Николай Хмурый. Западная война

– Да, – после достаточно долгой паузы произнёс Ярослав.

– Разве? Мне кажется, что ты сомневаешься, – произнёс Николай Александрович и сделал свой ход.

– Я уверен в том, что делаю.

– Серьёзно? Тогда почему ты так долго думаешь? Тебя гложут сомнения?

– Папа, но мне же нужно подумать!

– Думать не только можно, но и нужно. А вот оправдываться – лишнее. Ты уже потерял душевное равновесие. А что будет, если твои враги начнут тебя нарочно провоцировать и дразнить? Сохранишь ли хладнокровие? – сказал Император и сделал свой следующий ход.

– Но ты не враг! – воскликнул Ярослав и сделал ход. Поспешный. Слишком поспешный, а потому необдуманный.

– А ты не думал, что жертва должна поверить в то, что ты её друг? Это расслабляет жертву. Позволяет приблизиться без лишних усилий на расстояние рывка. Не так ли? Что скажет Святополк? – обратился Николай Александрович к своему среднему сыну, что сидел поблизости и наблюдал за игрой. Он был младше старшего на четыре года, так как Император берёг свою Клеопатру и давал её организму хорошенько оправиться и отдохнуть от родов.

Рядом со Святополком сидела Серафима – его пятнадцатилетняя невеста, происходящая из правящего дома Империи Цин. Она так же, как и Таисия, воспитывалась с 1904 года в Санкт-Петербурге.

Средний сын задумался. Серафима что-то ему шепнула на ухо. Едва заметно. Но тот отмахнулся, сосредоточенно смотря на шахматную доску. Однако прежде чем тот что-то сказал, младший сын Всеволод хохотнул и произнёс:

– Слава проиграл, отец.

– Он не тебя спросил! – воскликнул Святополк, уязвлённый такой фразой. На что Всеволод беззаботно пожал плечами и жестом предоставил ему слово. Хотя в глазах сверкнул нехороший блеск. Этот двенадцатилетний паренек никому и ничего не прощал. Да и был не по годам умён и… мудр, что ли. Конечно, он позволял себе такие выходки, привлекая внимание отца, но никогда просто так не шёл на обострение, позволяя старшим братьям конкурировать между собой. Или даже стравливая их.

Николай вкладывался в них троих равномерно, однако результат у каждого был свой. Старший пошёл в деда – крупный и сильный, но безвольный и совершенно не собранный. Всё больше музыкой и живописью увлекался. Средний собран, но интеллектуальный труд его не прельщал. Он был слишком прям и бесхитростен. Честный, открытый, трудолюбивый и… откровенно глупый. Нет, не дурак. Но оказавшись в незнакомой обстановке, терялся… вот как сейчас. Ведь отец играл не с ним, и он, по своему обыкновению, не отслеживал ситуацию. А вот младший…

– Продолжим? – не дождавшись ответа от среднего сына, спросил отец у старшего. Тот кивнул, раздражённо скосился на довольно улыбающегося Севу и сделал свой ход.

– Ты меня специально дразнишь? Зачем?

– Потому что, когда ты станешь Императором, тебя постоянно будут дразнить. И ты должен отчётливо осознавать это, – произнёс Николай, постучав пальцем себя по лбу. – Они тебя станут смешить лишь для того, чтобы вытащить твои золотые зубы.

– Но кому же мне верить?

– Никому. Порой даже себе нельзя верить, ибо человек склонен к самообману в сложной ситуации. Мне верить можно.

– Но ты же говоришь, что никому нельзя.

– Каламбур?

– Бессмыслица. Я порой тебя не понимаю, отец.

– Тебе кажется, что я сказал многозначительную глупость? Только честно.

– Да, – с трудом выдавил Ярослав.

– И ты усомнился в моих умственных способностях?

– Да, – уже легче произнёс старший сын и сделал ход. – Шах.

Николай улыбнулся.

– Когда жертва начинает сомневаться, что соперник ей равен, на самом деле она сомневается в своих собственных интеллектуальных способностях, – сказал он и сделал ход.

Ярослав, охваченный некоторым раздражением, сделал свой ход, практически не задумываясь.

– Серьёзно? – удивился Император. – А, впрочем, какой победитель думает о поражении.

И сделал ход.

Ярослав свой. Снова почти не думая.

Ещё ход.

Ещё.

Ещё.

– Правда?

– Да!

– Прекрасно! – произнёс Император и сделал свой ход. – Шах и мат.

– Чёрт! – в сердцах воскликнул Ярослав и чуть не ударил по шахматной доске.

– Не выражайся! – грозно прикрикнула на него бабушка. Она также присутствовала в этом зале и с огромным интересом наблюдала за такими играми. Каждый раз, если могла, старалась прийти. Как, впрочем, и супруга монарха – Клеопатра.

– Чтобы победить, – произнёс Николай Александрович, – я должен был скармливать тебе маленькие кусочки, заставляя поверить, что ты сам их выиграл, потому что ты умён, а я, стало быть, глуп. В каждой игре всегда есть тот, кто ведёт партию, и тот, кого разводят. Чем больше жертве кажется, что она ведёт игру, тем меньше она её в действительности контролирует. Так жертва затягивает на своей шее петлю.

– Но… это ведь нечестно! Это уловка!

– Это победа.

– Твоя победа! Не моя! Как я научусь побеждать?

– Чтобы поумнеть, играй с более умным противником. Или ты думаешь, что лёгкие победы сделают тебя лучше? Когда ты станешь Императором, всем вокруг будет плевать на то, честно они тебя обманули или не очень.

– Но… я не понимаю.

– Ты потерял контроль над собой. Увлёкся соблазном. И попался в ловушку. Твои эмоции взяли верх. Не позволили увидеть ситуацию в целом.

– Но ты дразнил меня!

– Привыкай. Ты – будущий Император. Ты будешь всю жизнь на витрине – в фокусе всеобщего внимания. Тебя будут дразнить. Тебя будут провоцировать. Тебя будут оскорблять. Тебе будут льстить. Чего только не будут делать. Причём непрерывно. А всё для того, чтобы вывести на эмоции и воспользоваться тобой для решения каких-то своих проблем. Ты понимаешь?

– Эмоции… – мрачно произнёс Ярослав. – Они… иной раз я их не в силах сдержать. Они меня просто переполняют.

– А почему тебя охватывают эмоции, ты понимаешь? Почему Святополк разозлился, понимаешь?

– Нет, – после долгой паузы ответил старший сын.

– Есть в каждом из нас что-то такое, о чём обычно мы даже не подозреваем. То, что мы стараемся отрицать до тех самых пор, пока не будет слишком поздно. Это то, что заставляет людей по утрам подниматься с постели, не выспавшись, и идти на работу. А потом терпеть, когда их донимает занудный и, безусловно, тупой начальник. Терпеть кровь, пот и слёзы. Не догадываешься, о чём я?

– Нет.

– Всё дело в том, что нам хочется показать другим, какие мы на самом деле хорошие, красивые, щедрые, трудолюбивые, забавные и умные, – произнёс Николай Александрович и, скосившись в сторону Всеволода, подмигнул ему. Тот хмыкнул и немного смутился. – Люди – это наркоманы, сидящие на игле одобрения и признания. Мы готовы на всё, лишь бы нас похлопали по плечу в той или иной форме. Даже когда бунтуем или стремимся разрушить всё вокруг. Мы все хотим, осознанно или подсознательно, чтобы тот маленький мальчик, что живёт внутри нас, завоевал очередную медальку или с гордостью сел натирать до блеска свой любимый кубок. Это всё сводит нас с ума[100].

– Жутко, Ники… – покачала головой Вдовствующая Императрица Мария Фёдоровна.

– Полностью с тобой согласен, мама. Жутко. Но, к сожалению, мы не более чем обезьяны, всего лишь нацепившие костюмы цивилизации. Под самым красивым павлиньим хвостом скрывается обычная куриная жопка. Такова природа человека. Её не изменить. Она – данность. А то, что нельзя преодолеть, нужно использовать.

– А для того чтобы что-то использовать, это нужно осознать, – произнёс Всеволод.

– Именно, – кивнул Император…

Они ещё немного посидели и разошлись. А уже перед самым сном Николай Александрович зашёл в комнату к Клеопатре и устало присел в кресло у камина. Потёр лицо и посмотрел на супругу с печалью.

– Тебя что-то тревожит?

– Наши дети.

– Что-то случилось? – вскинулась она.

– Сева… ты ведь заметила?

– Он… он сложный мальчик.

– Он-то как раз правильный… был бы… Император. Но он младший. И это опасно. Крайне опасно.

– Он не пойдёт против своих братьев.

– Он уже идёт. Сева мог бы и промолчать, но он не упустил возможности их унизить. Очень аккуратно. Ужалил и сразу отступил, вроде бы он нечаянно и без задней мысли. Но от этого не менее болезненно. Понятно, что дети – жестоки. Однако ты видела, как на него смотрели Таисия и Серафима? Девочки всё прекрасно поняли. Скорее почувствовали. А он молчал и смеялся им в лицо одними глазами. И это уже не первый раз. Конфликт нарастает. Парня явно задевает то, что он младший. Острый, изворотливый ум, упорство и воля. Гремучая смесь. Если бы они не были моими детьми, то я бы не поставил на старших ни копейки.

– Ты хочешь убрать Севу из «Великой сотни[101]»?

– Нет. Я просто не знаю, что делать. Их конфликт неизбежен. Старших задевает, что «мелочь пузатая» умнее их. Из-за чего они его третируют. А он взамен возвращает им сторицей при любом удобном случае. И как возвращает. Я боюсь… очень боюсь, что они начнут усобицу после моей смерти. Или даже раньше.

– Слава проиграл из-за слов Севы? Или в тот момент он действительно совершил ошибку? – после долгого молчания спросила Клеопатра.

– Он совершил ошибку. Она была не вполне очевидна. Но… она была. И Сева её увидел.

– Что же делать? – тихо прошептала Клеопатра, а по её щеке пробежала одинокая слеза, которую она ловко смахнула. – Они же… это же…

– Я не знаю, как лучше поступить, – не менее мрачно произнёс Николай Александрович. – Но, я надеюсь, вместе мы что-нибудь придумаем. Сейчас не паникуй. Успокойся. Ещё годы. Но нужно думать. Нужно искать пути и варианты. И вдвоём нам будет легче это сделать…

Глава 10

1914, июнь, 6–8, Восточная Померания, Потсдам

Немцы спешили. Очень спешили с противодействием возможной десантной операции в Померании, дабы обезопасить Штеттин. Однако не успели. Уже 29 мая, рано утром, преодолев шестисотметровый пролив между островом Узедом и материком, русские высадились в устье реки Пене. По её правому берегу. И стремительным велопробегом достигли железнодорожного узла Анклам.

Когда же не столь манёвренные и подвижные соединения Кайзерхеер сумели подойти и что-то предпринять, оказалось, что на материк уже втянулась целая дивизия Имперской гвардии. Её перебросили из-под Данцига, где, по сути, она была уже не нужна. Поэтому, поняв, откуда будет проводиться наступление для завершения окружения германской группировки в Западной Германии, немцы и австрийцы начали готовиться к его отражению. Не предпринимая попыток выбить русских с плацдарма в Померании. Нет. Отнюдь. Они стали готовить для них ловушку с мощным фланговым ударом.

Однако что-то пошло не так… снова… Просто потому, что на плацдарм в Померании для усиления дивизии Имперской гвардии был переброшен первый в этом мире танковый полк…

Строго говоря не танки[102], а ТАНКи, то есть тяжёлые артиллерийские наступательные конструкции. Другая этимология, порождённая через аббревиатуру, была натянута как сова на глобус только лишь для того, чтобы Николаю не ломать себе голову с непривычным для него названием.

Создавались подобные машинки в условиях абсолютной секретности. Впрочем, на фоне огромного количества тяжёлой паровой техники, разрабатываемой и производимой в Российской Империи к 1914 году, очередное КБ просто терялось. Да, туда были сведены одни из лучших специалистов. Ну и что? Так регулярно поступали.

Итак – танки. Какими они были? Максимально адаптированными к условиям тех лет. С «поправкой на ветер», разумеется. Так как и технологии были интереснее, и сам Николай намного лучше местных аборигенов представлял себе, что нужно сделать. Они представляли собой сварную коробку из катаных листов марганцовистой броневой стали. С боков и кормы стенки вертикальные, нос имел долотообразные скосы: верхний – побольше, нижний – поменьше. И тупая узкая носовая плита. Причём толщина материала везде одинакова для упрощения технологии: 15 мм. Каркаса как такового не имелось – вместо него реализован принцип несущего корпуса с лонжеронами и прочими узлами усиления и жёсткости, вваренными изнутри.

Ходовая – две спаренные тележки, скомпонованные по принципу «ножниц» с одной витой пружиной на каждую пару, один поддерживающий ведущий каток и переднее ведущее колесо. Мелкозвенчатая гусеница безумно напоминала гусеницу от БМП‐1 всем, кто её хоть раз видел… то есть только Николаю Александровичу. Она выполнена тоже из марганцовистой стали[103] и обладала очень приличным ресурсом благодаря материалу и правильной геометрии. Катки и гусеница имели резиновые накладки.

Башня крупная, просторная, но лёгкая, опять-таки сварная. В качестве основного орудия в ней установлена установка, разработанная на основе 63‐мм горной гаубицы. А также спаренный с нею ручной пулемёт. В целом же по силуэту танк напоминал британский Mk.VI – этакая «головастая коробочка».

Изюминкой конструкции являлась силовая установка. По каждому борту установки находилось по двухцилиндровой V‐образной связке прямоточных паровых цилиндров двойного действия[104] с длинным ходом поршня. Они питались от достаточно компактного автоматического жидкостного котла высокого давления. Очень небольшого и компактного, так как ни большая мощность, ни скорость не требовалась.

У механика-водителя – ручка регуляции объёма подачи перегретого пара. Не водяного – аммиачного. Он после отработки уходил в достаточно компактный конденсатор. Ведь объём рабочего тела очень небольшой, да и отводимая мощность скромная. И два рычага, как на обычных гусеничных тракторах. Ими перекрывалось окно подачи пара на левый или правый блок цилиндров, что приводило к снижению тяги на нём. Гибкому и очень аккуратному, что позволяло очень мягко подруливать и выписывать довольно изящные криволинейные траектории движения. Плюс на каждый блок цилиндров имелась своя реверс-система со своей независимой ручкой её включения. Ничего хитрого: банальное переключение между двумя блоками золотников парораспределения.

Никакой КПП. Никаких сцеплений. Никаких фрикционов. Даже карданного вала нет. Технически очень простая схема, позволяющая пусть не быстро, но легко возить все свои семь тонн веса. Пятнадцать километров в час по шоссе машина развивала вполне уверенно. А больше и не требовалось. При этом работать могла на любом жидком топливе – бензине, керосине, газойле, сырой нефти, подсолнечном масле, спирте… да на всём, что горит. Просто залил, отрегулировал форсунки в камере сгорания и поехал.

Аммиак – штука рисковая. Однако его особенности позволяли использовать котел высокого давления с малым запасом рабочего тела, исключающим неприятности. Считай, этакий вариант на тему двигателя Добл[105], только лет на десять раньше и с рядом недоступных братьям фишек и решений. Что и не удивительно. Ведь над этим направлением силовых установок не частные энтузиасты работали, а специально организованные КБ с мощным финансированием и стимулированием, да вот уже как два десятилетия не только ведя свой поиск, но и отрабатывая удачные идеи из будущего, творчески их осмысляя. А Император хоть сам и не был силён в технике, но идей из пула разного рода технологий мог накидать массу. Языком вертеть ведь не мешки ворочать. Что, впрочем, хуже не делало, позволяя категорически ускорять научно-исследовательские процессы благодаря уменьшению бесплодных попыток и вариантов…

Эти машинки были сблокированы по две в отделение. По восемь во взвод. Три таких взвода сводились в танковую роту, по три роты в батальон, а три батальона уже в полк. Никаких сложностей. Никаких необычностей или «гостинцев» из эпохи Второй мировой. Почти всё в рамках Первой мировой, во всяком случае на уровне философии. Император был уверен: лишнего пока показывать не нужно – самому пригодится. Поэтому он решил применить танки самым банальным и подходящим для эпохи вариантом – в качестве средств поддержки пехоты в наступлении.

И применил.

Шутка ли? Двести шестнадцать танков! И у каждого плотность огня – ух! Считай, передвижной пушечный дзот… с дополнительным ручным пулемётом: тот тоже немало дел мог наделать.

А за ними двигались пехота Имперской гвардии. Как могла. С личным составом, конечно, провели беседы. До всех офицеров и унтеров довели тактику, а те её проговорили по несколько раз с нижними чинами. Но для них всех танки были в новинку. И взаимодействие с ними оказалось чем-то крайне диким. Даже такое примитивное. Но немцам это не помогло. Вообще. Никак.

Танки выкатывались из-за гребня складки местности всей толпой и шли вперёд малым ходом. Достаточным для того, чтобы пехота за ними поспевала. Шли и вели на ходу огонь из своих орудий и пулемётов, стремясь подавить вражеские позиции и не давать им стрелять по сопровождающей их пехоте.

Подходили на дистанцию в полсотне метров и останавливались, пропуская пехоту вперёд и поддерживая её огнём. А та, прорываясь к траншеям, закидывала немцев гранатами и добивала плотным стрелковым огнём в упор.

И сразу продвигались дальше.

Сапёры устанавливали заряды в стенках траншей.

Взрывы.

И танки один за другим перекатывались по этой канаве с пологими стенками на другую сторону. Благо гусеничный двигатель и паровая машина позволяли очень здорово тянуть на малом ходу. Ни один ДВС не сравнится. Так что пёрли они как… как танки.

И снова в бой.

Танки выкатывались вперёд, открывая огонь из своих орудий на подавление противника, пехота пряталась за ними и шла следом, готовясь атаковать рывком следующую «полосу препятствий». Причём само собой как-то получилось, что пехотинцы не рассеивались по фронту, а сбивались в кучи за танком, используя его как щит. Ведь идти приходилось в полный рост, чтобы успевать.

Немецкая оборона сыпалась и крошилась, разваливаясь. Ведь у Кайзерхеер не было никаких средств противотанковой обороны. Даже винтовочных патронов с бронебойными пулями. Да, имелись 37‐мм гранатомёты, сделанные по аналогии с русскими образцами, но они своими снарядами ничего пробить не могли, ибо те были не бронебойными, а либо осколочными, либо шрапнельными. И их 15 мм подобной брони, особенно наклонно, уверенно держали. Имелись и пушки – калибров и в три дюйма, и больше. Но совершенно не пригодные для стрельбы по малоразмерным подвижным целям. Тем более что располагались они, учитывая опыт Русско-Японской войны, на закрытых позициях.

Какие-то потери, конечно, происходили. То гаубичный фугас слишком близко взорвётся и сорвёт гусеницы или повредит катки. То крупным осколком или близким взрывом заклинивает башню. А то уничтожает машину прямым попаданием. Но в целом это были редкие частности. Немцы были удивлены. Немцы были шокированы. Немцы были сломлены.