Помоги проекту - поделись книгой:
— На штаны, — решила Нюська. — Прямо на самое рабочее место! И еще подпишем, что рабочее! Тащи маркер…
— А на рубашечке сзади напишем расценки, а то ж ему, бедному, тяжко будет новую мамочку найти, — пробормотала я, выгребая из ящика стола разноцветные маркеры. — Вот этим, он в темноте светится.
И, пока гениальная мысль не сбежала, растянула белую рубашку и написала на спинке: «Альфонс, недорого, оплата почасовая» и, еще чуть подумала, добавила, чтобы не вводить дам в заблуждение: «Made in Tambow».
Нюська одобрительно покивала и требовательно протянула руку за маркером. Я послушно отдала и вытянула шею, с интересом глядя, как Нюська пишет на спине пиджака крупными, хоть и самую чуточку косыми печатными буквами, украшая некоторые, для лучшего понимания, завитушками: «Жывотное не кормить, бабла не давать, пиз***жу не верить».
Глава 4. Сокровища мадам Преображенской
Взззз…
Я застонала и сжала ладонями норовящую расколоться голову.
Ненавижу коньяк!
Вззззз….
Да чтоб тебя! Кто там ломится в дверь, когда мне и без визитеров хреново?! Ненавижу тех, кто ходит в гости по утрам! Только зашла в сортир! Посидеть, о вечном подумать…
Взззз-з-з-з!
Ненавижу дверной звонок! Всех ненавижу! Вот сейчас, сейчас как встану, как открою, как пошлю…
С внешней стороны двери ужасно громко щелкнула задвижка. Вот же… Сто раз просила Лешку переделать! Но ему всегда было некогда, так что сортир запирается только снаружи… а изнутри не запирается, потому что задвижка… Тьфу, что за дурацкие шутки?!
— Янка!
— Сиди-сиди, я открою! — омерзительно бодро заявила сестрица. — И не нервничай, вдруг там всего лишь Надь Пална?
А вдруг нет?.. Что, если пришел Леша? Вдруг он вернулся, не может же он вот так просто все перечеркнуть? Мы же семь лет вместе! Конечно, трудности случались, но у кого их нет? Но Янка… Господи, если это и правда Леша, Янка… она же сейчас ему такого наговорит!
— Выпусти меня немедленно!
— Выпущу, выпущу… Вот только дверь открою, и сразу выпущу! — пообещала Янка и щелкнула дверным замком.
Повисла такая мертвая тишина, что я поняла — закон подлости сработал.
Это все-таки Леша. И Янка сейчас…
Я зажмурилась и застонала, прижавшись виском к холодному кафелю стены. А в коридоре раздалось:
— Куда это ты намылился, Шариков? Стоять! Вот твое шмотье, забирай и проваливай.
— Янка… что ж ты делаешь… — прошептала я.
Крикнуть не смогла, горло перехватило. Я слишком отчетливо представляла, какое у Леши сделается лицо, если он услышит мой панический вопль из туалета. И — замерла, надеясь непонятно на что. Может быть, что Леша сейчас скажет, что его вчерашние слова были ошибкой, что он на самом деле меня любит и жить без меня не может?
Правда, я точно знаю, что Янка ему ответит: не можешь — не живи, Шариков. Или еще хуже, начнет его тыкать носом в наши финансовые сложности.
Твою же гармошку, ну почему все так глупо вышло? И зачем мы с Янкой вчера так напились, что испортили его вещи? Что же теперь делать-то?..
— Здесь не все, — после небольшой паузы заявил Леша, и от стресса у меня резко упало давление: головокружение, слабость в ногах, шум в ушах, полная клиническая картина. — Вы не упаковали мой комп.
Сильно упало, так что даже пришлось присесть на унитаз. А то хороша я буду — обморок в туалете, вот уж точно ни на грош романтики. Хотя какая разница-то уже? Леша пришел за вещами, а не мириться. Иначе бы он сказал не про комп, а про меня. Наверное.
— Не твой, а любезно предоставленный тебе Анной во временное пользование.
Следом послышался глухой удар, словно Янка пнула мягкую сумку — ту самую, что мы вчера наполнили испорченными вещами и выставили в коридор.
При воспоминании о вчерашнем дебоше мне стало стыдно. Со всеми физиологическими проявлениями — прилив крови к лицу, учащенное сердцебиение, усилившаяся головная боль и прочая, прочая.
— Это подарок! И вообще это не твое дело! — возмутился Леша, но как-то неуверенно. — Уйди с дороги, я заберу свои вещи.
— Твоего тут ничего нет, Шариков, а будешь буянить, полицию вызову. Хулиганство, проникновение в чужое жилище и попытка ограбления. Ты чтишь Уголовный Кодекс, Шариков?
— Прекрати меня так называть! Ты… вы обе…
Дальше последовал такой поток эпитетов в адрес сестер Преображенских, что я закрыла уши руками. Мой Леша, всегда такой вежливый и утонченный, и вот эти вот «жлобы недобитые» и «никому даром не нужные козы»? Мне очень хотелось думать, что здесь какая-то ошибка, но до старческой деменции мне еще очень далеко, а галлюцинациями я не страдаю. К сожалению.
Остаток диалога я не слышала и слышать не хотела. Просто сидела на совершено неромантичном унитазе в совершенно неизящной и неподобающей леди пижаме в клеточку и думала: что же делать, делать-то теперь что? Ни одной мысли в моей пустой голове так и не возникло, кроме «в холодильнике есть банка соленых огурцов, надо принять рассолу перорально».
Об этом я и спросила Янку, едва она отвратительно громко хлопнула дверью, протопала по коридору к двери в туалет и щелкнула задвижкой.
— У нас рассол остался?
— Полная банка. — Янка сочувственно покачала головой и велела: — Иди-ка приляг, я тебе принесу. И прекрати уже тосковать по своему обмы…
— Яна!
— Ладно, захребе…
— Яна!!!
— Ну ладно, ладно. Не стоит этот ушлепок таких эмоций!
— Янка… — я сжала ладонями виски. — Я же просила.
— Говорить правду, только правду и ничего кроме правды, — стояла на своем сестрица. — Ты сама слышала, что он нес, и после этого еще на что-то надеешься? Это, мадемуазель Преображенская, симптомы деменции. В вашем возрасте рановато.
Не споря больше с сестрой, я протиснулась мимо нее на кухню. Сначала лечить абстинентный синдром, а потом уже все прочее.
В качестве прочего, после употребления рассола перорально, Янка приготовила горячие бутерброды с ветчиной, сыром и зеленью — что было вершиной ее кулинарного мастерства. Моего, впрочем, тоже. Сколько раз я пыталась научиться готовить так любимые Лешей фрикасе или хотя бы французский луковый суп, и все без толку. Не дано, и все тут.
После рассола с бутербродами синдром отступил, мозговое кровообращение наладилось, и я задумалась снова: что же теперь делать-то? Семь лет жизни насмарку! Ладно, не совсем насмарку, но все же… Повторять судьбу мамуль не хотелось. Бабули тоже. И прабабушки…
— Преображенская! — рявкнула Янка так, что подпрыгнула не только я, но и тарелка с остатками бутербродов. — А ну прекрати страдать! Ты себя в зеркале видела? Роскошная баба, куда там этим английским леди! А Шариков твой… да мы тебе десяток таких купим! Если понадобится!
— На какие шиши? — мрачно спросила я, не то чтобы соглашаясь кого-то там купить — бр-р, покупать мужчину! Подумать мерзко! — а просто желая сбить Янку с ее дурацкого оптимизма.
Янка пренебрежительно фыркнула и дернула плечом.
— Да хоть бы и на те, из клада. Найдем — и купим!
В клад я не верила ни секунды. Да помилуйте, какой может быть клад после революций и двух мировых войн? А вот Нюська верила, и это было главное.
Согласно семейной легенде, клад был спрятан в родовом гнезде Преображенских — поместье под Энском, — и состоял из приданого нашей с Нюськой несколько раз «пра» бабки, настоящей английской графини. По легенде, ради этого приданого прадед и женился на англичанке. Разумеется, ничего хорошего из этого не вышло. Якобы прадед вскоре после свадьбы начал гулять от законной половины, поначалу — с дворовыми девками, что чопорная англичанка еще терпела. Терпение закончилось, когда прадед обольстил девицу из хорошей семьи, позабыв сказать бедняжке о своей женатости. Англичанка, попытавшись призвать мужа к порядку, услышала в свой адрес множество ярких и образных, но неприятных слов, после чего собрала наиболее ценные вещи и закопала их в подполе, прокляла гуляку-мужа, а заодно и весь его род, предсказала, что никому из Преображенских не видать семейного счастья, а потом и вовсе удавилась в супружеской спальне. А может, и зарезалась, в этом месте легенда становилась весьма туманной.
Чушь редкая! Но Нюська верила.
Во-первых потому, что во время второй мировой в бывшем семейном гнезде устроили штаб-квартиру немецкие офицеры из Аненербе («Уж они-то где попало штабов не устраивали! Значит, точно что-то ценное в усадьбе есть!» — доказывала Нюська), а во-вторых…
Никуда не денешься — невезучесть в личной жизни в нашей семье передавалась просто-таки по наследству!
Муж бабули бросил ее, беременную, ради юной балерины, еще и попытался отсудить квартиру — пять комнат на Садовом, последнее, что осталось от когда-то приличного семейного состояния.
А уж наш папуля отличился еще больше.
То есть сперва-то казалось, что от своего отца, которого бабуля ласково именовала исключительно «парнокопытным», он ничего не унаследовал и радовал бабулю покладистым нравом, футболу предпочитал балет, отлично учился, успешно продолжил династию врачей Преображенских, а девиц покорял старорежимной галантностью и бездонными голубыми очами.
Жену он выбрал тоже идеальную — милую, скромную и хлопотливую Лизаньку из Ростова Великого и носил ее на руках… метафорически, поскольку реально приподнять Лизанькины восемьдесят пять килограмм чистых мышц смог бы только рычагом. Родилась Нюська, и папуля принялся ездить в командировки — выездная работа оплачивалась куда лучше, а у ребенка же потребности!
Идеальная семья продержалась три года. До тех пор пока на пороге бабулиной квартиры, где жили молодые, не появилась заплаканная младшая Лизанькина сестра — без вещей, документов и глубоко беременная.
Лизанька едва не упала в обморок, и дело взяла в свои руки бабуля. Как оказалось, Ниночка познакомилась с прекрасным принцем — командировочным врачом из самой Москвы и сразу поняла, что они созданы друг для друга. Роман развивался стремительно, и вскоре Ниночка сообщила любимому, что у них будет ребенок. После этого принц исчез, не оставив Ниночке ни адреса, ни телефона. Поплакав, Нина приняла решение разыскать возлюбленного в Москве, для чего попросить помощи у старшей сестры.
Бабуля только головой качала, слушая сию скорбную повесть, Лизанька рыдала от жалости к младшей сестре, а трехлетняя Нюська — просто за компанию.
В самый разгар слезоразлива вернулся с работы папуля, вошел в гостиную и…
Тут-то и выяснилось, что искать никого не надо, принц уже нашелся. А я решила срочно взглянуть на настоящего принца, ради которого моя маменька отправилась в прекрасное далеко.
Очень срочно взглянуть! Настолько срочно, что бабуля — мировое светило и вообще профессор акушерства и гинекологии — потом только руками разводила и утверждала, что такие стремительные роды в ее практике случались лишь однажды. И что живу я так же, как рождалась — на полной скорости.
Папенька к такому развитию событий оказался не готов. Правда, он не сбежал и не стал утверждать, что впервые видит Ниночку. Он даже попытался утешить обеих рыдающих маменек и впавшую в истерику Нюську. Причем, по словам бабули, добился только того, что в истерику впали все, кроме нас с ней.
Бабуля отправила папеньку на кухню, то ли за валерьянкой, то ли за кипятком, то ли в надежде, что в его отсутствие слезоразлив прекратится сам собой. Сработало наполовину — Лизанька, Ниночка и Нюська в самом деле правда успокоились, зато папенька за какие-то полчаса умудрился нажраться до неподвижности, но, к сожалению, не немоты — по семейной легенде, мой первый вопль совпал с вполне бездарным исполнением «Тореадор, смелее в бой!» — что во многом определило мой будущий характер.
После этого бабуля пришла к выводу, что сынок у нее не удался.
«Куо Беллино, — вздохнула она по-итальянски. — Что, в принципе, не позор для мужчины. Но никакой ответственности за содеянное. И даже пить не умеет!»
Лизанька и Ниночка снова зарыдали, а папенька признался в любви обеим и выразил намерение понести полную ответственность, как только протрезвеет. Бабуля махнула на папеньку рукой и выгнала из семейного гнезда в его собственную квартиру, оставив при себе и Лизаньку, и Ниночку, и нас с Нюськой, пообещав «вырастить из Янины настоящего мужика».
С папенькой мы с тех пор видимся регулярно, не реже раза в год, и я от этого совершенно не страдаю. В отличие от Нюськи, которая папеньку за что-то любит, и даже Шарикова завела, я так думаю, потому что он чем-то похож на папеньку.
Примерно похож, ну как дворняжка на породистого кобеля. Папенька всех своих тысячу и одну женщину искренне любит и ценит, а Шариков…
А, ну его, Шарикова, ко всем проктологам!
Не в нем дело, а в том, что никому из Преображенских и в самом деле в личной жизни не везет!
И Нюська упорно верит, что дело в той самой графине. Она даже венец безбрачия ходила снимать к какой-то шарлатанке. Та долго цокала языком, наплела семь верст до небес про страшное предсмертное проклятие, сестрица прониклась и теперь твердо убеждена, что раз есть проклятие, значит, и клад быть должен!
И прекрасно. Отдохнуть и обстановку сменить лишним ну никак не будет.
А уж клад сестренке организовать — это дело техники, зря, что ли, я ювелир?
Глава 5. День бульдозериста
Отпуск мне дали неожиданно легко. Даже как-то подозрительно легко. Когда любимое начальство назвало меня Нюсенькой и вспомнило, что я уже два года толком не отдыхала, мне захотелось вызвать санитаров. Из дурки. Ну чисто на всякий случай. А уж когда начальство засюсюкало с пожеланиями хорошенько расслабиться и не торопиться на работу, я и вовсе заподозрила, что нашего главврача подменили инопланетяне.
— Что значит, надо метнуться и проверить, все ли с ним в порядке? Ну ты, Нюська, даешь! — Янка покрутила пальцем у виска и распорядилась: — Значит так. Отпуск тебе дали с завтрашнего дня, сегодня у тебя вообще выходной, так что тебя уже нет дома. И в Москве нет. Выключай телефон, пока начальство не опомнилось! И вообще, нам надо выехать через полчаса. Быстро собирай чемодан!
— Как через полчаса? — растерялась я. — А как же…
Что «как же», я сама не знала, да это уже было неважно. Потому что Янка со скоростью урагана стянула с антресолей чемодан, распахнула мой шкаф и принялась за сборы.
— Годится, тоже годится, это берем… а это не берем…
Почему-то она начала с белья, совершенно неподходящего для путешествия. Вообще-то голубой кружевной комплект я покупала на годовщину, а не ради раскопок. О чем Янке и сказала.
Зря, ой зря!
На меня посмотрели так ласково и снисходительно, что я ощутила себя выпускницей средней группы детсадика.
— Преображенская, — тоном «дура ты набитая» сказала моя сестра. — Иди лучше чайник вскипяти. Нам три часа ехать, нужен термос. А чемодан не тронь! Знаю я тебя, опять вырядишься, как на работу.
— А надо как на парад?
Поделиться книгой: