Николай Хмурый. Западная война

– Это всё в прошлом.

– Серьёзно? Тогда почему Рим не осуждает поступок Франции сейчас?

– Я не готов этот вопрос обсуждать сейчас, – осторожно отметил легат.

– Друг мой, а что вы готовы обсуждать? Вы выполняете задания французской разведки или всё же придерживаетесь интересов Святого Престола? Хотя это не так уж и важно. В России много католиков. А будет ещё больше. И мне важно, чтобы с религиозной точки зрения у них всё было хорошо.

– Это Святой Престол и смущает. Это невероятно приятно, но… Вы всячески показывали, что являетесь православным государем.

– Христианским.

– Что христианским?

– Я показывал, что являюсь христианским государем, для которого все эти распри мужиков в рясах, – с некоторым пренебрежением выделил этот эпитет Николай, – не имеют никакой ценности.

– Вы хотите унии? – оживился легат, проигнорировав выпад.

– Я хочу Империю. Настоящую Империю, а не все эти варварские поделки диких вождей.

– Я не вполне понимаю вас.

– А я вас. Что вы подразумеваете под словом «уния»? Признание руководящей роли папы православными? Но ведь Исидоровы декреталии[99] – подделка. Причём грубая. И это давно известно. На основании чего будет постулироваться его превосходство? Или католики готовы признать превосходство Вселенского Патриарха? Судя по вашему лицу, я рискну предположить, что нет. Тогда что же? Что вы подразумеваете под унией?

– Католиков больше… – несколько неуверенно произнёс легат.

– Это поправимое дело. В восточных патриархиях Пентархии тоже было много верующих. И денег было много. Но ровно до того момента, как исламские халифы не начали свои завоевания. За несколько десятилетий ситуация изменилась кардинально. И стоявшая в запустении и разорении из-за варварских набегов германцев Римская патриархия оказалась самой могущественной. Что мешает случиться аналогичному несчастью с ней?

– Вы… – начал было говорить легат, но замолчал, недовольно поджав губы.

– Я бы мог сказать, что угрожаю. Но нет. Не вижу в этом никакого смысла. Просто констатирую факт: неисповедимы пути Всевышнего. Святой Престол за историю своего существования не раз и не два делал всякие мерзости, а потому может быть наказан так же, как восточные патриархаты… Они слишком увлеклись чёрт-те чем. В своё время. Сейчас же пребывают в ничтожестве, так ничего и не осознав.

– Я передам ваши слова, – после долгой паузы произнёс легат.

– Передайте. А ещё вот это. – Достав из кармана золотую монету, Император кинул её легату, и тот на удивление ловко поймал её. Николай постоянно с собой таскал такие безделушки, обожая тискать золотой в руках во время размышлений. И, пользуясь положением, предпочитал использовать действительно редкие и ценные монеты. И то, что именно сегодня у него в кармане оказался золотой Октавиана Августа, – чистая случайность. Но раз оказался, почему на ней не сыграть?

– Что это? Это ведь монета Древнего Рима.

– Империи.

– И что это значит?

– Время собирать камни, друг мой, настало. И у каждого камня пока ещё есть выбор, куда ему ложиться. Кто-то станет основой стены, кто-то крыши, а из каких-то камней выложат сток клоаки.

Легат помолчал, остро глядя на Императора.

– Не хотите ничего спросить?

– Боюсь, что этот разговор зашёл слишком далеко… намного дальше моих компетенций.

– Тогда пригласите папу. Уверен, его компетенции будет достаточно. Или вы служите не ему?

– Я… – попытался было оправдаться легат, но был остановлен жестом Императора.

– Если вы передадите наш разговор кому-нибудь во Франции или тем более Великобритании – вам отрежут голову, – мягко улыбнувшись, произнёс Николай. – Я не пугаю и не угрожаю. Просто констатирую. Святой Престол не нуждается в людях, служащих местечковым интересам.

– Это не вам решать! – вскинулся легат.

– Если я могу приказать отрезать вам голову и это исполнят, то почему не мне? – максимально вежливым тоном осведомился Император. – У меня есть власть, и я могу её применить. Вы считаете, что этого недостаточно? Ну? Что же вы молчите?

– Меня будут спрашивать… – тихо произнёс побледневший легат.

– Безусловно. И молчание будет выглядеть глупо. Скажите, что я сильно нервничал и злился насчёт позиции Франции. Это близко к правде и ожидаемо. Относительно моего желания пообщаться приватно с папой говорить не нужно. И вообще – дела церкви мы не обсуждали. Эмоции. Одни лишь эмоции.

– Только Францию?

– Да. Вспоминал их поведение с 80‐х годов, костеря на чём свет стоит. Начиная с убийства моей невесты и заканчивая совершенно свинским поведением в этой войне. Говорил, что союзу конец. Россия достаточно сильна, чтобы не нуждаться в таких союзниках, а проблемы Франции теперь только её проблемы. Весь наш разговор строился вокруг этого вопроса. Мы ведь его немного касались, не так ли?

– Касались.

– Вот об этом и говорите.

– Я могу идти?

– Можете. Вы можете ходить, говорить… но главное – помнить, кому вы служите и зачем.

– Я никогда не забываю этого!

– Но не стесняетесь служить и другим. Деньги не пахнут. Понимаю.

Легат покрутил в руке золотой Октавиана Августа. Молча. Рассматривая его. Он прочитал надписи и в принципе понял, чья эта монета. Явно этого на монете не было написано, но профиль был узнаваемый.

– Вы ведь не думаете, что у вас получится? – наконец, после долгого раздумья, спросил легат.

– А разве Святой Престол не хочет этого? Не маленький итальянец Джакомо, а Патриарх Рима. Да. Не быстро. Не сразу. Но почему нет? Разве Святой Престол настолько измельчал, что стал прибежищем для всего лишь итальянца? Разве он утратил свои былые амбиции?

– Амбиции? Вы готовы принять католичество?

– Я готов принять христианство. Надеюсь, вы понимаете, о чём я говорю.

– Понимаю и не разделяю вашего оптимизма.

– В 1888 году я принял Россию в весьма запущенном состоянии. Армия была одной из худших в Европе. Флот – едва ли не туземным. Экономика такова, что ни современных станков, ни современных технически сложных изделий произвести в ней было нельзя. Разве что штучно и за огромную цену. Россия зарабатывала на вывозе леса, зерна, нефти и прочего подобного товара. Население же едва на шестую часть умело читать. Читать, писать и считать – лишь каждый десятый. Квалифицированных специалистов практически не было. Наука – в загоне. Образование на всех уровнях – миниатюрно и проблемно. Экономика откровенно колониальна. А всё окружение престола воровало… отчаянно, самозабвенно и безудержно. Про искусство и прочее не было и речи. Даже если что-то где-то появлялось, оно либо сразу утекало за пределы России, ибо здесь было не нужно, либо имело характер самый что ни на есть мрачный и упаднический. Одна сплошная проблема, а не страна. Куда ни ткни – или рукав порван, или сапог в дерьме. Прошло двадцать шесть лет. Двадцать пять полных лет, если быть точным. Четверть столетия. И вы видите, что получилось.

– Согласен. Результат поистине впечатляющий! Но мы говорим о несколько разных вещах, – осторожно пояснил легат.

– Разве? Вы знаете, как христианство стало Имперской религией? На самом деле, а не по церковному преданию.

– Я предполагаю, что у нас могут быть сильно разные взгляды на этот вопрос. Не забывайте – я лицо духовное. Впрочем, я с удовольствием выслушаю вашу версию.

– Вы помните про пять добрых Императоров?

– Да. Конечно. А при чём тут они?

– Для кого они были добрые? Никогда не задумывались? Нет? Так я подскажу – для Сената. Гай Юлий Цезарь в очередной раз попытался собрать воедино разрываемую на куски державу. Сенаторами разрываемую. Им всегда было плевать на благополучие Империи. Им было достаточно, чтобы они жрали сладко и спали мягко. А до того, что на другом краю Империи всё может пасть прахом, им дела не было. И первые пять Императоров были добрыми для Сената, потому что держались максимально компромиссной позиции. С ним. Но сенаторы не унимались, продолжая тянуть одеяло на себя и решать свои местечковые проблемы за счёт Империи. И Императоры были вынуждены вступить с ними в борьбу, чтобы всё прахом не пошло. Разве нет?

– Это… очень необычная трактовка событий.

– Допускаю. Однако разве я что-то говорю не так? Если, конечно, рассматривать эти события в рамках государственного интереса.

– Я не могу возразить вам, по существу во всяком случае. Возможно, вы и ошибаетесь, но я недостаточно хорошо владею материалом. Впрочем, я всё равно не понимаю, как всё это связано с христианством.

– Сенат был разрознен. Ему требовалась единая идеологическая площадка, чтобы оппонировать Императору. И этой площадкой стало христианство. Оно на заре своего существования было удивительным нигилизмом по своей сути. Оно отрицало всё. Оно отказывалось от всего. Даже от самой жизни. Оно оказалось той единственной религией, что прямо оппонировала Императору и всему, что связано с Империей. Поэтому в сжатые сроки христианство как идея охватило всю аристократию державы. И противиться ему становилось с каждым годом всё сложнее. Из-за чего Константину пришлось сделать ход конём: возглавить то, что было непреодолимо. Утвердить христианство государственной религией, автоматически выбивая идеологическую почву у всех оппозиционеров. Это спасло Империю. На время. Она всё равно не выдержала и развалилась: слишком чудовищным был тот политико-экономический кризис, что охватил её.

– Если вас послушать, то в развале Римской Империи, выходит, повинно принятие христианства.

– Принятие? Нет. Принятие позволило продлить её жизнь. Но вот дикое и неотёсанное христианство – да, выступало одним из важнейших негативных факторов. Важнейших, но не главным. Главным был Сенат и его желание решать свои местечковые проблемы. Именно в таком ключе мне и видятся фундаментальные проблемы христианства. Вы – сенаторы и ведёте себя как они.

– Сенаторы? – удивлённо переспросил легат.

– К сожалению, Константин ввёл христианство слишком поздно. Ни он, ни его наследники просто не успели привести его к удобоваримому виду. Сейчас же такой проблемы нет. И полчища германцев не терзают Империю. Они, конечно, пытаются… – улыбнулся Николай, – но у них ничего не получается. А значит, мы можем спокойно и вдумчиво навести порядок и устранить старые противоречия.

– Возможно. Но Империи нет. Той Империи.

– Империя жива, пока жив последний её солдат. Не так ли?

– Я всё равно не смею разделять вашего оптимизма.

– Главное, чтобы его разделял Святой Престол.

– Не хочу вас обнадёживать… – развёл руками легат.

– Вы считаете, что война ещё не выиграна?

– Почему же? Мы уверены, что Германия её проиграет. Вот только будут ли плоды вашей победы столь значимыми, как вы говорите? В Европе постоянно гремят войны. Иной раз оставляя после себя целые пепелища вместо тех или иных регионов. Но они так и остаются – всего лишь войнами…

– Ну что же… тогда считайте, что этого разговора не было. Французам скажите то, что мы обговорили. В остальном же… давайте подождём. Ваше недоверие оправдано. Впрочем, полагаю, что вам нужно помнить старую еврейскую мудрость: то, что вчера рыбы были большие и по три шекеля, совсем не значит, что завтра они не будут маленькими и по пять.

– Понимаю… – кивнул легат.

– Сомневаюсь, но допустим. Вы хотели узнать, почему я подчёркнуто хорошо отношусь к католикам, позиционируя себя как православного монарха. Вы узнали. Мне выгодно устранение раскола и слияние христианства обратно в единое целое. Пусть и в перспективе. И мне выгодно, и Империи. И я буду работать в этом направлении. И было бы очень неплохо, если бы Святой Престол вылез из коротких штанишек региональной италийской церквушки и помог мне в этом деле. Это всё, что вы хотели узнать?

– Да, Ваше Императорское Величество, – почтительно поклонился легат.

– Ступайте. И помните о голове. Ваш язык вполне может вам её отрезать. Но что поделать, работа такая…

Глава 7

1914, май, 22–26, Западная Пруссия

К середине мая германское наступление окончательно выдохлось. Австро-венгерское сдулось ещё раньше. Это не значит, что «австрияки» старались меньше и хуже немцев. Нет. Ничуть. Просто у них оказался очень неудачный и сложный театр боевых действий. Слишком быстрое падение крепости Перемышль привело к тому, что единственный коридор, где они могли проводить нормальное наступление, оказался перекрыт русской артиллерией. С гор же пытаться выходить и атаковать своих противников сколь-либо значимыми силами технически невозможно. Там просто негде развернуться, то есть провести развёртывание в боевые порядки сил крупнее полка. Но много ли навоюешь полком лёгкой пехоты в сложившейся ситуации? А тяжёлой у австрийцев, как и у немцев, не имелось. Готовились ведь они к совсем другой войне.

Немцы же «долбились лбом» в оборону русских очень упорно и методично, своевременно проводя смену наступающих частей. Несли большие потери, но продолжали давить, стремясь занять стратегически выгодную позицию. Такую, чтобы Центральный фронт был вынужден отойти из междуречья Варты и Одера, опасаясь окружения. Небольшая, но победа. После чего можно и переговоры начинать. Во всяком случае, именно так и полагали в Генеральном штабе Германской Империи. Но не осилили. Буквально десятка километров не осилили до выхода на опасную для Центрального фронта отметку. Да, отдельный Лейб-гвардии корпус поддавался и отходил, следуя принципу эластичной обороны. Но поддавался не просто так. И отходил, нанося обширные потери противнику, изматывая его, изнуряя. Тем более что он теперь был не один, подпираясь с каждым днём всё большим количеством полков и дивизий. Сначала подходили войска, выведенные с других участков для спасения положения, а потом и части Имперского резерва. Далеко не такие славные в своей выучке, организации и вооружении, как этот корпус, но всё равно – на голову превосходящие германские мобилизационные войска.

Фронт стабилизировался.

Германия взяла паузу, продолжив концентрировать в Западной Пруссии свои войска. Плюс – перебрасывать сюда союзные части из Австро-Венгрии. Той объективно требовалось только держать фронт. В сложившейся ситуации она просто не могла проводить наступление. А ресурсы были. Так почему бы не задействовать их там, где это важнее?

В Берлине полагали, что, выждав недели две-три, может быть, четыре, они продолжат наступление, накопив достаточно ресурсов в регионе. Да, русские укрепятся. Но по задумке Генерального штаба, австрийские войска постараются форсировать Варту и попытаются охватить фланг русского Центрального фронта с севера. Плюс – смогут теперь наступать на среднем течении Вислы, отвлекая на себя русских. Главное – не тянуть слишком уж долго. Потому что время работало против Германии. И они старались. Старались на пределе своих возможностей.

Русские дирижабли, конечно, летали и много чего видели, но авиационных ударов по мостам через нижнее течение Одера почему-то не наносили. В Берлине этого не понимали, гадая. Довольно быстро они объяснили это тем, что немцам удалось поставить эрзац-зенитные установки из старых морских трёхдюймовок Канэ, смонтированных на стационарных лафетах, переделанных из обычных тумбовых установок с сильно увеличенным углом возвышения. Причём много таких поставили. Буквально утыкав ими всё вокруг мостов. И эти зенитки постреливали, когда дирижабли подлетали слишком близко. И явно доставали. Вот, по мнению немцев, русские и не рисковали соваться. Хотя оставалась ещё ночь, но Генеральный штаб Германской Империи вполне удовлетворился этим объяснением и не морочил себе голову всякими странностями. И без того дел хватало.

И вот 22 мая 1914 года совершенно неожиданно для германского командования русские перешли в наступление. Формально – контрнаступление. Но не суть. Началось всё ранним утром там, где немцы и ожидали – в районе Данцига. Это было слишком очевидно. Вскрытие обороны возле Данцига и удар во фланг основной наступающей группировки выглядели достаточно опасно. Поэтому немцы накопали на этом направлении траншей и разнесли оборону в глубину на много километров.

Почему немцы готовились к наступлению тут? Не секрет. Доминирующее положение Балтийского флота с его тяжёлыми мониторами и эсминцами давало очень сильную и крайне манёвренную огневую поддержку. При таком огневом превосходстве удержать прибрежную полосу нереально. Поэтому они планировали её сдать с боем, а потом парировать наступление русских фланговыми контратаками.

Россия не подвела своего партнёра по этому геополитическому спаррингу. Она атаковала там, где и ждали. И выступила от души, подключив практически все силы флота, исключая линкоры. Чтобы шуму побольше. Пехота же продвигалась на редкость осторожно. Чуть что – сразу «звонок другу», и по выявленным позициям или огневым точкам прилетала «горсть» снарядов от морячков. А потом, как немного углубились, подтянулась железнодорожная артиллерия, сменившая на этом поприще своих мореходных коллег.

Ранним утром 22 мая фронт проходит в 20–25 километрах от Данцига. К исходу 24 мая – уже в 80, а местами и в 120. Нависание над флангом германской группировки стало очень серьёзным, и на этот плацдарм втянулась целая армия Имперской гвардии, подкреплённая пятью дивизиями Имперского резерва. Мощный кулак.

Однако чем дальше, тем хуже шло продвижение.

Сначала из работы выключились корабли, когда войска вышли из зоны действия их артиллерии. А потом внезапно выяснилось, что такой чудовищный расход боеприпасов для железнодорожных батарей – то ещё испытание. Точнее, не для них, а для снабжения. Произошёл логистический разрыв. Снаряды-то были, но где-то там, а не у орудий. Плюс немцы начинали сопротивляться всё более остервенело, стягивая к направлению удара все доступные резервы. Всё, что было под рукой.

Тут-то и наступило 26 мая…

Через среднее и нижнее течение Одера у немцев железнодорожные мосты были только в районе Кюстрина и Штеттина. И всё. В первых числах апреля их взорвали русские диверсанты. Немцы их кое-как отремонтировали. Спешно. И теперь по этим мостам эшелоны шли практически непрерывно…

В районе часа ночи 26 мая чуть выше по течению Варты, нежели лежал город Кюстрин, к берегу подъехало несколько паровых тракторов с «караваном» прицепов. Паровые трактора ведь, в отличие от своих ДВС‐собратьев, довольно тихие. И бойцы двух понтонных рот занялись своим делом.

Они снимали с прицепов блоки-лодки лёгкого понтонного моста и, оттаскивая их к реке, собирали воедино. Никаких гвоздей. Всё крепилось на болтах и гайках с «барашками». То есть без какого-либо инструмента вообще. Сначала понтоны собирались в гирлянду вдоль одного берега. Потом тот конец, что находился выше по течению, на надувных лодках заводили к другому берегу. И крепили кольями на растяжках. Их требовалось забивать. Но они были стальными, очень остро заточенными и забивались резиновыми киянками, чтобы звук по округе не разносился.

Дальше ещё проще. Готовые щиты настила приносили с прицепов и с помощью опять-таки больших болтов со всё теми же «барашками» прикручивали к лодкам понтонного моста, заодно увеличивая его жёсткость. А пока понтонная команда крутила-вертела, на тот берег перешла передовая команда из бойцов ЧВК с бесшумным оружием в руках. Они действовали доработанными карабинами Нагана с интегрированным глушителем, примененными ещё в Русско-Японскую войну. И должны были зачистить плацдарм от возможных наблюдателей.

Утром же, с первыми лучами солнца, началось веселье.

По лёгкому понтонному мосту через Варту перебирались бойцы и продвигались, стремясь заблокировать город со стороны Западной Пруссии. Рядом же с уже существующим мостом разворачивали два новых, больших, позволяющих проходить по ним и паровым тракторам, и тяжёлой артиллерии.

А тем временем три звена тяжёлых бомбардировщиков нанесли удар по мосту через Одер, отсекая Кюстрин от остальной Германии. Их паровые турбины были почти бесшумны по сравнению с рокотом ДВС. Поэтому их подлёт оказался полной неожиданностью для немцев. Они ведь вылетели ещё в темноте и, ориентируясь на едва заметную в отблесках «змею» реки, заранее сумели занять позиции выше и ниже по течению Одера.

Первые два звена заходили на цель довольно низко – метрах на пятистах от земли, идя на предельной скорости. Вынырнули в предрассветных сумерках и буквально засыпали мелкими бомбами подходы к мосту там, где располагались зенитные средства. Прямо сплошным ковром взрывов покрыли, скидывая осколочно-фугасные бомбы массой по полсотне килограммов.

Третье же звено несло бомбы куда существенней. Оно зашло вдоль моста и отработало по нему в полигонных условиях. Тихо. Спокойно. Размеренно. Благо разница между налётами составила каких-то полчаса… Раз – и буквально в одночасье железнодорожный мост через Одер пропал. А город с его госпиталями и складами оказался, таким образом, окружён.

В то же время возле Штеттина проходила не менее яркая история.

На мосты через Одер в тех краях зашли дирижабли. Прямо всем полком. И обработали их «пятисотками». Заходили с семи километров на рассвете. Прицелиться толком не могли. Но количество бомб компенсировало проблемы с точностью. Шутка ли? Каждый из дирижаблей нёс по сто тонн «подарков». Заодно и фарватер в этом месте углубили. Ну и постройки, что были недалеко от мостов, снесли. Ну… так получилось.

В этот раз зенитки ожили.

Задолбили.