Носитель судьбы

— Ну? Что там?

Багрянец улыбнулся, показывая черные десны и мелкие белые зубы, обведенные чернотой, будто он чистил их угольной пылью. Его ржавые радужки, разлитые по всему глазному яблоку, вдруг запылали золотом. Теперь он выглядел не как птица — как ящер. Как ядовитый ящер.

— Привет! — прошипел он.

И бросил шарик в абажур лампы.

Фыркнуло, как магнезия — внезапной ртутной вспышкой и облаком густого, вонючего дыма, пахнущего тлеющим целлулоидом. Драккайнен задержал дыхание и вскочил, переворачивая стол на Багрянца, который все же успел подхватить лампу и дунуть под абажур, выпуская в лица противникам концентрированный поток дыма и огня. Вуко выставил перед собой ладонь, Грюнальди качнулся, кашляя с ужасным мокрым звуком, вслепую размахивая мечом и держась второй рукой за горло. Кафтан на его спине пылал.

Открылась дверь и в комнату ворвался другой мужчина, в шляпе и кожаной одежде. Кто-то еще забежал внутрь дома.

— Грюнальди, на выход! — прохрипел Драккайнен, толкая ногой перевернутый стол, пригвоздивший Багрянца к стене.

Он старался дышать сквозь полу шубы, но все равно легкие его горели и рвались в спазмах. Он вынул меч, чувствуя, как пол делается мягким и эластичным, словно трясина. Звуки сделались странными, он видел только тьму и неоновый отпечаток в виде зигзага. Он блокировал Багрянца столешницей, в которую упирался ногой, но один противник стоял у дверей, еще один — со стороны двора. В темноте вставали клубы едкого дыма, и он знал, что не сумеет долго сдерживать дыхание. Воздух разрезал мерный свистящий звук. Один из противников крутил нечто над головой. Цепь? Кнут? Рядом Вуко услышал шум, звук ломаемой мебели и яростный рык Грюнальди, а позже вопль, совершенно нечеловеческий, словно хриплое бульканье, однако подсознание зарегистрировало чужие слова: он их будто распознавал когда-то.

— Ону ней олдурмэ! Кахдин ону истйор сахгул! — а потом грохот падающего тела.

Драккайнен ощущал крутящийся кончик цепи или кнута, отяжеленный грузилом. Слышал, как тот режет воздух, описывая круги, разгоняя клубы дыма. Он не мог стоять так на одной ноге, закрываясь мечом. Потому перестал прижимать стол к стене, подпрыгнул и в воздухе воткнул ногу в столешницу, услышал сдавленный крик Багрянца, а потом потерял равновесие на колышущемся полу и глотнул едкого дыма. Перекувыркнулся, натолкнувшись на кого-то и давясь кашлем, а потом ударился об мебель, пытаясь достать второй палаш.

Пучок грузил пролетел мимо его лица, он почувствовал дуновение ветра и один острый, болезненный удар по челюсти, как щелчок бичом.

Он должен был двигаться в сторону двери, но где-то там находился Грюнальди, и не понять: стоит тот или лежит, а потому нельзя рубить вслепую. Он еще раз кувыркнулся, подсекая кого-то пинком, что-то с грохотом упало, сыпались металлические предметы, посуда и тюки. Он встал и, покачиваясь, двинулся в темноту на того, кто крутил грузилами. Закрылся одним клинком, который сразу же ткнулся в какую-то паутину, повел его вбок и дернул, рубя вторым палашом, взятым обратным хватом; кто-то закричал отчаянно и ударил чем-то, что мгновенно оплело его мешаниной тонких, крепких веревочек, смердящих рыбой и солью. В лицо ему брызнула горячая, воняющая медью кровь.

«Рыбацкая сеть, — мелькнуло у него в голове. — Поймали меня рыбацкой сетью. Я достал мерзавца, но он успел ее метнуть».

Сразу же на него упала и вторая, а потом — сокрушительный удар мешком, наполненным песком.

Когда его волокли, он не потерял сознания окончательно, пытаясь сосредоточиться на Цифраль, на том, чтобы убрать кружащую в крови отраву, чтобы любой ценой сохранить сознание.

Но несмотря на это, он растворился в светящемся тумане, приобнявшем его, как ласковые руки любовницы.

Он лежал среди переливчатых клубков, подрагивающих, будто завеса бриллиантовой пыли, и было ему удобно и сухо. Под спиной — что-то гладкое, теплое и шелковистое, в такую же поверхность, только вертикальную, он упирался и щекой. В гладкую, шелковистую и эластично-мягкую.

Драккайнен открыл глаза и взглянул вверх, на две склоненные над ним груди, заканчивающиеся розовыми, выпуклыми сосками. Лежал он на коленях девушки, головой на ее лоне. Сел и увидел знакомое лицо, которое, однако, в нормальном масштабе показалось ему странным, словно оживший кадр из комикса, внезапно получивший свои три измерения и человеческую кожу, лишь несколько слишком гладкую и безукоризненную. Словно бы и красивое, но на самом деле жуткое, как японские эротические андроиды «Акико». Он взглянул в невозможно зеленые радужки, и его прошила дрожь. В микромасштабе, в котором он привык ее видеть, это не выглядело настолько странным. Она шевельнула крыльями, что выглядели как опалесцирующая фольга, распятая на тоненьких жилках.

— Цифраль… Где я?

— Внутри. Ты терял сознание, вызвал меня, потому я удержала тебя внутри твоей головы. Такое небольшое убежище. Это все, что я смогла сделать.

— Что снаружи? Что это за туман?

— Фаза REM. Потеря сознания. Отравление, сотрясение мозга. Частичный паралич. Общая перезагрузка. Ты находишься в аварийном меню.

— Как долго все это продолжается?

— Три-четыре минуты. Снаружи время идет быстрее, но долго я это место не удержу.

— Что можно сделать?

— Не знаю, что сказать. Это ты отдаешь приказы. В твоем распоряжении холодный туман. То, что осталось на тебе, в волосах и на одежде. Тот, который нас окружает. Дать визуализацию? Посмотри внимательней.

Он встал с колен Цифраль и подошел к круглому пространству в переливающейся метели бриллиантовой пыли. Сунул ладонь в туман, отдернул, и пылинки пошли за его пальцами. Взгляд его внезапно обострился, ладонь выросла перед глазами, огромная, как горная долина, прорезанная рвами папиллярных линий, среди которых, будто облачка бабочек-подёнок, летали миниатюрные подобия Цифраль, той самой, которая сидела на пятках и медленно обмахивалась крыльями. Он пошатнулся и вернул себе нормальное зрение. Туман снова стал туманом.

— Что это было?

— Визуализация. Графическая накладка. Это тебе поможет.

— Они выглядели как ты…

— Тогда прикажи им, что делать. Они не больше частиц, но действуют вместе, как рой. И их миллиарды. Могут поднять гору, если окажется их достаточно много. Всякая может что-то прервать, соединить, перенести или поджечь. Если станешь думать о них не в категориях тумана, мистики или магии, тебе будет легче это проконтролировать. Приказывай миллиардам маленьких Цифраль. Помни, что каждая из них умрет, когда выполнит свое маленькое задание.

Драккайнен посмотрел на свои руки, а потом потер лицо.

— Безумие, — сказал он. — Но отчего бы и нет? Ладно, детоксикация. Пусть войдут в мои легкие, а потом найдут частички этой гадости и выведут ее наружу. Пусть сквозь легочные пузырьки войдут в систему кровообращения и очистят, что удастся. Просто пусть вынесут это в почки, но, боже сохрани, не в печень. В каком я физическом состоянии?

— Один глаз полуоткрыт. Видишь каменные стены и стропила. Руки у тебя связаны сзади мокрым ремнем; две рыбачьи сетки на лице и теле. Они оплетены ременной петлей вокруг рук. Ноги связаны в щиколотках конопляным шнуром длиной в полметра, тот затянут впереди скользящим узлом, а со спины — плоским. Ты лежишь на правом боку.

— Пусть развяжут узлы и освободят меня от сети, но пусть все останется на месте, только ослабленное. Это, полагаю, будет более щадяще, чем разрезание, перекусывание или пережигание? К делу. Детоксикация и освобождение а-ля Гудини.

— Базовая команда не принята. В доступе отказано.

— Ты что, издеваешься? Что бы это значило?

— Не хватает кода доступа.

— Какого, jebem ti majku, кода доступа? Это же моя собственная голова, perkele!

— Спасибо. Код принят.

— Что?

— Финское проклятие. Ты сам это установил.

— Тогда за дело, perkele saatani vittuu!

А потом он сидел внутри собственной головы, на лугу, окруженный бриллиантовым туманом, в объятиях проекции собственного бионического импланта, которая приобрела форму эротической мечты влюбленного в аниме девианта, и ждал. Перед его глазами медленно и горизонтально разворачивался переливчатый поясок, окруженный гало, будто прямой кусок радуги. Он догадался, что это запись состояния. «Процесс выполняется. Ждите».

Он и ждал.

Испытывая все большее нетерпение. Ловушка. Котел. Однако более всего не давала ему покоя мысль о врагах. Он надеялся, что Спалле и Сильфана, ничего не дождавшись, пойдут на постоялый двор и встретят там Варфнира. Только вот им, ему и Грюнальди, отравленным испарениями, побитым, связанным и вброшенным в какой-то подвал, это не слишком-то поможет. Как обычно, он провалил операцию нахрен. Слабо подходил на роль командира и плохо играл в команде. Он установил для них резервное задание, две точки встречи — и все. Как обычно, решил, что как-нибудь справится сам и не приготовил никакой страховки. И влез в ловушку. Простейшую из возможных. Очевидную до боли.

Хватило бы просто решить, что остальные — тоже активные игроки. И что у них есть свои люди. Случай ван Дикена, пожалуй, доказывал это достаточно отчетливо.

Полоска состояния развернулась до самого конца, и Драккайнен вдруг вплыл в темный, влажный подвал, в головную боль, в запах тухлятины и вонь лежащих на нем сетей. Болезненная точка в центре челюсти дергала, пульсировала и ныла попеременно. В темноте маячил лежащий под стеной сверток, тоже упакованный в сеть — и лежащий неподвижно. Как оно там звучало?

Олдурмэ… — убить… настоящее время, третье склонение, действие… «убивай». Но было: ней олдурмэ. Ону ней олдурме! Кахдин ону истйор сахгул! «Не убивай его! Она хочет его живым!» — видимо, так. Амитрайский. Видимо.

А значит, есть еще какая-то «она». Кахдин… Не просто «она». «Она» — уважительно. «Она — та, великая». Вот только какая из них? Фрайхор? Калло? Какая-то другая великая? Местная?

Спасибо, что хочет живым.

Головная боль наползала откуда-то из-за затылка и разливалась в висках. Тяжелая, туманящая, похмельно-мигренная — вдобавок к резкому дерганью в побитой челюсти. Вуко резко шевельнул ладонями, мокрый ремень свалился на булыжный пол, потом он сбросил с себя сетку и скорчился в резких спазмах, блюя столь отчаянно, что чуть не рассадил лоб о камни. Слезы потекли у него по лицу: горячие и крупные, словно горошины. В воздух поднялся вонючий пар. Грюнальди даже не шевельнулся.

Драккайнен переждал, пока желудок кончит выворачиваться наизнанку, последний раз сплюнул солоноватой, густой слюной и поднялся на ноги.

Пульс у Грюнальди был. Ощутимый, в сонной артерии, что располагалась иначе, чем у человека, чуть дальше, назад, у затылка. Слабый, неровный он был.

Похоже, не знали, кого точно «она хочет», и пощадили обоих. Вдохновляюще.

Он приготовил ремни и сеть, чтобы быстро набросить их, если услышит шаги, и ощупал подвал. Обычное подсобное помещение, заставленное какими-то бочками, выложенное известковыми блоками, обросшими пятнами селитры и как бы мхом. Под потолком висели ряды каких-то полок и веретенообразные рыбьи туши, топорщащие острые плавники, все пахнет дымом, все высохшее и жесткое. Двери, естественно, были заперты на дубовый засов. Атаковать их с помощью остатков магии или подождать?

Времени ждать не было. Те, возможно, как раз перерезали глотку Спалле или насиловали Сильфану — перед тем как перерезать глотку и ей.

Что еще хуже, были они неприятно, совершенно не по-средневековому ловки. Уз он не имел, а потому мог ожидать, что кто-то сюда заглянет — принести воды, проверить либо забрать одного из них на допрос, но такое могло наступить и утром и бог весть когда. К тому же они могли его сперва снова отравить, прийти впятером и вывести с клинком на глотке. Теоретически, он мог притворяться связанным и одуревшим, падать, а потом использовать элемент неожиданности. Вот только такое не обязательно удастся.

— Посвети-ка мне, Цифраль, — пробормотал он и принялся обыскивать подвал в сопровождении летающей вокруг него и посверкивающей золотистым светом феечки.

Помещение, увенчанное бочкообразным потолком, тянулось вглубь, мрачное, каменистое и влажное, украшенное гроздьями вроде-как-паутин, населенных не-совсем-пауками. По стенам шмыгали некие членистоногие создания, снабженные неприятно игольчатыми лапами и пучками круглых глазок, что светились отчетливо зеленоватыми огнями. Кучи бочек с напитками, из которых доносились ароматы ферментации, покачивающиеся над головой, привешенные к колышкам куски ветчины, тушки рыбин да бесформенные колбасы, коробки с присыпанными пылью странными корнеплодами, мотки веревки, какие-то металлические штуковины, подвешенные на гвоздях, несколько деревянных ведер, воткнутых одно в другое. Даже если он выломает двери — что, выскочит наружу, вооруженный колбасами и помойными ведрами?

Под большим, почерневшим от копчения окороком, заканчивающимся такой лапой, что не хотелось и задумываться над внешним видом животного, высоко под потолком в деревянную полку был воткнут нож. Грубый, склепанный на коленке, с деревянной рукоятью и поржавевший — но нож. Такой, чтобы тому, кто спустится в подвал, можно отрезать кусок мяса, не ища чего-то еще. Какой-то чрезвычайно добрый и умный человек воткнул нож в полку точно под рукой, в месте, где его не заметил бы никто, кто пришел бы сюда не за шматом поросенка, а для проверки, подходит ли помещение под камеру.

Он прихватил деревянный подойник и вернулся к Грюнальди. Разрезал ремни и узлы на запястьях, а потом попытался привести его в себя. Мореход что-то бормотал, начал шевелиться, но вяло и беспомощно. Вуко нашел глиняный жбанчик, пахнущий остатками того кошмарного дрожжевого пива, потом воткнул шпунт в бочку и наполнил жбанчик. Что бы ни происходило, а Людей Огня будили, приводили в сознание и лечили прежде всего пивом.

А потом едва успел подставить подойник и придержать товарища за плечи, чтобы тот не разбил себе голову о край ведра.

Помогло не слишком. Грюнальди встряхнул, как бык, головой, отвел от лица пряди оранжевых волос и принялся шевелить губами, будто пытаясь вспомнить, каково оно — говорить, потом указал на тени, раскачивающиеся над ним, и проговорил торжественно: «Рыба!» После чего повалился на бок и принялся хихикать. Безнадежно.

Драккайнен уложил его так, чтобы тот не подавился, и вернулся к обыску подвала.

«Не переставай комбинировать, — повторял Левиссон. — Все время что-то делай. Импровизируй. Все является оружием. Безнадежные ситуации случаются очень редко».

Подвал тянулся еще несколько метров и заканчивался стеной, заставленной большими бочками, лежащими дном вперед. Инструктируя жестами и негромким голосом Цифраль, используя ее как летающий фонарик, он обыскал полки, стены, корзины и пол. Быстро и нервно, но систематически. Он проанализировал систему балок. Расклад камней. Заглянул в жбаны. Не знал, что именно он ищет. Что-то. Все может стать оружием. Все может оказаться выходом из ситуации или пригодиться.

Он обстучал бочки, забившие торец подвала, и понял, что их ничто не сдвинет с места. Во-первых, в каждую можно было бы воткнуть корову, во-вторых, они лежали одна на другой и блокировали все до самого потолка. Как-то их наполняли, вот только как? Большинство были забиты деревянными шпунтами. Когда он их ослабил, изнутри потекло что-то липкое, пахнущее дрожжами и будто сиропом для кашля. Но одна бочка вместо шпунта имела примитивный металлический курок с вентилем, однако она была пустой. Покрутил затвор — и ничего. Такой курок больше бы пригодился на бочке, которой пользовались. Он еще раз осмотрел пол и увидел отчетливое пятно — лужа от вина подле другой бочки, — конечно, с воткнутым вместо шпунта курком. Отбивали шпунт, подставляя посудину, а потом втыкали туда курок, но все равно какое-то количество жидкости вытекло на пол. Он вернулся к той пустой бочке, поскольку она не давала ему покоя, и попытался шевельнуть всем, чем можно было. Он обстучал бочку, попытался подергать ее со стороны в сторону, ощупал курок. Цифраль летала подле его головы, присвечивая со скептическим и заботливым выражением на мордашке.

Курок провернулся в сторону, похоже, случайно, в результате хаотического дерганья, открывания и закрывания вентиля. Он гладко провернулся вправо, прокрутился под прямым углом, но дальше идти не желал. В другую сторону он провернулся вниз и тоже не захотел двигаться дальше. Драккайнен провернул его снова и дернул. Щелкнуло, после чего дно бочки диаметром почти в метр выскочило вперед и открылось в сторону Драккайнена, как люк. Внутри было темно, воняло тухлятиной и подвальным холодом, но не было ни малейшего запаха вина. Ничего. Только тухлятина, старое дерево и пыль. И легкий ветерок на лице. Едва ощутимый.

— Внутрь, — прошипел он Цифраль.

Та состроила оскорбленное личико, но послушно прошмыгнула внутрь бочки, будто большая пылающая ночная бабочка.

— Туннель, — заявила, вынырнув через минуту. — А потом еще один подвал.

— Идем, — приказал он.

— А Грюнальди?

— Он нам не поможет, а тут он будет в безопасности. Я за ним приду.

— Они сделают из него заложника, если ты его оставишь.

— И то верно.

Грюнальди, волоченный под мышки, уже не блевал, но продолжал называть всякие предметы, мимо которых шел, и чуть не лопался от смеха. Говорил: «мясо», «кувшин», «подойник», а потом — «бочка». Вуко прополз сквозь бочку на другую сторону, повернулся, влез туда снова и проволок внутрь приятеля, таща его за кафтан. Донце можно было ухватить изнутри за простой металлический засов, закрыть, а потом прокрутить его, блокируя люк.

Второе помещение было похоже на первое, только более вонючее, и тут не складировали пищу. Посредине на короткой цепи висела металлическая лампа, вот только не было ничего, чем ее можно было бы зажечь. Цепь продета сквозь проушину, воткнутую в потолок, и пришпилена к стене. Он спустил лампу, откупорил пробку и удостоверился, что внутри хлюпает и отдает знакомым запахом драконьего масла, и как можно быстрее вложил затычку на место и снял металлическую заглушку с фитиля, который сразу же принялся дымиться, потом раскалился, а потом фукнул маленьким желтым огоньком.

Помещение наполняли полки, где стояли оббитые кожей и окованные небольшие ящики, а посредине лежали сокровища. Золото, серебро, какой-то другой металл, поблескивающий серебристо и будто светящийся изнутри. Монеты — круглые, квадратные, в виде продолговатых плиток, с дырой посредине и без, слитки, секанцы, лом, пластины… Смесь. Куча.

Сокровища.

— Чудесно, — сказал он Цифраль. — Мечта грабителя. Вот только мне не это нужно. Может, мы и богаты, но все так же в заднице.

— Золото, — заявил Грюнальди и захихикал. — Лампа.

— Невозможно, чтобы всякий раз, когда он хочет отложить из выторгованного, Вуко ползал между картофелем и пролазил сквозь бочку. Это просто-напросто невозможно.

Он посадил Грюнальди на пол и дал ему для развлечения сундучок с монетами, после чего обыскал помещение, присвечивая себе лампой.

— Нумизмат… — ворчал. — Жаль, что складирует наличность, вместо того чтобы инвестировать ее в ценные экземпляры оружия.

— Вон то выглядит как двери, — осторожно подсказала Цифраль.

— Именно, — ответил он. — Вот только проблема — это не то. Мы внутри сокровищницы, а сокровищницы, уж не соображу отчего, закрыты обычно снаружи. Сколько осталось там твоих маленьких трудолюбивых сестричек?

— Щепотка. Можешь перенести карандаш, превратить стакан воды в стакан водки или поджечь воробья. Непросто описать. Все зависит от того, что ты решишь делать. В любом случае — могут немного.

Драккайнен проговорил что-то по-фински, потом поднял лампу и снова осторожно обошел помещение. В одном его конце находились солидные окованные двери, к которым вели каменные ступени. У двери не было заметного замка, были они заперты наглухо. Он поднял светильник и повел им вокруг, внимательно поглядывая на пламя.

— Этот сквозняк не отсюда, — решил Вуко.

Он обошел помещение в третий раз, поднимая и опуская лампу около полок, сундуков, бочек и кожаных мешков.

— Бочки, — сказал Грюнальди, раскачиваясь на полу.

— Точно. Снова бочки, — согласился Драккайнен. — Можно держать ценности в бочках, но зачем? Может, это исключительно дорогие напитки?

Три больших бочки лежали под стеной пирамидой, втиснутые в угол рядом с полками. Вуко присел и повел лампой вокруг донышек. Потянул носом подле шпунтов.

— Piczku materinu, как бренди с примесью траварицы. Такое я бы тоже держал в сейфе.

Огонек задрожал и немного отклонился набок.

— Тут. Самая нижняя. Снова.

На этот раз не было курка, просто деревянный шпунт.

— Самое большее, скупаемся в коньяке, — заявил он тихо, подергивая деревянный колышек, как больной зуб.