Путь ко Христу

Дверь открылась, и в каморку втиснулись двое накачанных, с наглыми рожами и бритыми затылками. Один из них пнул ногой лежащего Кузьму и заорал:

– Ну-ка, выметайся отсюда, козел, да по-быстрому!

– Да что вы, ребята, меня милиция сюда определила, – запротестовал Кузьма.

– Ах, милиция!

Его били долго и со знанием дела. Затем вытащили из каморки и положили под стенку. Через час Кузьма очнулся, сел и ощупал голову и разбитый нос. Встав, он, пошатываясь, опять пошел по улицам. Его мучили голод и жажда. Он подобрал пустую консервную банку и вычистил пальцем масло и рыбные крохи. Почерпнул этой банкой из реки и вдоволь напился, хотя вода отдавала керосином. В каком-то дворе, покопавшись в помойке, он вытащил полбуханки заплесневевшего хлеба и кусок скользкой от слизи колбасы. Хлеб он поскреб о камень, а колбасу помыл в реке. Пообедав чем Бог послал, Кузьма вышел за пределы города и пошел по Киевскому шоссе.

Через несколько дней он добрался до Гатчины. В Гатчине ночевал он в заброшенном сарае, где ночью его укусила за палец крыса и ужасно одолевали блохи. Он шел по дорогам на юг, побираясь по пути, везде протягивая к людям свою шершавую руку. И худо-бедно, но ему подавали: из деревенских домов больше хлебом, на городских улицах даже денежку… И однажды он за день нащелкал столько, что хватило даже на бутылку пшеничной сорокаградусной, которую он осушил на ночлеге в лесу. Однажды его приютили в монастыре преподобного Саввы Крыпецкого – монастыре бедном, но страннолюбивом. Отец кашевар наложил ему полную миску перловой каши, дал большой ломоть хлеба и кружку крепкого чая. Кузьма ел жадно, напираясь крутой кашей впрок, взахлеб пил чай и по-собачьи благодарно смотрел на отца кашевара.

Тот жалел его и говорил: «Ты, Кузьма, не забывай, что все же ты человек и носишь образ Божий, покайся и не греши. Неси свой крест терпеливо и безропотно, раз уж тебе выпала такая доля. На все воля Божия. Тяжек твой грех. Убил ты человека, аки Каин окаянный, вот и носи свой крест в покаянии и смирении. Прибейся к какому-нибудь делу, трудись, молись, и, может быть, Бог отпустит твой смертный грех. Сходи-ка к нашему игумену отцу Варахиилу, вдруг он оставит тебя здесь». Отец Варахиил, с большой апостольской бородой и добрыми синими глазами, пожалел Кузьму и дал ему червонец, но в приеме отказал, сказав, что у них уже своих бомжей под завязку. Выйдя из Крыпецкого монастыря, Кузьма дальше шел на юг, раздумывая о словах отца кашевара: кайся и неси крест свой! Трехдневное пребывание в монастыре как-то благотворно подействовало на него, и он даже перестал тайно ловить и скручивать шеи деревенским курам и снимать с веревок сохнущее белье.

Однажды, остановившись на ночлег в одной деревне, он взял лежащий на дворе топор, в лесу срубил молодой дубок толщиной в руку и соорудил из него большой крест от подбородка до чресел. На заброшенной колхозной МТС он нашел круглую скобу с кольцами на концах, раскалив толстый гвоздь, прожег в верхней части креста сквозную дырку, продел туда проволоку и привязал ко кресту железную скобу, окрутив ее тряпичной лентой. Выпросив у старухи-хозяйки ржавый амбарный замок, перекрестился и одел себе ошейник со крестом. Старуха продела в кольца скобы замок и ключом на два поворота замкнула его. Выходя на дорогу, Кузьма бросил ключ в деревенский пруд. И, по слову отца кашевара из Крыпецкого монастыря, отныне стал крестоносителем, удивляя народ и возбуждая в их сердцах жалость и сострадание. Он ходил с этим во всю грудь и живот деревянным крестом по городам и весям, повсюду рассказывая, что это покаянный крест за Каинов грех, который он совершил по пьяной лавочке по молодости, по глупости, и теперь этот крест он не снимет никогда и ляжет вместе с ним в могилу.

Принимали его хорошо даже в городах. Настоятели после окончания богослужения, во время которого Кузьма, стоящий всегда сзади всех, басом подпевал церковному хору, приглашали его к трапезе и кормили до отвала, да еще на прощание совали в руку небольшую толику денег. Но особенно и даже с почетом принимали его в деревнях. Бабы жалели и плакали, слушая его горемычный рассказ. Кормили его хорошо. Кузьма по привычке, когда кормят на халяву, ел жадно и много. И бабы, жалостливо качая головами, подкладывали ему на тарелку еще и еще, пока он, одуревший от еды, не валился на лавку и не начинал храпеть во всю мочь. Бабы подходили к нему на цыпочках, целовали крест и грязную руку святого странника-страдальца. Были даже случаи исцеления, особенно от беснования. От такой кормежки щеки у Кузьмы округлились, изрядно вырос живот, покаянный крест принял полугоризонтальное положение и торчал вперед как пулемет.

Однажды в одном украинском селе его приняла одинокая вдова. Она приложилась ко кресту, плакала и просила Кузьму помолиться за умершего хозяина. На стол была выставлена уйма всякой снеди. Тут были и галушки, и вареники, и паляница, вареная свинина и большая бутыль с самогоном-первачом. Кузьма наелся как барабан, опрокинул стакан первача и завалился спать, предварительно не забыв помолиться. Кровать, предоставленная вдовою, была богато уснащена перинами, подушками и пружинным матрасом, блохи и клопы изгнаны, и Кузьма сразу уснул, оглашая весь дом лошадиным храпом. Ночью пришла вдова и разбудила его. Кузьма сел на кровати, спустил на пол обросшие шерстью ноги, протер кулаком глаза и, сообразив, в чем дело, разгневался до невозможности. Он кричал так, что, наверное, было слышно на улице:

– Ах ты блудня! Куда ты притащилась?! Ты что, слепая? Не видишь разве, что я за грехи свои распят на кресте! Ты что, хочешь, чтобы нас разразил Господь и черти утащили меня и тебя вместе со крестом в преисподню?!

– Да шо ты, Кузьма, я ж тильки так… хотила тоби перину поправить.

– Вот прокляну твой дом, тогда будешь знать, как поправлять перину у Божьего странника.

– Ой, лышенько, нэ проклинай, голубчику. Я тоби богато грошив дам, та всякой ижи для дорози.

– Ну, ладно, денег мне твоих не надо. От них только грех, да и убьют еще за них на дороге. А вот завтра иди в церковь и покайся батюшке, что бес тебя надоумил соблазнить Божиего странника, с покаянным крестом ходящего. Да пусть на тебя какую покрепче епитимию наложит.

– Прости, ради Бога, Кузьма. Это я вид тоски и одиночества. Детей у менэ нема, а в народе кажуть, ню вид Божиих странников святи диточки нарождаются.

– Брысь отсюда, дьяволица! Я сейчас возьму свой посох и покажу тебе святые ребеночки.

Утром рано Кузьма ушел из хаты, где ему было такое великое искушение, и был рад и благодарил Господа, что удержался и не согрешил.

Однажды ночь застала его на дороге. До следующего села было еще далеко, и он решил заночевать в ближайшей роще, где росли дубки, ракиты и тополя. Войдя в рощу, он увидел в отдалении горящий костер, пошел на огонек и, подойдя, увидел трех бродяг, сидящих у костра. Они были изрядно пьяны и о чем-то злобно спорили. Увидев Кузьму, они замолкли и хмуро уставились на него.

– Мир вам, люди добрые, – сказал Кузьма.

– Садись, садись, погрейся с нами, – сказал один из них, – У тебя водка есть?

– Нет.

– А табак?

– И табака нет.

– А деньги?

– Тоже нет.

– Пустой, значит, ты мужик.

– Крест зачем такой прицепил?

– А грешник я и ношу его для искупления грехов и другим в назидание.

– А ну-ка, Петро, ошмонай грешника, может, что и найдем.

– Не трогай меня, человече, Бог даже Каина запретил всем обижать, а я тоже вроде Каина.

– Сивый, да у него ничего нет. Вот кусок хлеба да книжка какая-то церковная.

– Кидай ее в костер, – приказал мрачный бродяга.

– Бог вас побьет, нечестивцы, – сказал Кузьма.

– Ах, ты нам еще угрожаешь! Хватай его, хлопцы, раздевай догола и привязывай к дереву, – приказал бородач.

– Толян, сымай крест и в костер.

– Да крест не сымается, Сивый, разве только башку ему отрезать.

– Ну-ка, я посмотрю. Да он у него на замке.

– Пока привязывайте, а я пойду лозы наломаю. Постегаем, поучим его, чтобы он знал, как шататься по ночам с таким крестом.

Кузьму привязали к дереву. Пламя костра освещало обнаженного страдальца, обмотанного веревкой с торчащим крестом.

Бородач, шатаясь, подошел к нему с целым пучком сломанной лозы.

– Ну, дядя, молись! Сейчас стегать тебя буду.

– Господи, прости им, не ведают, что творят, – взмолился Кузьма.

Утром, весь в багровых полосах от экзекуции, он обвис на веревках, все еще привязанный к стволу. А бродяг и след простыл. Днем сильно припекало солнце, и он кричал, призывая на помощь, но никого не было. Он поднимал глаза к небу, но и оно молчало. На следующее утро к нему вышло стадо коров. Одна корова подошла к нему и, жуя жвачку и пуская нити густой слюны, меланхолично уставилась на него. Кузьма, очнувшись от забытья, посмотрел на корову и, едва ворочая пересохшим языком, сказал ей: «Коровушка, матушка, видишь, я помираю, позови кого-нибудь».

Из рощи на поляну вышел старый пастух, волоча по траве длинный кнут. Внезапно он увидел Кузьму и остолбенел.

– Свят, свят, свят. 3 нами хрестная сила! Ты чоловик чи хто?

Кузьма не мог говорить и что-то шептал. Пастух потихоньку подошел к нему, тщательно разглядывая.

– Видный, бидный чоловиче, як же тэбэ змордувалы.

Он разрезал веревки и опустил Кузьму на траву.

– Воды, воды, – прохрипел Кузьма.

Пастух отвязал баклажку и напоил страдальца. Хотел снять с него крест, но понял, что это невозможно. Он накрыл его своим ватником и сказал: «Ты, добрий чоловик, мало почекай здесь. Зараз приду с конем, та якись одяг принэсу».

Целую неделю приходил в себя Кузьма в доме добросердечного пастуха. Уходя, он благословил его дом. На нем была грубая рубаха и штаны, на боку холщовая торба с хлебом. Шел он босой и отныне стал так ходить всегда.

В начале восьмидесятых годов я встретил Кузьму в Симферопольском кафедральном соборе. Он стоял среди прихожан – лохматый, с большой бородой, в холщовой рубахе и таких же штанах, из-под которых виднелись босые заскорузлые ступни. Он стоял и самозабвенно подпевал басом церковному хору. Крест был в таком же полугоризонтальном положении – почерневший и засаленный от супов и жирных подливок, однако очень чтимый народом. Между лопаток Кузьмы висел ржавый амбарный замок, закрытый на веки вечные. После службы он сидел в церковном дворе на скамейке и блаженно улыбался. Женщины подходили к нему и благоговейно прикладывались ко кресту и совали ему в руку рублевки, которые он сразу раздавал нищим. Дети не боялись его и, подойдя, охотно щупали крест и дергали Кузьму за бороду. Он не бранил их и только кротко улыбался. Я с ним заговорил, и он, не чинясь, охотно отвечал. Из церковного дома вышел псаломщик и скричал Кузьму, чтобы шел на обеденную трапезу. Кузьма встал, перекрестился и вынул из холщовой торбы деревянную крестовую ложку с монастырской надписью: «На трапезе благословенной кушать братии почтенной», и направился к дому.

Я потом много о нем слышал от разных батюшек, которые запомнили посетившего их храмы Кузьму. Его видели и в Тбилиси, и в Вильнюсе, и в Костроме, и в Нижнем Новгороде, и на Урале, и в Сибири. Вот такой странный русский человек Кузьма-крестоноситель. Наверно, и сейчас где-то ходит по городкам и деревням и, войдя в каждый дом, привычно кричит хозяевам: «Покайтесь, люди добрые, ибо приблизилось Царствие Небесное!»

Адский страх

Страхи бывают разные. Инфернальный страх является тяжелым страхом, от которого прыгают в лестничный пролет, лезут в петлю, бросаются под колеса поезда, но это уже в финале, а вначале мертвецки напиваются, т. е. испивают мертвую чашу, чтобы полностью отключиться от этого света и погрузиться в черную воронку бессознательного. И этот страх загоняет человека, без видимых причин, в инфернум – лютую преисподнюю. Короче говоря, адский страх – бесовское наваждение. Обычно страх возникает внезапно и нарастает крещендо, как смерч, охватывает душу человека, проникая до сокровенных глубин, и человек, теряя разум и ориентацию, не знает, куда спрятаться, куда бежать и как избыть этот ужас.

Матушка Русь богата этим страхом, который затаился на пыльных чердаках, на пустынных унылых болотах, на кладбищах, в больничных палатах, в подвалах заброшенных домов и серых городах-призраках, где извечно происходила массовая гибель людей. Но особенно любит обитать адский страх в темных, неправедных душах, много и упорно грешивших. Зло, поглощающее мир, не обходит стороной и Русь, которая уже в XVII веке стала иной, а потом с нарастающей скоростью устремилась к коммунизму, но пришла к алкоголизму.

Жило да было в нашем мегаполисе одно тело. Оно было еще молодо, мужеского пола, весьма многоплотно и зело волосато и шерстнато. Где-то в недрах этого тела была погребена едва живая, взращенная на советском соусе душа. Это тело было учено и понимало толк в искусстве и живописи. Жило оно весело и беззаботно, приятели-собутыльники не переводились, и свободное время в жратве и пьянке они проводили блистательно. И вот однажды это тело, которое было здоровенным 27-летним мужиком по имени Клим, сдало.

После очередной пьянки, протрезвившись, он почуял такую тоску, что хоть вешайся. Вставши, он пошел на кухню прополоскать горло и рот и сварить что ли кофе. Когда он входил в большую по старым петербургским меркам кухню, какая-то тень внезапно мелькнула и скрылась за шкафом. Он посмотрел за шкаф и, кроме серой пыльной паутины, ничего там не увидел. Он взял веник и пошевелил за шкафом. Оттуда поднялись многолетние клубы пыли, и он, вдохнув ее, сильно раскашлялся. «Какая противная старая пыль, наверно, с блокадных времен никто там не чистил», – подумал он. А тоска не проходила и все сильнее давила грудь. И вот тут, внезапно, на него накатил такой ужас, что он похолодел и ослаб. «Что это со мною? – пронеслось у него в мозгу, – Ой, помираю». Он опустился на пол и его стал колотить озноб, дрожала челюсть и лязгали зубы. Со стоном, мыча и издавая хриплые вопли, он пополз в комнату в поисках убежища, но убежища не находилось, все сильнее сдавливало грудь и перехватывало дыхание. В животном ужасе он заполз под тахту и уперся лбом в деревянную ножку, вонявшую лаком и пылью. Как рыба, вытащенная из воды на берег, бился он в судорогах под тахтой, которая над ним дрожала и прыгала как живая. Не зная что делать, он впился крепкими медвежьими зубами в деревянную ножку и стал ее грызть. Слышался хруст дерева, и он поминутно выплевывал мелкие щепки. Это его немного успокоило. Он вылез из-под тахты и посмотрел на себя в зеркало, которое отразило безумно перекошенное лицо с расширенными зрачками и окровавленным ртом. Несколько часов после этого он не мог прийти в себя, сотрясаемый дрожью и с помутненным разумом.

Утром он уходил на работу и в повседневной суете своих рутинных занятий как будто забывал о том страшном вечернем накате. Но, по мере приближения очередного вечера, растущее беспокойство начинало томить душу, и, чтобы забыть и заглушить это томление, он по дороге заходил в рюмочную и морщась заглатывал стакан водки. Но как только настенные часы били семь раз, страх опять накатывал холодной мерзкой волной, и он, как затравленный зверь, метался по квартире и в конце концов опять залезал под тахту, дрожал и грыз деревянную ножку. И так повторялось каждый вечер. Однажды, не выдержав, он побежал спасаться к соседу. Сосед – старый тучный пенсионер дядя Вася, открыв дверь и мрачно посмотрев на него, сказал: «Пить надо меньше» – и захлопнул дверь.

Порой он чувствовал, что вот-вот умрет, и тогда кое-как одетый бежал в больницу, которая была напротив его дома и дрожа сидел в темном холодном вестибюле в надежде, что если уж совсем будет плохо, то его здесь спасут. Изредка мимо проходили в белых халатах. Он жадно смотрел на них, и ему становилось легче. Но дома он явственно ощущал присутствие какой-то темной злой силы, которая с нетерпением поджидала его. Он уже начал изнемогать и перестал ходить на службу, мыться, читать и поднимать телефонную трубку. Томясь в тяжелом оцепенении, он сидел на диване и ждал наступления вечера.

К вечеру он решил основательно приготовиться для защиты. Снял со стены охотничье ружье и набил патроны волчьей картечью. Опять сел на диван, положив ружье на колени. И вот наступил вечер, часы натужно и глухо пробили семь. Он схватил ружье, держа его наперевес, стал медленно прокрадываться на кухню. И опять за углом промелькнула тень, и он успел в нее выстрелить с обоих стволов. После грохота выстрелов, из расходящегося порохового дыма кто-то махал ему черной тощей рукой и отвратительно визгливо смеялся. Он отступил к дивану, переломил стволы, вложил еще два патрона. В двери квартиры ломился и кричал пенсионер дядя Вася, но Клим ничего не слышал, ужас вновь захлестывал его волнами. Он откинул голову назад и засунул ружейные стволы себе в рот. Снял правый ботинок, большим пальцем стопы стал нащупывать холодную сталь спускового крючка. На миг он представил, как выстрелом разнесет ему череп, разбросав мозги и кровь по стене.

– Фу, какая гадость! – сказал он, откинув ружье. – Нет, ты меня не возьмешь! – закричал он и выбежал на улицу.

Понурив голову, поплелся он к психиатру. Психиатр – вертлявый и смешливый еврей, которой делил весь мир на психиатров и сумасшедших, уложил Клима на холодную клеенчатую кушетку, сам сел в кресло в головах и повел беседу по Фрейду, сбиваясь все на сексуальную неудовлетворенность клиента в раннем детстве. Он придавал большое значение несбывшейся половой связи Клима с какой-то чернушкой из детского садика, толковал о каких-то каловых палочках и завирался еще о чем-то. К тому же от него пахло фаршированной щукой и чесноком. Он довел Клима до позывов к рвоте, и тот, вскочив с кушетки, поднял ее и положил на поклонника Фрейда, с удовлетворением услышав пронзительный заячий визг лекаря.

Хлопнув дверью, он вышел на улицу и завалился в кабак, где напился до умопомрачения. Не помня как, добрался до своего дома и свалился поперек каменной лестницы, погрузившись в мертвецкий сон. В это время одна молодая одинокая и эмансипированная особа, по имени Сонька, возвращалась с концерта, где давали сочинения модного композитора Шнитке. Наслушавшись в лихой аранжировке кошачьих воплей, скрипа старых дверей и урчания унитазных водопадов, она пребывала в крайне раздражительном состоянии, вдобавок было жалко зря потраченных денег. Она была худощавой миниатюрной дамочкой, но с крепким самостоятельным характером, как говорится: «Маленькая птичка, но коготок востер». На лестнице в парадной пахло мочой и было довольно темно – обычная закономерность ленинградских парадных, где электрические лампочки постоянно крали алкоголики и бомжи. Поднимаясь на ощупь по лестнице и размышляя о Шнитке, она натолкнулась на что-то большое и мягкое, лежащее поперек в явной атмосфере винных паров.

– Вот, еще какой-то боров разлегся здесь, пройти невозможно! – завизжала Сонька и пнула его ногой в мягкий бок.

– Прошу меня не тревожить и не будить. Я очень хочу спать… – жалобным голосом проговорило лежащее тело.

– Вот еще новость, нашел себе бесплатный отель. Вставай сейчас же, негодный мужичишка! – негодовала Сонька и еще раз пнула его ногой.

– Не надо меня пинать ногой. Во-первых, больно, во-вторых, я кандидат искусствоведения, а не какая-то там шалупень. К тому же я добрый и большой, и все меня бить остерегаются.

– Вот тебе еще! – сказала, пнув его, Сонька.

– Ой, ой, мадам, вы угодили в очень чувствительное место.

– Буду пинать туда же, пока не встанешь и не пропустишь меня домой.

– Встаю, встаю, прошу прощения. Помогите мне. Ой, какая вы маленькая, как птичка. Это я напился от страха. Я болен страхом и сегодня хотел застрелиться из ружья.

– Ах ты, негодный мальчишка, держись за перила. Вот и моя дверь. Застрелиться из ружья? Это уже серьезно. И похороны нынче дороги, да и гроб тебе нужен – нестандартную колоду. Ну что, встал? Проходи, проходи, потерянный ты человек. Вот садись сюда. Я сейчас сварю тебе крепкий кофе. А пока выпей средство для протрезвления.

– Ой, какая гадость!

– Смотри не вздумай блевать, а то побью тебя веником. А вот и кофе, пей и рассказывай, что с тобой приключилось. Да, а звать-то как тебя?

– Клим.

– А меня зови Сонька.

– А вот, Сонечка, жил я до двадцати семи лет.

– Не Сонечка, а Сонька!

– Так вот, дожил я до этих лет и погибаю от страха. Просто ужас какой-то. Как вечер, так он и приходит. Веришь?! Забираюсь под тахту и дрожу там. Четыре деревянные ножки изгрыз, теперь хоть тахту выбрасывай. Черт-те что делается со мной!

– Клим, пожалуйста, больше не поминай нечистого, да еще на ночь. Поэтому и заливаешься водкой?

– Заливаюсь.

– Помогает?

– Еще хуже становится.

– А у психиатра был?

– Был. Говорит, что это у меня от детской сексуальной неудовлетворенности. Прет бессознательное из глубин памяти.

– Фу, какой дурак твой психиатр.

– Конечно. Он сам чокнутый, к тому же рыбой воняет. Я его фрейдовской кушеткой придавил.

– Клим, ты веришь в Бога?

– Как-то не задумывался над этим вопросом. Пожалуй что нет.

– Ага, вот, как говорят немцы: альзо, хир во хунд беграбен. Вот здесь и зарыта собака.

– Какая еще там собака?

– Наверное, это и есть причина твоего страха. Вот тебе матрас, я запру тебя в кухне. А завтра поведу тебя решать эту проблему.

– Куда, в синагогу?

– Нет, на монастырское подворье. Смотри не шали, дрянной мальчишка, а то отведаешь веника. Спи!