал...

Скуратович достал из кармана бумажник и вынул из него сложенное письмо. Было ли кому-нибудь интересно слушать его в этой сумятице или нет, но он начал чи­тать. Несколько человек из тех, что не погорели, слу­шали. Письмо и в самом деле было от сына: он сообщал, где сейчас находится, писал даже, что вскоре, как толь­ко сформируют часть, его, вероятно, отправят на фронт. В письме сын говорил о своей тоске по старикам родите­лям, по дому и даже жаловался на то, что трудновато в такое время в армии служить. «Но ничего! — заканчи­валось письмо. — Будем надеяться, что война долго не протянется». Сын советовал также отцу не продавать те­ленка от черной коровы, а выкормить его.

Скуратович дочитал письмо до конца, хотя половина собравшихся слушателей давно уже разошлась.

— Тьфу ты, господи! — спохватился Скуратович.— Ведь я опоздаю... Но-о! Бывайте здоровы!

И поехал дальше, мало интересуясь тем, что оставил у себя за спиной. Возвращался он порожняком уже пе­ред вечером. Нарочно остановился возле пожарища и начал рассказывать:

— Думаете, только у нас такие безобразия творятся?. Не слыхали, что в городе делается? Я вам сейчас рас­скажу. Комиссара по продразверстке в эту самую ночь убили. Он дома не ночевал, где-то, говорят, в отъезде был, а там на него бандиты, что ли, напали, ограбить, я так думаю, хотели. А может, и по злобе кто. А то как же иначе, скажите на милость! К полудню прибежал в город солдат, который с ним ехал, сам еле удрал. Я сол­дата того не видел, а люди, которые сдавали хлеб, рас­сказывали. Из-за кустов, говорил солдат, начали стре­лять. Комиссара и одного солдата уложили на месте, а другой удрал. А было это в Скобинском лесу, на са­мой дороге. Человек оттуда разверстку сдавал, вот он и говорил, что нашли их как раз там, где от Скобинской дороги идет поворот на Котельники. Может, кому надо знать. Да и то сказать, отважился человек при такой своей должности ночью разъезжать! Тут дома сидишь — и то страх берет, дрожишь. Шутка ли, паночек мой, та­кое время!

— В Скобинском лесу? Так это, видать, дело тех же рук, что и у нас. Лес-то ведь от нас недалеко.

— Может, и правда — одна рука. Может, какая шай­ка орудует.

Весть об убийстве комиссара была вторым ударом грома после первого — убийства отца и брата Зоси. В следующую ночь, несмотря на то, что милиция и от­ряд красноармейцев расставили посты на дорогах, опять как гром разнеслась неожиданная новость: с вечера, еще до того, как люди легли спать, запылало небо над лесом. Люди боялись бежать туда через лес, хотя видно было, что горит где-то неподалеку. Предполагали, что это ху­тор Скуратовича. На огонь выехало несколько конных красноармейцев. И действительно, пожар был на хуторе Скуратовича. Гумно, возовня, погреб загорелись сразу. Скуратовичиха рвала на себе волосы.

— Хоть бы сжалились над нами! Одно бы что-нибудь подожгли... А то все! Хорошо, что хоть лошадей на ночь из хлева выгнали. Теперь пропадем, ввек не подни­мемся!

Ломая руки, она проклинала поджигателей. В глазах у нее было столько неподдельного отчаяния, что каждо­му, кто видел ее в эту минуту, становилось страшно. Скуратович суетился возле огня и причитал:

— Хоть бы облаву какую устроили, выловили бы га­дов! Пропал я теперь! Чем жить буду?

К концу пожара собралось все-таки немного людей из соседних деревень, но сделать уже все равно ничего нельзя было: погода стояла сухая и ветреная.

Скуратовичиха все еще в отчаянии бродила по ху­торскому двору. Наконец обессилела и села на крыльцо, прислонившись спиной к стенке.

— Что же ты не плачешь? Почему не убиваешься? — с укоризной спросила она мужа.

Тот ничего не ответил и отошел. Потом вернулся.

— Поди ляг, — сказал он. — У тебя здоровье слабое. Побереги себя.

Он помог жене подняться и войти в дом. Она совсем ослабела от тревог и переживаний. Легла в постель, на­чала стонать и молиться.

В следующую ночь люди видели зарево где-то дале­ко, примерно верстах в пятнадцати отсюда. А еще через ночь зарево увидели дальше. Затем стало спокойнее. А дней через десять по округе опять пронеслась новость: Скуратовичиха так с постели и не встала, богу душу от­дала. Говорили, что умерла она от большого волнения: не выдержала потрясений последних дней.

Однако люди ко всему привыкают. Дней через де­сять страшные события перестали волновать. Погорель­цы начали подумывать о новых постройках. Рассказыва­ли, что Толик Скуратович прислал из армии второе письмо.

— Еще, наверное, не знает, что мать померла, — го­ворили женщины.

— А может, и знает, если почта исправно работает.

Деревенские женщины любят посудачить. Вскоре к этим разговорам прибавился и такой:

— А знаете, у Творицких каждое утро, как затопят печь, жареным салом пахнет.

— Скажите на милость! Разбогатели вдруг! И ведь ничего не кололи!

— Чего там колоть, когда и кормить-то некого!

— Да если бы и обзавелся каким поросенком, так чем его кормить будет? Сами чуть с голоду не помирают.

— А поставить бы тебя на его место! Он и так бьет­ся как рыба об лед. Здоровья нет, хоть и не старый еще.

— Какой он старый, когда его на германскую войну брали! Там и отравили его на веки вечные.