Сказка старого эльфийского замка

Кабан, перевернувшись, похоже, сразу сдался своей звериной ипостаси и, не успев утвердится на здоровенных копытах, как принялся задними грести, отчего комья земли и жухлые листья полетели в толпу. При этом он грозно сопел, пыхтел и топорщил жесткую длинную щетину на загривке, заставляя толпу вокруг затаивать дыхание в предвкушении знатного боя. Тигр же тоже припал грудью к потоптанной траве, но вместо каких-то активных действий просто замер, ожидая следующего шага противника. И лишь его длинный хвост слегка подрагивал кончиком, создавая впечатление, что он живет своей, отличной от всего хозяйского тела, жизнью.

И тут кабан атаковал! Толпа выдохнула в след ему с восторженным придыханием… но реакция Тигра была не хуже и тот успел извернуться и отскочить. И в тот момент, когда противник, менее поворотливый и более тяжелый, оказался на его только что оставленном месте, то есть повернутым к нему всем своим здоровенным, но совершенно открытым боком, Тай атаковал сам. Прыжок, и Тигр виснет на высокой холке Кабана. Из-под впившихся зубов показывается кровь — первая кровь в этом бою, отчего толпа взрывается и восторженными, и досадными воплями.

Но Кабан, понятное дело, так быстро не сдается. Он встряхивается всей тушей в попытке скинуть соперника с себя, а потом, когда ему это действие не удается, просто заваливается на него, подминая и давя весом. Тайгар пытается его отпихнуть, молотя задними лапами по телу противника. И хотя острые когти и оставляют кровавые полосы на брюхе Кабана, несуразный вид зажатого Тигра и его дрыгающиеся движения напоминают Рою котенка играющего с рукой хозяина.

Но смешно принцу не было — Тайгар с явным трудом спихивает с себя Рора, а, отскакивая, тяжело дышит, дрожа раздавленными ребрами, и сильно припадает на правую переднюю лапу. Но Кабан, похоже, тоже выходит из этого первого противостояния не вполне целым — пока он отступает, тоже спеша отдышаться, свезенная тигриными когтями шкура с брюха и боков длинными ошметками тянется за ним, марая кровью пожухшую траву.

Но долго разглядывать свои увечья звери не дали, едва глотнув воздуха, они в едином порыве быстро меняют ипостась. И вот уже, спустя всего миг после того, как раненные животные окутались клубами потемневшего воздуха, по поляне уже кружат, приноравливаясь, двое вполне целых и здоровых воина.

Как знал Рой, да впрочем, эта информация общеизвестна, что оборотни, хоть и считаются существами наделенными Многоликим магией, но по сути той магии в них пшик да немножко, а главное волшебство у них в обороте. Если не прибил оборотня насмерть сразу, неважно в каком обличье, то стоит ему обернуться и он уже тут тебе — свеж, бодр и здоров, насколько бы ни был плох перед этим. И то, что на поляне уже вступают в бой вместо двух покалеченных зверей двое вполне целых и невредимых мужчин, никого совершенно не удивляет, а наоборот только распаляет, обещая продолжение долгого и впечатляющего боя.

Собственно, потому такие поединки, именно между оборотнями, и пользуются бешенной популярностью в народе. Существуют даже борцы, как правило, странствующие по королевствам вместе с цирковыми балаганами, сделавшие драку для себя основным занятием и зарабатывающие на этом немалые денежки.

А на поляне все так и пошло, в том же ритме — Кабан с Тигром сцеплялись до кровавого увечья, а потом перекидывались в людей и дубасили друг друга уже вполне по-человечески — кулаками и пинками. Ну, а после хруста сломанной кости мужчины опять перекидывались в зверей. Пару раз, правда, было, что и человек против зверя выступал, но это противостояние равнозначным, конечно же, не было, так что по большей части соперники бились в одинаковых ипостасях.

После пятой или шестой смены облика противниками Ройджен понял, что начинает скучать. Зная Тайгара и не раз, наблюдая его тренировки с другими оборотнями-охранниками Семьи, он прекрасно видел, что Тигр спокоен и вполне расчетлив в своих действиях. Да и до ранения он доводил вполне сознательно, поскольку раз уж решил потешить достопочтенную публику, то, так уж и быть, он будет делать это долго и красиво.

Кабан, впрочем, тоже был еще тот артист — он топорщил щетину на загривке, хрипел, пыхтел и бешено вращал налитыми кровью глазами, а в человеческом облике продолжал сыпать оскорблениями, создавая у публики впечатление, что он полностью захвачен боем и ничего более не видит вокруг. Но, если приглядеться к нему, становилось заметно, что его движения так же, как и у Тая, вполне продуманны и он совсем и не лезет на рожон, как старательно демонстрирует.

Приметил ли кто из возбужденной толпы то же, что и он, Ройджен понять не мог. Народ вроде также буйствовал и вполне искренне свистом и воплями поддерживал соперников. А господа не только участвовали в этом буйстве не хуже собственных слуг, но, похоже, делали еще и ставки на исход боя.

Хотя, конечно, все правильно — бой-то не договорной, а спонтанный, это-то Рой знал точно, а значит, кто-то из двоих участников все же должен будет победить.

И вот, когда принц уже прикидывал, как скоро соперники друг друга измотают, чтоб, наконец-то, вступить по-настоящему в бой, и даже от скуки собирался и сам вступить в спор и сделать ставочку на Тигра, как его отвлекли от ринга. Парнишка, молодой и щупленький, к тому же стеснительный неимоверно, окликнул его, привлекая к себе внимание:

— Ваше высочество… — и голос такой тихий, что расслышал его Рой только в момент, когда толпа замерла и замолкла в ожидании очередного рывка соперников.

— Да? Что ты хочешь? И кто ты, вообще, такой? — спросил парнишку принц, так как тот, зовя его, смотрел под ноги лошади, и лица его было совершенно не видно. Да и слышно, наверное, было плохо потому же.

— Курка я, ваше высочество. А к вам меня прислали псари, сказать, что собачки ваши сильно волнуются и как-то странно себя ведут.

— Кто прислал? Ветр?

— А не знаю… я ж простой посыльный, да и при дворе совсем недавно… — при этих словах парнишка все-таки поднял голову, но вот в лицо этот Курка опять не глядел, теперь уперев свой взгляд в верхнюю пуговицу Роевого дублета. Неприятное, однако, это создавало ощущение — как будто парень что-то пытается скрыть.

Но что может скрывать обычный слуга от принца? Да, вот и Рой посчитал также, предпочтя думать, что тот просто слишком молод и стеснителен.

А собаки… собак этих, что сейчас должны были находиться с его псарем, принц очень ценил. Они были подарком от зятя, несмотря на утренний неприятный эксцесс мужика, в общем-то, неплохого и в отличие от собственно супруги, до сих пор частенько относящейся к младшему брату, как к неразумному малышу, давно уже принимающего его на равных.

Да и сами псы были необычны и в их королевстве редки. Нет, эта порода борзых использовалась повсеместно, но вот окрас подаренных псов, был крайне необычным. Как и остальные они были высоки и поджары, в холке почти по пояс взрослому мужчине, да и шерсть их по качеству была такой же — жесткой и немного неопрятной с виду, только вот не привычных глазу серого или песочного цветов, а рыжевато-коричневого, как опавший дубовый лист. Хотя название у этого редкого окраса было довольно звучное — огненный.

В свое время, уж какими путями — неизвестно, Мэрид вывез из Ламариса, королевства отделенного от Эльмера и Гномьим, и Драконьим Хребтами, несколько таких собак. Так что теперь, спустя несколько зим, когда он смог таки увеличить их численность, но наличие их в псарне по-прежнему оставил лишь своей прерогативой, они стали предметом вожделения всего двора. И герцог пользовался этим, изредка одаривая ими нужных и приятных лично ему людей. Но… одаривал он всегда одним щенком — кобельком, а вот для Роя расщедрился, преподнеся ему пару.

Потому принц так и заволновался по поводу того, что с собаками его что-то неладно. Он еще раз глянул на импровизированный ринг, где в это время сцепились двое мужчин, затем прикинул, что это все может продолжаться еще довольно долго и обратился опять к парнишке:

— Курка, отведи меня туда, где сейчас находится Ветр и мои собаки.

Парень поклонился, при этом также не глядя в лицо Роя, и отправился прочь с поляны, ведя в поводу коня принца. Так миновали они обширное открытое пространство с давно вырубленными деревьями и кустами, где были раскинуты шатры, и где находилась большая часть участвующей в охоте знати. Здесь все также среди разодетых охотников мелькали слуги с подносами, и играла музыка. А в дальней стороне от той тропы, по которой продвигался принц со своим провожатым, даже успели установить и небольшую сцену, на которой вовсю уже шло выступление труппы лицедеев, представляющей сценки с участием любимых в народе персонажей — Кашина, Мэйера, Эудаса иФидгайи.

Видно действительно молодой Флуманский был не так прост и наивен, как всегда считал о нем Рой, и подготовился основательно, не оставляя на волю случая возможные неурядицы.

Далее они с Куркой прошли поляну, где расположилась и вся свободная на данный момент от своих обязанностей обслуга. Здесь шатры были попроще и музыкант был всего один. И тот, похоже, из тех же слуг — молодой парнишка, наверное из бывших пастухов, играл какую-то незамысловатую мелодию на тростниковой свирельке. Но это не мешало находящемуся здесь народу дружно подпевать ему и хлопать в такт в ладоши.

После этой поляны, которая ограничивалась неглубоким овражком, и который пришлось перейти по едва заметной тропе, они углубились в лес.

— Эй, парень, — позвал своего провожатого принц, — это куда ж ты меня ведешь?!

— Дык, я же сказал, что ваши собачки очень сильно волнуются, вот их и отвели подальше от остальных, — не оборачиваясь, через плечо кинул тот и ускорил шаг.

Рой хотел было возмутиться и велеть поворачивать назад, но тут среди листвы лишь начавшего желтеть подлеска мелькнули блики ярко рыжего, а до ушей долетело нервное собачье потявкивание. И точно, в следующую минуту тропа вывела их на поляну, где были его псы… которых придерживали какие-то незнакомые мужики. Один держал в поводу тройку борзых, а второй пару аланов.

— А где Ветр и Родян?! — удивился Ройджен, не увидев не своего псаря, ни его молодого помощника. Ветр, мужчина уже немолодой, считался человеком очень ответственным и своими обязанностями не имел привычки пренебрегать. Да и парнишку приучал к тому же.

— А старший, похоже, ногу сломал, ваш светлость, а мальчишка при нем чей поди, — с поклоном произнес один из мужиков.

— Его к целителю отправили… кажется. А мы — вот, за собачками приглядываем, — добавил второй, также кланяясь.

— Из чьей свиты вы? Как зовут?

— Я — Греч, а это — Пчел, — с готовностью ответил на второй вопрос тот, что держал аланов. Но вот прежде чем ответить на первый он как-то странно, как будто ища поддержки, посмотрел на своего товарища и только после почти минутного переглядывания добавил: — Дык, Главного ловчего мы люди, понятно ж…

— А почему мне-то граф сам ничего не сказал, раз с моим человеком несчастье случилось?! — возмутился Рой.

— А мы почем знаем, ваш светлость? Нам велено было за собачками приглядывать — мы и приглядываем! И уж за господина графа отвечать точно не можем, — пожали мужечки плечами, будто им все равно, что там на самом деле произошло.

Но стоило Рою начать разворачивать коня, чтоб ехать разбираться в произошедшем, как они заголосили в два рта:

— Ваш высочество, не гневайтесь! Мы же люди подневольные! Нам что скажут, то и делаем! Что ж теперь с собачками-то делать? На псарню вести? Так они, похоже, зверя чують, вот и извелись все!

— Как зверя? Откуда тут зверь? Народу кругом немерено — шум, музыка, актеры вон… какой зверь близко подойдет? — изумился их предположению Рой, забыв от такого известия, куда собирался ехать.

Псари еще раз между собой переглянулись и тот, что назвался Гречем, стал отвечать, а Пчел ему поддакивать:

— Нам думается, что это олень — самец первогодок… в смысле тот, что первый год от мамки ушел, — начал первый.

— Ага-ага, — закивал второй, — первый осенний месяц чай на дворе — самый гон!

— Мы по самому утру, еще когда заря только загоралась, слышали как он трубит, — продолжал Греч.

— Точно-точно, у матерого-то оленя рев ого-го какой — как труба военная, а у этого голос такой высокий, чистый. Как пить дать — первый год на зов природы вышел, — продолжал мысль товарища Пчел.

— Вот мы и подумали, что видно, когда с мамкой-то был, то под охоту ни разу не попадал. Самок-то с молодняком егеря обычно с пути отгоняють, что б, значит, росли себе дальше спокойно, а простых охотников в королевском лесу и не бывает. Вот он и вырос такой непугливый. Мы то, конечно, не егеря, но как псари рядом постоянно находимся и кое о чем тоже понятие имеем, — с достоинством, гордо, закончил свою речь первый псарь, а второй уже традиционно поддержал его угуканьем.

Рой присмотрелся к собакам.

Пара борзых — Искра и Плам, те, что были подарком от зятя, действительно изводились нервозностью: нервно переступали, поскуливали и потявкивали, натягивали повод, настороженно, с ожиданием, заглядываясь на дальние кусты. Третья борзая, кобель по кличке Туман — любимец Роя уже, наверное, зим семь как, вел себя немного спокойнее, и скорее с больим интересом заглядывал в глаза самому принцу, чем интересовался возможной добычей. Но, с другой стороны, он и старше был огненной парочки, и, соответственно, лучше знал, что все зависит от желания хозяина, а не их — собачьего.

А вот аланы, собаки настолько более агрессивные и опасные, чем борзые, что их пасти до самого момента нападения было принято держать стянутыми кожаными ремнями, почему-то не выглядели настороженными совсем. Они при виде него в ожидании близкого действия, конечно, тоже закрутили тяжелыми головами и заискивающе завиляли жесткими, как палки, хвостами. Но вот заезжая на поляну, Рой успел заметить, что они только при его приближении поднялись с земли, где до этого возлежали совершенно спокойно. Но, опять же… Гор и Гроз были уже не так юны, как парочка рыжих борзых, и четко знали, что как бы близка не была добыча, но они подойдут к ней только вторыми, так что рваться попусту и злить хозяина не следует, а то и кнутом вдоль хребтины можно выхватить.

— Так надо срочно посылать Курку к Главному ловчему! Там столько народа изнывает в ожидании хорошей охоты, а вы тут стоите и молчите! Быстро дуй к графу! — прикрикнул принц на паренька, который так все время и простоял рядом.

Тот, вместо того, чтоб тут же подхватиться и поспешить, почему-то после слов Роя с места не тронулся, а поглядел на Пчела. И только когда тот сказал:

— Беги, ты знаешь, что надо делать, — кинулся обратно по той тропе, по которой привел сюда принца.

Ройджен этот акт странного повиновения не ему, а вроде как простому псарю, конечно, заметил. Вот только внимания уже особого не обратил. Он уже мысленно несся по лесу, настигая в мечтах молодого оленя.

Время шло, но никто так и не стремился присоединиться к нему и начать гон.

— Где все?! — возмущенно воскликнул он, когда понял, что времени с ухода Курки прошло уже не так и мало.

— Ваш светлость, дык мальчишка пока господина графа найдет, пока тот народ оповестит, пока лошадей подведут, собак, опять же. Так что, думается, еще подождать придется, — ответствовал на это Пчел. — А может, мы начнем гон, а остальные нас нагонют? Олешек-то совсем молодой, чей не медведь, ваших собачек вполне хватит.

Идея была завлекательной… очень даже. Но нестись сломя голову сквозь лес в сопровождение всего двух псарей… даже не егерей и не загонщиков, он был… вроде пока не готов.

Время шло, собаки нервничали, а никого так и не появилось. Вскоре заволновались и Туман с аланами. Откуда-то издалека, видимо с той поляны, где держали остальных собак, тоже стали раздаваться нетерпеливое повизгивание и поскуливание. Потом послышались и окрики псарей, пытавшихся, наверное, привести разволновавшихся псов к порядку. Так что в голову стали заползать мысли, что от такого шума олешек может и уйти. Нервы, взвинченные долгим ожиданием, дрожали, как натянутая тетива, готовая спустить стрелу в любой момент.

И вот, когда со стороны овражка раздались приглушенные мягкой землей и опавшей листвой звуки копыт нескольких лошадей, фырканье собак, а следом и человеческие голоса, Рой не выдержал:

— Я пошел, а вы следом, — бросил он через плечо мужичкам, натягивая повод и пригибаясь к холке забившего копытом Грифа. — Спускай Пчел борзых! Ату, мои хорошие! Ату! Вперед! — и уже не глядя, следуют ли псари с аланами следом, принц устремился за рванувшими в заросли кустов гончими.

Глава 2

Глава 2.

Вот так они и оказались здесь — в этом старом эльфийском доме, который теперь и замком-то назвать было нельзя — ведь ни донжона, ни защитных стен с башнями, ни даже мало-мальски достойных звания «господских» покоев этот дом тыщи три зимы как, уже не имел. А чтоб довести его до ума, то бишь, до хоть какого-то пригодного к проживанию состояния, пришлось еще ого-го сколько потрудиться!

Хотя… трудиться пришлось, конечно, Корру, да еще супругам Клёне с Керном, и Лилейке… да и почти всему взрослому населению деревни, вкупе с теми слугами, что приехали с ними из Вэйэ-Силя. А вот Лиссе в тот год довелось пожить незабываемой и, что уж греха таить, совершенно неподобающей графской наследнице жизнью.

За неимением пригодных для жилья помещений в замке, поселились они все, приезжие то есть, в деревне. Их с Корром, как господ, взял к себе на постой сам староста. Так оно и понятно, у него и дом побольше, и хозяйство побогаче, и стол, соответственно, поприемлемей на господский вкус, чем у остальных. Взгромоздив на себя эдакую честь, дин Фазн трех дочерей на лето отправил к сестре погостевать, а двух сыновей, что еще жили при родителях, а не своим хозяйством, переселил на сенник. Ну, а освободившиеся комнатки отдал в полное распоряжение юной госпоже и ее опекуну.

Впрочем, Корр-то в доме у старосты и не появлялся почти совсем — мотался между столицей и замком, следя за ремонтными работами, закупая строительные материалы, а потом и мебель. И Лилейка с диной Водяной, которым как бы тоже предписывалось за девочкой приглядывать, все дни в Силвале пропадали, спеша привести его в надлежащий вид. Руководили деревенскими женщинами — где что помыть, что вычистить или прополоть надобно. А бабка Росяна, старенькая уж совсем, после дороги-то, натрясясь в карете, сама немного прихворнула по началу, а как в себя-то пришла, так уж и следить не за кем не пришлось — Лисса давно компанией обзавелась и дел разных интересных себе понаходила. Так графская наследница на все лето и оказалась практически предоставленной самой себе.

Первым приятелем ее, как ни странно, стал Вербен. Да, тот самый парнишка, что в самый первый день провожал их с Корром до замка. Кстати, он оказался действительно Вербеном, как бы и не хотелось ему зваться другим, более мужественным или хотя бы нейтральным именем.

А получил он свое ненавистное имечко так: мать его, родив восьмерых сыновей, и будучи на сносях девятым ребенком, вся извелась, что у нее, горемычной, все парни да парни родятся, а ей ведь так доченьку хочется! И придумала она себе, что если все время, пока в тягости будет, станет нерожденного еще младенца женским именем называть, то тогда у нее долгожданная девочка и появится. Так и пошло: «-Вербенка, лапушка моя!», — ласково поглаживая округляющийся живот по несколько раз в день, говорила женщина, томясь в ожидании долгожданной доченьки; «— Вербеночка, ох, деточка моя ненаглядная, что ж это деется-то!», — это когда поясницу нещадно прихватывало и сил не было разогнуться; «— Спи Вербенушка, красавица-доченька моя», — когда младенчик ночью сильно пяточкой под ребро бил. Так что, ко времени родов все уж и привыкли — и муж-отец, и сыновья-братья, и даже соседи и родственники, что новорожденного в их семье Вербеной зовут. Ну, и вот… родился он — Вербен… значит.

Эту немудреную историю знал в деревне каждый и как-то так, почти привычно для всех, многие над мальчишкой посмеивались. Оно, может, и привычно… и для всех… и даже не со зла, но для самого-то парня — ой, как обидно!

Но, возможно, именно поэтому, что жить он был научен и среди насмешек, мальчик оказался более свободен в общении — меньше задумывался, что о нем скажут, да подумают. Так что и тогда, когда они только въехали в деревню всем своим разномастным кортежем, и он единственный из всей деревенской ребятни не побоялся проводить господ до замка, так и теперь, когда они вынуждены были на время поселиться в деревне, именно Вербен особенно не терялся рядом с ними.

А те — остальные, да как тогда, когда в первый раз девочку-госпожу увидели — рты пораскрывали и замерли в отдалении, так и сейчас, когда ей пришлось с ними бок о бок жить — сторонились боязливо, но шушукались не скрываясь.

Так что, на следующий день, когда Лисса поднялась утром с постели и Корра нигде в доме и его окрестностях не обнаружила, а на вопрос к дину Фазну о своем опекуне получила ответ, что: «— Дык, господин еще с зарей мужиков загнал дорогу к замку чистить, а сам в город подался», она и столкнулась с Вербеном.

Ну, ни то что бы столкнулась… парень сам, понятное дело, во дворе дома старосты оказаться никак не мог. Но те двое мальчишек, которые там находились, на все вопросы Лиссы, кроме стеснительных «пык» да «мык», ничего вразумительного ответить не могли. И пришлось ей идти по деревни и выглядывать в других дворах кого поразговорчивей.

Впрочем, на ее счастье далеко ей идти не пришлось — уже, считай, за следующим забором возле колодца она разглядела знакомого темноволосого вихрастого пацана, что накануне провожал их к замку. Тот ее надежды, что найдется все-таки кто-то более разговорчивый, чем чрезмерно впечатлительные сыновья дина Фазна, оправдал — обратился к ней сам, когда перелив воду из одного ведра в другое и развернувшись, увидел ее.

— Чё госпожа хотела? — не очень вежливо спросил он девочку, но поклон все же изобразил.

— Проводи меня в замок! — как-то само собой получилось не просьбу высказать, а приказ отдать, и даже подбородок вздернулся надменно — ну, не привыкла графская наследница, что бы с ней так разговаривали.

— Я матери помогаю, — как-то укоризненно, как малому ребенку объясняют, ответил ей Вербен. — Она у меня, чей не молодка уже — без моей помощи не обойдется.

В общем-то, Лисса понимала, что если и дальше будет разговаривать в категорически-приказном тоне, то парень никуда не денется — оставит свои ведра и поведет ее туда, куда она скажет. Но что-то задело ее в словах Вербена. Возможно, подразумевающаяся под описанием его действий забота о матери или то, что своим тоном он дал понять, что ей — девочке из графской семьи, такое понимание, как эта самая забота, недоступно в принципе…

Лиссе стало обидно и… тоскливо от его слов. Бабкины капельки, которыми ее пичкали до вчерашнего дня, постепенно развеивались в своем действии. Вспомнилось вдруг, что с похорон отца прошло всего-то ничего, а матери у нее… и не было считай, да и Корр, который в ее восприятии был эдакой ниточкой привязывающей к ней прошлое, и до сегодняшнего утра неотлучно находящийся рядом, куда-то делся. И такое тянущее чувство одиночества на нее накатило, что захотелось, что бы хоть кто-то отнесся к ней по-доброму, пусть даже с такой вот покровительственной заботой, но чтоб именно к ней… чтоб был человек рядом, который сделает для нее что-то не по приказу, а просто по просьбе — из душевного расположения.

И пришло откуда-то понимание, что если хочешь от человека чего-то получить, то… как бы… надо и ему что-то дать. А в конкретном случае — хорошее доброжелательное отношение.

— А когда закончишь, отведешь? — уже без гонора спросила она.

— Отведу, — тоже без претензии и упрека в голосе просто ответил парень. — Проходите госпожа, на солнышке вот посидите пока, а я вам сейчас молока и пирогов вынесу.

Во дворе, правда, Лисса одна не осталась, и пройти в дом подождать — тоже отказалась, а вышла туда, откуда весь большой огород был как на ладони. И усевшись прямо на траву, постелив под попу все равно ненужный на таком солнце камзол, принялась наворачивать сладкие пироги с малиновым вареньем и разглядывать открывшуюся ей картину.

В общем-то, то, что она наблюдала, никакого сокровенного смысла, редкости происходящего, или хотя бы какого-то мало-мальски достойного интереса ни для кого не представляло. Ни для кого — конечно, но не для графской дочери! Вот скажите на милость, когда бы и где она могла наблюдать, как простая селянка огород поливает? Как минута за минутой — более часа, не останавливаясь и не отвлекаясь, маленькими шажками продвигается женщина вдоль грядок и понемногу плескает воды из ведра под какие-то мелкие кустики. Как сын ее, раз за разом бежит вдоль этих самых грядок поднося ей полные ведра, а потом спешит обратно к колодцу с пустыми… а тем временем солнце неумолимо поднимается все выше, припекая голову все сильнее…

В какой-то момент Лисса не выдержала и, не задумываясь насколько смешной вид будет иметь, достала из кармана носовой платок и накинула на голову. И совсем уж машинально… прилегла, когда разморенное жарой на самом солнцепеке и непривычное к столь раннему подъему тело запросило примостить его в более расслабленную позу.

Проснулась она от того, что рядом с ней кто-то потихоньку разговаривал:

— Вот ведь беда-то! — тихо, придушенно как-то, воскликнул женский грудной голос. — Что ж теперь будет-то, скажут ведь, что это мы не уберегли госпожу! Вон как раскраснелась — это ж от солнца, а у нее вишь какие щечки-то нежные. Это тебе не наши девки, к полю привычные, у них-то давно уж мордахи пообветрились! — все продолжал журчать над ней тихий причитающий голос.

А Лисса лежала и глаз не открывала — интересно же, что еще о ней скажут.

— Да ладно, мамань! Я господина опекуна ейного видел — нормальный вроде дядька. Да и щеки у нее совсем не обгорели, а просто от жары такие красные. Платок вон додумалась же на голову накинуть, — это уже другой голос — знакомый, пацанячий.

Лисса поняв, что больше обсуждений не будет, сподобилась глазки-то открыть, а потом и сесть решилась. Возле нее склонились Вербен и его мать — полноватая женщина с миловидным лицом, возрастом, примерно, как дина Клена — то есть, хорошо зим за сорок.

— Что, разморило вас на солнышке-то, госпожа? Пойдемте-ка в дом, я водице солью холодной — умоетесь. Вам и полегчает, — жалостливо сказала женщина, устало поднимаясь с коленей.

В общем, к замку они отправились только после того, как умылись, еще раз поели и вдоволь напились чего-то вкусного такого, прохладного и ягодного, чего Лисса никогда и не пила до этого. Вербен, пожав плечами, пренебрежительно назвал питье это — болтанкой, объяснив, что это простое варенье водой разведенное. Ну, и пусть, а Лиссе все равно понравилось!

К замку шли они той же тропой, что и накануне. Дорогу, которую еще вчера пытались расчистить, да так и бросили, поняв, что все равно за один день не осилят, сегодня взялись прорубать как положено и начали от воротной башни. Так что в том месте, где они сейчас шли, было безлюдно и тихо, только и слышались где-то с большого отдаления удары топора и мужские окрики.

Поняв, что мальчик первым с ней заговаривать не станет, а идти в молчании было скучно, Лисса начала разговор сама:

— А вы, наверное, зря огород-то поливали. Бабушка Росяна, это знахарка, что с нами приехала, сказала, что у нее кости крутит, а значит, сегодня-завтра дожди пойдут.

— Так мы это тоже знаем. Почти все старики погоду-то чуют. Но вчера еще ваш опекун сказал старосте, что раз такое дело, то он из города обязательно мага привезет, чтоб… это… дождик попридержать. Ему надо, чтоб дорогу расчистили, а то не одна подвода к замку не подойдет. А там уж как дело пойдет — неизвестно. Так что пока без дождей мы будем.

Так, суть да дело и разговор у них завязался. О чем? Да о том, чем в деревне живут, что на полях сажают. Что шерсть овечью только у них тут в какой-то особо редкий красный цвет красят. Что огромный Спасский лес, в котором замок стоит и к которому селенье прилегает, только с этого краю графам Силванским принадлежит, а все остальное королю. И, соответственно, по грибы, по ягоды надо знать, где ходить можно.

Вроде эти темы и не должны были бы так заинтересовать девочку десяти зим от роду и воспитанную графской наследницей. Но, толи парнишка так интересно рассказывал, толи осознание того, что все здесь ее госпожой зовут и хозяйкой считают, или, скорее всего, и то, и другое вместе, сделало свое дело — слушала Лисса рассказы мальчика с немалым интересом.

Так и до замка дошли. Но когда из-за холма с развалинами показалось трехэтажное целое строение… Лиссе расхотелось к нему подходить — уж больно суматошным и колготным выглядел народ окружающий его. Люди суетились и носились вокруг здания, в него и из него, и даже с помощью приставных лестниц, по нему лазили, напоминая растревоженных муравьев на муравейнике. Так что, заведомо зная, что Корра сейчас там нет, девочка решила и вовсе туда не идти.