— Эуклидис. Пистолет у тебя есть, ми-и-истер?

— Нет.

— А у меня есть. — Он расхохотался. Остальные дети последовали его примеру.

Мы вышли из класса.

— Он сказал правду? — спросил я.

— Мы не разрешаем приносить сюда ни пистолеты, ни ножи. Эуклидис сейчас прячется, говорит, что полиция ищет его, чтобы убить. Якобы за то, что он украл курицу. Но похоже, он врет. Сюзанна подозревает, что он кого-то убил. За деньги.

— Двенадцатилетний киллер?!

— Да.

— Но что-то ведь вы собираетесь с этим делать?

— Оставим его здесь. Эти дети должны знать, что мы дадим им приют независимо от того, что они натворили. Иначе они перестанут нам доверять. Мне хотелось бы верить, что наши дети — ангелы, но это, увы, не так. Мы пытаемся вырвать их из порочного круга насилия, но у нас слишком мало возможностей. — Корделия тяжело вздохнула. — Знаете, кем хочет стать Эуклидис, когда вырастет?

Я мотнул головой.

— Полицейским.

Когда мы добрались до машины, я умирал от жары, пота, грязи и усталости. И черной, гнетущей депрессии. Меня мутило.

— Весь этот проект, все планы, они ничего не изменят, — буркнул я. — Пара дорог и несколько банок краски ничем не помогут этим детям.

Изабель вздохнула.

— Я знаю. Но это хоть какое-то начало. А начинать с чего-то приходится. — Через затемненные стекла она посмотрела вверх, в сторону лачуг. — В глубинах нашей народной души скрывается болезнь. Имя ей — насилие. Это как вирус. Он передается от поколения к поколению, от наркоторговца — полицейскому, от полицейского — ребенку. Корделия сражается с симптомами. Мне хочется верить, что проекты вроде Favela Bairro нацелены на искоренение причин. Но когда видишь ребят вроде Эуклидиса, руки опускаются. Порой я думаю: может, лучше стоит просто игнорировать проблему, не замечать ее — как это делают все остальные? Но… надо пытаться. Обязательно надо пытаться.

Я в деталях вспомнил жесткие глаза и улыбающуюся рожицу маленького, видавшего виды человечка и попытался представить: кем он станет, когда вырастет? Если успеет вырасти.

— Эуклидис… Странноватое имя для ребенка, тебе не кажется?

— Бразильцы по этой части очень изобретательны, — ответила Изабель, — особенно в фавелах. В приюте есть тощенький грязный малыш лет пяти, его зовут Маркос Аурелиу.

Я невольно улыбнулся, но улыбка тотчас же исчезла. Фавела нагнала на меня дикую тоску и — одновременно — разозлила. Как такое может существовать казалось бы, цивилизованной стране? Самих бразильцев вряд ли можно винить — ведь многие, как Корделия и Изабель, делают все, что в их силах. И все же я был зол на них — и зол на себя, словно я соучастник творившегося здесь произвола. А что я мог сделать? Да, сейчас бы мне пригодились простые ответы из моего наивного прошлого.

Фавела осталась позади, мы въезжали в зеленые кварталы, где за высокими стенами и железными воротами с системами электронного наблюдения прятались дома здешних богачей.

— Я восхищаюсь твоей сестрой, — вдруг вырвалось у меня.

— Я тоже восхищаюсь. И люблю ее. Но она дура. Дура!

Я изумленно повернулся к Изабель. Ее щеки пылали.

— Я знаю, что она делает доброе дело, множество добрых дел. Но все кончится тем, что ее убьют. Рано или поздно. Господи, может быть, когда у нее родится ребенок, она оставит все это…

— Кто убьет? Дети? Что ты говоришь такое?

— Нет, конечно, только не эти дети. Но ее могут просто взять и похитить! В Рио это сплошь и рядом случается. Слышал, что она говорила о полиции и эскадронах смерти? Думаешь, им нравится, что их жертвы ускользают от наказания? Корделия уже не раз получала письма с угрозами. Да и приют пробовали сжечь.

— И все же она не сдается, — я вспомнил решимость в глазах Корделии.

— Не сдается, — повторила Изабель. — Она говорит, что ее не посмеют тронуть. Положение отца и неизбежная шумиха в прессе невыгодны для этих бандитов. Общественное мнение будет не на их стороне.

— По-твоему, она права?

В глазах Изабель блеснули слезы.

— Я молюсь, чтобы так оно и было. Но однажды какой-нибудь ретивый полицейский может решить, что с него хватит.

— А твой отец не может ее остановить?

— Никто не может ее остановить. Ни он, ни ее муж. Пойми меня правильно. Не будь она моей сестрой, я бы считала, что она делает огромное дело и должна его продолжать. Но… она моя сестра.

Изабель смахнула слезинку.

— Я бы гордился такой сестрой.

Она взглянула на меня и слабо улыбнулась.

— Послушай… — я запнулся.

— Что?

— Ты не откажешься со мной сегодня поужинать?

7

Изабель ждала меня в холле гостиницы. На ней было то же черное платье, в котором она ходила на встречу с друзьями пару дней назад. Оно ей очень шло, подчеркивая стройную фигуру.

— Выпьем чего-нибудь на пляже? — предложил я.

— С удовольствием. Показывай дорогу.

Вдоль знаменитой Авенида Атлантика выстроились проститутки в обтягивающих шортах и с полосками ткани, едва прикрывавшими грудь. Они стояли, прислонившись к припаркованным у тротуара автомобилям, в надежде подцепить клиентов из проезжавших мимо машин. Мы остановились у одного из лотков, тянувшихся вдоль края пляжа, и заказали два пива.

Разговор не клеился. Пара попыток его завязать успехом не увенчалась. Я не мог понять, то ли Изабель чем-то обеспокоена, то ли просто не в настроении.

Малыш лет четырех с тонкими чертами лица и огромными глазами подошел к нам, предлагая купить жвачку. «Nao, obrigado», — сказал я и жестом показал, чтобы он уходил, но мальчонка не обратил на меня никакого внимания. Изабель что-то резко произнесла по-португальски. Ребенок, не говоря ни слова, отошел и направился к соседнему столику. Бармен, выйдя из-за прилавка, грозно хлопнул в ладоши. Малыш исчез.

Мы снова умолкли. Мальчонка был ровесником Оливера. Интересно, превратится ли он со временем в еще одного Эуклидиса, невозмутимого двенадцатилетнего киллера?

В этот момент женщина с оплывшим лицом и крашеными светлыми волосами, громко прихлебывавшая свой caipirinha за соседним столиком, шатаясь, поднялась. Она сделала несколько шагов, и ее вырвало прямо на песок.

— Пойдем отсюда. Я не зря всегда предпочитала Ипанему Копакабане.

Мы устроились в рыбном ресторанчике на краю пляжа Ипанема. Обстановка была живая, шумная, приятная, но из меню я понял разве что названия вин.

— Мне понравился твой отец. Очень симпатичный человек.

— Очень. Хотя он и доводит меня порой до белого каления.

— Ты хотела работать с финансами, чтобы быть похожей на него? — спросил я, наливая Изабель вина.

Она подняла голову. Казалось, она решает, насколько можно быть со мной откровенной. Я выдержал ее взгляд, хотя мне с трудом удалось сохранить на лице бесстрастное выражение.

Наконец Изабель улыбнулась.

— Нет. В университете я ненавидела все, что связано с финансами. И уж точно не собиралась подражать отцу. Меня тошнило от всего, что творилось вокруг. Нищета, соседствующая с роскошью. Мне хотелось что-то изменить. Изменить причины, а не лечить симптомы, как это делает Корделия. — Она заговорила свободней. — Ты и сам знаешь, как человек воспринимает мир, когда ему двадцать. Ты думаешь, что если бы только мир понял то, что понимаешь и знаешь ты, все изменилось бы к лучшему. Остается только объяснить всему остальному человечеству его заблуждения.

— Мне это знакомо. Раньше я был убежден, что если бы правительство управляло экономикой во благо всего народа, а не просто для кучки богатых негодяев, все было бы прекрасно. А потом я провел два года в Советском Союзе. После этого очень сложно стало оставаться социалистом. В конце концов я плюнул на все и зарылся в свои книги.

— Я как зачарованная слушала ваш разговор о литературе, — сказала Изабель. — Мне нравится читать, но ты просто влюблен в книги. Как и Papai.

— Я действительно люблю литературу. Особенно русскую. Она обращается к душе. Экономика по своей сути — барахло, чушь. Казалось бы, финансы — очень конкретная тема, но однозначных ответов как не было, так и нет. Зато когда я читаю Пушкина, передо мной открываются глубокие истины о каждом из нас. Я могу читать одно и то же стихотворение снова и снова — и каждый раз открывать в нем что-то новое.

Читать я любил всегда. В детстве у меня хватало друзей для игр на улице, но дома я был один. И постепенно увлекся чтением. Это не было просто времяпрепровождением или бегством в воображаемый мир. Книги стали моим убежищем, моей семьей, моим домом.

Над столиком почтительно склонился официант. Изабель продиктовала заказ.

— Каким же ветром тебя занесло к нам?

Я усмехнулся.

— Деньги. К тому же хотелось убедиться, по силам ли мне это. Пойми меня правильно, я вовсе не собираюсь провести всю свою жизнь в Сити. Несколько лет, пока не подзаработаю как следует. А потом снова вернусь к своим книгам и преподаванию.

— Ты уверен, что у тебя получится?

— Думаю, да. А ты сомневаешься?

Изабель с минуту изучала меня.

— Что ж, может быть. Не знаю, правда, придется ли тебе это по вкусу.

— Ты о чем?

— Видишь ли, ты умен, хватаешь все буквально на лету, легко располагаешь к себе людей. Но чтобы преуспеть в нашем бизнесе, человек должен иметь инстинкт хищника. А какой из тебя хищник?

Я почувствовал себя не на шутку задетым. С самого начала у меня были те же сомнения, но я намеревался доказать себе и миру, что это не так.

— Можешь не сомневаться. Если уж я хочу добиться чего-то, обязательно добьюсь. — Я хотел произнести эти слова жестким и уверенным тоном, однако вышло довольно жалко.

Уголки ее губ дрогнули. В глазах появились насмешливые искорки.

— Ты слишком приличный мальчик для такой игры.

— Р-р-р! Я умею рычать и кусаться! А если меня разозлить… Р-р-р!

Изабель ухмыльнулась.

— Неубедительно.

— Ну ладно, а ты? Перекусываешь пополам продажных чиновников?

— Иногда сама удивляюсь. И они, кстати, тоже.

— Ты-то как оказалась в этом бизнесе? Все-таки брокерская фирма — не Всемирный фонд развития.

— Это точно. Отучившись здесь, в Рио, я отправилась изучать экономику развития в Соединенные Штаты. В Колумбийский университет. И, наверное, пришла к тем же выводам, что и ты. Один человек мало что может изменить.

— Но почему банковская система? Это что, не продажа души дьяволу?

— Из-за отца.

— Он хотел, чтобы ты вошла в семейный бизнес?

— Наоборот. Если бы я родилась мальчиком, конечно, все было бы иначе. Papai всегда хотел сына, но мама умерла прежде, чем успела подарить ему наследника.

Мне было интересно узнать хоть что-нибудь о матери Изабель, но я счел за лучшее не касаться этой темы.

— Мне жаль.

Она пожала плечами.

— Мне было всего два года. Конечно, хотелось бы знать ее поближе, но… — Ее глаза на мгновение застыли. — Извини. В общем, я родилась девочкой. А девочки в обществе, к которому принадлежит мой отец, к двадцати пяти годам выходят замуж за мальчиков из приличных семей. Получить образование — пожалуйста. Можешь даже поработать год-другой. Но отдаваться профессии всерьез?! И вот я в Штатах. Где вижу, как женщины делают успешную карьеру в самых разных областях. Они становятся адвокатами, банкирами, врачами. Конечно же, все это не для меня. Я ни о чем подобном и думать не могла. А потом я узнала, что Марселу, человек, за которого я должна была выйти замуж, преспокойно развлекался с одной из моих подруг, пока я была в Нью-Йорке.

— Ничего себе…

— Именно. Ничего себе. Тогда-то я и решила сделать себе карьеру в банковском деле, в бизнесе, которым занимался отец. Я поступила на работу в Banco Evolucao в Сан-Паулу. Но в Бразилии женщине чудовищно трудно доказать, что она тоже человек, особенно если у нее такой отец. И три года назад я уехала. За это время добилась разрешения на выпуск пятнадцати серий облигаций в Бразилии.

— Неплохо.

— Тебе все это, наверное, кажется ужасным. На самом деле я никакая не феминистка. Наверное, все дело в гордости. И упрямстве.

— К тому же тебе нравится дразнить отца, да?

Я прикусил язык, но было поздно. Однако Изабель не рассердилась.

— Я люблю его, — произнесла она, словно защищаясь.

— Знаю. Точнее, понял это, как только увидел вас вместе. Он обожает тебя. Может быть, поэтому вы и дразните друг друга все время.

— Точно. Бедный папа. Как он хотел, чтобы мы превратились в праздных дамочек, как приличные дочери его приличных друзей. Помнишь, как он предложил мне работу в своем банке? Невероятно! «Мы что-нибудь для тебя придумаем»! Как тебе это нравится? Конечно, Horizonte один из самых успешных инвестиционных банков в Бразилии. Но, черт возьми, Dekker главный игрок во всей Латинской Америке! И я отвечаю практически за все контракты с Бразилией. А папа все придумывает, какую погремушку всучить дочурке!

Я завидовал Изабель. Да, Луис — банкир, но это, в отличие от моего отца, не делало его слепым и глухим ко всему остальному. Любовь Луиса к русской литературе, меня, конечно, подкупила, но уверен, что он смог бы с полным пониманием дела говорить о самых разных вещах, в том числе и о таких, которые заставили бы моего папашу зевать от скуки. Конечно, родителей не выбирают. Но Изабель, похоже, казалось, что ее отношения с отцом — нормальное и абсолютно рядовое явление.