Помоги проекту - поделись книгой:
Итак, сословия в Литовско-Русском государстве вызревали медленно, грани между ними были размыты.[900]
Еще одна важная черта, которая свидетельствует о рудиментарности западнорусских сословий, о том, что они возникли недавно, — наличие большой семьи. В данном случае нет необходимости приводить свидетельства источников, так как распространенность большой семьи признавалась большинством историков давнего и совсем недавнего прошлого. В их работах приведены соответствующие факты.[901] Важнее нам сейчас подчеркнуть то, что большая семья была свойственна
В современной науке по-разному трактуется статус и характер большесемейных и патронимических образований. Можно их считать характерными «главным образом для тех предклассовых и раннеклассовых обществ, в которых ощущается нужда в родственной взаимопомощи и взаимозащите и определять как новообразование.[903] Можно напрямую возводить к родовым отношениям.[904] Для целей нашей работы это сейчас не так важно. Ясно одно, чем архаичнее общество, чем слабее там еще выражены сословные различия, тем ярче там представлены родовые рудименты в самых различных проявлениях.[905]
К этому можем добавить и значительную архаику в семейно-брачных отношениях (они не раз уже изучались в литературе.[906] Исследователи совершенно правильно объясняют сохранение пережитков в этой области той политической ситуацией, которая здесь сложилась: слабостью церкви, «областничеством» политической жизни Литовско-Русского государства. Однако эта архаика семейно-брачных отношений приобретает другой оттенок и становится гораздо более понятной с учетом того наследия, которое западнорусские земли получили от времен Киевской Руси. Исследования И.Я. Фроянова показали, что тогда эти отношения были буквально перегружены всякого рода пережитками.[907] Последние продолжали существовать и в последующий период и стали изживаться лишь по мере укрепления сословной дифференциации и развития сословного государства.
Еще одна важная черта, характеризующая сословия западнорусских земель того времени — их служилый характер. Все формирующиеся сословия, все население в ВКЛ являлось служилым. Это не раз отмечали дореволюционные историки. «В рассматриваемый период каждая общественная группа обязана была нести ту или иную службу на господаря», — писал П.Г. Клепатский.[908] По мнению М.С. Грушевского, общественно-политический «устрой» Великого княжества «з гори до долины» имел характер служебный. От владетельных князей до крестьян все несут службу.[909] Анализируя материал о западнорусских сословиях, мы не раз могли убедиться в справедливости этого утверждения. Сейчас нам важнее подчеркнуть, что в данный период «служба» ничего общего не имела с феодальными отношениями. Все те социальные группы, которые несут службу, свободны.[910]
Служба до определенного времени определяет и сословную политику литовско-русского правительства. Вновь мы можем сослаться на труды наших предшественников. «Литовское правительство часто не знало, какой повинностью обязаны служить государству те или другие лица… В этих случаях вопрос о принадлежности их к тому или другому классу решался показаниями населения», — отмечал Н.А. Максимейко.[911] Отсутствие замкнутости сословий, наличие многочисленных архаических явлений — все это создавало для великого князя благоприятную возможность в случае военных и административных потребностей переводить население из одной службы в другую, пополняя, например, военный контингент.[912]
Каковы истоки этой системы? Как она развивалась и почему со временем оказалась в неблагоприятных обстоятельствах? На эти и ряд других вопросов мы намерены ответить в следующем очерке.
Очерк третий.
«Верховная собственность», «феодализм» и служба в Западной Руси ХIII–ХV вв.
Эволюцию социальной структуры западнорусских земель не понять без обзора некоторых общих вопросов возникновения и развития собственности на землю.
Мы уже рассматривали вопрос о том,
Применительно к истории Киевской Руси проблема «верховной феодальной собственности» является весьма дискуссионной. В 30-е годы в ходе споров, в которых участвовали многие советские историки, победила точка зрения Б.Д. Грекова, считавшего, что в результате возникновения и развития крупного феодального землевладения восточные славяне от первобытнообщинных отношений перешли к феодализму. Генезис земельной собственности Б.Д. Греков представлял как процесс, идущий «снизу» в результате распада древней общины. Но уже в 50-х годах была выдвинута точка зрения о «верховной собственности» на землю в Древней Руси. Наиболее полно ее обосновал Л.В. Черепнип[913] и с тех пор теория верховной феодальной собственности на землю в Древней Руси получила широкое распространение. Согласно этой теории формирование феодального землевладения в ранний период шло за счет «окняжения земли», т. е. установления верховной феодальной собственности на землю. Эта теория была подвергнута критике. Ее наиболее полный и последовательный анализ провел И.Я. Фроянов.[914] Фактически, не ответив на эту критику, в последние годы историки дают все новые и новые определения и трактовки государственной собственности. Это собственность господствующего класса в лице князя (Я.Н. Щапов), верховная собственность князя (О.М. Рапов, Ю.А. Кизилов), верховная собственность государства (М.Б. Свердлов), государственная боярская корпоративная собственность (В.Л. Янин), корпоративная собственность военно-дружинной знати (А.А. Горский). Все эти определения внутренне едины: государственная собственность на землю рассматривается всеми авторами на классовой феодальной основе.
Другая существенная черта сторонников «верховной собственности» — нежелание ссылаться на своих предшественников в дореволюционной историографии. Между тем данная теория имеет многочисленные прецеденты в дореволюционной исторической науке. Более того, борьба сторонников этой теории и ее противников — один из основных мотивов дореволюционной исторической науки о Древней Руси. Причина возрождения теории «верховной собственности на землю» в советский период ясна: желание историков доказать раннее возникновение феодализма, с одной стороны, и отсутствие соответствующих данных в источниках — с другой.[915] Но абстрактная схема, построенная на зыбкой основе, — не лучшее подспорье в познании исторического процесса.
Подобную ситуацию наблюдаем и в историографии, посвященной изучению Великого княжества Литовского XIV–XVI вв. Для многих историков, особенно тех, кто считал, что государство здесь возникло в результате завоевания русских земель, убедительной казалась версия о существовании верховной собственности великого князя на землю в этом государстве. Такую точку зрения находим уже у В.Б. Антоновича, который справедливо считается одним из зачинателей научной разработки истории Литовского государства.[916] Такой подход был присущ и польской историографии. Однако в русской историографии наиболее ярко этот взгляд на собственность в Великом княжестве Литовском выразил В. Незабитовский. По его мнению, пожалование земли представляло только пожалование землей, а собственником оставался господарь. «Как бы безусловно поэтому ни жаловалось кому земельное владение, в сущности оно было всегда лишь владением и пользованием до господарской воли, или, другими словами, владением по милости». В Великом княжестве Литовском — государстве, которое сложилось преимущественно путем завоевания, господарское право на землю нашло удобную почву для своего развития. Положение изменилось при сближении с Польшей: господарское право исчезло и возникло шляхетское. С шляхетским правом появились: частная поземельная собственность и частное вещное право на землю.[917]
И. Новицкий сравнивал земельную собственность в Литовско-Русском государстве с поместным землевладением Московского государства. Он считал, что в достатутовый период землевладение, «будучи одинаково условным для всех частных лиц без исключения, не составляло вместе с тем ничьей привилегии».[918] По мнению С.А. Бершадского, великому князю «по идее» принадлежало право на всю территорию Великого княжества Литовского».[919] В то же время он находил различия между вотчинными имениями и имениями, пожалованными во временное пользование различных лиц. Он попытался наметить разницу между этими двумя видами владения и пришел при этом к выводу, что разница между ними была совершенно незначительна и на вотчинах лежали почти такие же повинности, как и на поместьях.[920]
Взгляды этих историков довольно схематичны. Гораздо более диалектично, стремясь разобраться в живой ткани исторического процесса, подошел к этому вопросу М.Ф. Владимирский-Буданов. Он отметил следующее противоречие. Судя по буквальному смыслу источников, право собственности на землю не принадлежало никому до общеземских привилеев (или даже до 1 Статута). Но, с другой стороны, частные акты дают и обратные указания. Если частное право так ограничено, то надо или предположить то же о древнерусском праве, или признать, что в литовскую эпоху история русского права «попятилась назад». Так многие, кто признавал завоевание, и считали.[921] В результате изучения источников он пришел к выводу, что условность и ограниченность простирались первоначально не на одни жалованные имущества, но на все прочие виды. Причина доисторическая — зависимость лица от общества; процесс возвышения прав частных лиц — естественный процесс. Ученый постарался проследить, как под «неопределенною и широкою сферою прав государя на жалованные имущества развиваются и растут права на них частных лиц».[922] М.Ф. Владимирский-Буданов впервые внимательно рассмотрел различные формы землевладения и условия пожалования, предметы пожалования. Он сделал очень важный вывод о том, что при пожаловании речь идет не о переходе права собственности на землю. Жалуются, собственно, доходы, которые получал с этой земли великий князь. Что касается отчинного землевладения, то оно возникло со временем. «Отчиною называется в ближайшем смысле имущество, передаваемое по наследству, каковы ни были нрава владельца на это имущество, то есть хотя бы они вовсе не равнялись правам собственности».[923] В Литовско-Русском государстве этот процесс был ускорен и искажен связью с Польшей. С введением типа шляхетского землевладения к частной собственности присоединяются государственные права, в связи с чем прежние смешанные права государя переводились на вотчинника.[924]
Попытку «всестороннего решения вопроса» предпринял М.В. Довнар-Запольский. По его мнению, и в землях собственно Литвы, и в русских землях было известно полное вотчинное право. Но образование Литовско-Русского государства нарушило эту полноту владения, которая уступила место условному и ограниченному праву. Причем главное здесь — не сам факт завоевания русских земель, а «вообще, военное напряжение в эпоху образования государства». Высшее господарское право поглотило право частных лиц, и последнее своеобразно возродилось в земском (т. е. панском праве, выросшем к концу изучаемого периода).[925] Историк рассмотрел различные формы землевладения и пришел к выводу, что элементом объединяющим все формы землевладения, является земская военная служба.[926] В отличие от М.Ф. Владимирского-Буданова, он считал, что вотчина в основе своей земля нежалованная, земля, исстари находящаяся в руках землевладельцев. Изначально это родовая собственность, но условия сложения государства подчинили и вотчину земской военной службе.
Эти идеи М.В. Довнар-Запольского поддержал А.Е. Пресняков. Князь, с его точки зрения, не мог быть собственником всей территории, так как он имел в каждой земле свое господарское хозяйство. В то же время, наряду с земельными имуществами, князья жаловали и движимое имущество. «В сознании того времени различия покрывались основным сходством цели пожалования: обеспечить имущественно служилого человека, дать ему средства, с которых он отбывал бы службу».[927]
Несколько противоречивы взгляды М.К. Любавского. Он пишет: «…нет нужды выводить происхождение поземельной господарской собственности…из завоевания, как это сделали Ярошевич и В.Б. Антонович». С литовским завоеванием снова высоко поднялся престиж княжеской власти, который был поколеблен в бурях XIII в. В Литовско-Русском государстве установилось право великого князя на все незанятые земли и угодья, исключившие право самовольного их занятия.[928] Но тут же М.К. Любавский замечает, что с утверждением литовского владычества идея княжеской собственности приняла такие размеры, что князья считали своими собственными и земли, занятые и населенные. «Среди постоянной вербовки служилых людей и раздачи им поместий из княжеских земель затемнилось и отошло на задний план представление о свободной земельной собственности, и выдвинулось вперед представление о земле, с которой идет военная боярская служба князю и которая поэтому находится в распоряжении князя, есть, в известном смысле, его господарская земля».[929] Отчина-землевладение родового характера, и именно в этом ее основное отличие от остальных форм землевладения.
Задумывался над этими проблемами и В.И. Пичета. Он критически отнесся ко всей предшествующей историографии, считая, что все взгляды предшественников можно отнести к одной категории — формально-юридической. Объяснение же нужно искать в условиях хозяйственного и политического развития Великого княжества Литовского. Условия эти В.И. Пичета трактует следующим образом. Пользуясь господарскими дворами, великий князь становится самым богатым землевладельцем. Когда же он сосредоточивает в своих руках и всю развивающуюся внешнюю торговлю, то может держать в зависимости от себя всех землевладельцев.[930] Вместе с этой зависимостью усиливается и политическое значение князя и укрепляется взгляд на него как суверена и верховного распорядителя земельных территорий. «Разумеется, это распоряжение землей исходило не из права собственности великого князя на землю, а из соображений политического характера», — заметил В.И. Пичета, в то же время несколько раз называя великого князя верховным собственником всей территории. Под вотчиной» он понимает те земли, которые искони были собственностью и не являются актом милости. Таковым было панское и княжеское землевладение. Что касается шляхетского, то оно — предмет пожалования великого князя.[931]
Как видим, историки пытались решить эту непростую задачу. Намечались и плодотворные, с нашей точки зрения, пути. К сожалению, в 30-х годах поиск в этом направлении прекратился. Со временем установилось господство схем, которые обычно отливаются в следующую формулу. «До конца XVI в. верховным собственником земель во всем Великом княжестве Литовском являлся великий князь».[932] Иногда эта формула облачается в «феодальные одежды»: вассалитет, феодально-иерархическую структуру землевладения, когда «собственность на землю постепенно приобретает иерархический характер, а монопольные собственники выступают как ассоциация, направленная против порабощенного продуктивного класса».[933] Эта феодальная терминология в данном случае не проясняет сути дела и лишь множит вопросы.
По своему замечательно, что эта историографическая ситуация имеет и продолжение. Речь идет об изучении истории второй половины XVII — первой половины XVIII в. Как известно, половодьем народной войны 1648–1654 гг. шляхетское землевладение, и так в ряде районов непрочное, было практически смыто. Развитие крупного землевладения началось как бы заново. Дореволюционные историки (А.М. Лазаревский, И.В. Лучицкий, А.Я. Ефименко, В.А. Барвинский, В.Л. Мякотин) считали, что крестьяне Левобережной Украины были собственниками тех участков, которые ими обрабатывались. Так, В.А. Мякотин писал, что после 1654 г. крестьяне приобрели «всю полноту гражданских прав».[934] Все упомянутые авторы огромную роль в этот период отводили землевладению городских и сельских общин. Эти идеи нашли поддержку и в советской исторической науке (труды В.А. Романовского, В.А. Дядиченко, В.А. Голобуцкого). Казалось бы, завидное единство мнений. Но в 1986 г. увидела свет монография А.И. Гуржего. Автор безоговорочно поддержал Л.В. Черепнина и его единомышленников в утверждении об отсутствии в средневековом обществе крестьянской собственности на землю. А.И. Гуржий пишет: «Итак, основываясь на учении основоположников научного коммунизма о земельной собственности, приходим к заключению: у феодалов земля находилась на правах собственности, у непосредственных производителей — на правах владения».[935] Таким образом разница между «свободными войсковыми селами» и крупным землевладением совершено стирается. Между тем сам А.И. Гуржий отмечает, что «наименее ограниченным распоряжение землей оставалось в свободных войсковых селах и местечках».[936] Именно эти свободные села и местечки на протяжении второй половины ХVII — первой половины XVIII вв. и служили основным фондом раздач. Крупное землевладение формировалось постепенно — за счет такого рода раздач, как, впрочем, и за счет скупки и заимки свободных земель. Не видеть этой динамики в развитии землевладения — значит, с нашей точки зрения, отказываться от диалектического подхода. Нельзя пренебрегать и собственностью на землю крестьян, мещан и рядовых казаков. На «наш взгляд, правы те историки, которые считали это землевладение весьма архаическим — здесь господствовали общинные и «сябринные» формы. Зачастую община Левобережной Украины живо напоминает древнерусскую старину, особенно когда мы наблюдаем нераздельное владение землей казаками, мещанами, несколькими селами, местечками, а порой и городами».[937] Такие общинные организмы могли существовать только в условиях демократической среды, с которой верховная феодальная собственность несовместима. Впрочем, не будем вдаваться в обсуждение истории периода, далекого от наших сегодняшних интересов. Мы коснулись и Киевской Руси и периода XVII — первой половины XVIII в. с другой целью. Что показывает изучение историографии? Всякий раз, когда появляется необходимость объяснить появление и развитие крупного землевладения или доказать раннее развитие феодализма, пускается в ход теория о «верховной феодальной собственности» на землю, оборотной стороной которой является отсутствие собственности народа.[938] С представителями этого направления можно спорить,[939] но, думаем, что здесь как раз та ситуация, когда это вряд ли требуется, поскольку «сама по себе некая «верховная государственная собственность», отличная от просто «государственной собственности», по существу, не выражает никаких реальных юридических или экономических отношений и является в этом смысле бессодержательным понятием, фикцией».[940] Заметим к тому же, что еще и вредной фикцией, так как служит историкам своего рода универсальной отмычкой ко всем процессам развития собственнических отношений. «Суверенные права государства в отношении его населения, выражающиеся в праве на взимание налогов с последнего, нередко ошибочно принимаются некоторыми авторами за некую «власть-собственность», или «верховную государственную собственность на землю», передача их на местах частным лицам — за расщепление этой «собственности» на «верховную государственную» и на подчиненное, а налоги — за экономическую реализацию «верховной государственной» и подчиненной собственности».[941]
Можем с полной ответственностью заявить: «верховного феодализма» в западнорусских землях в изучаемый период не существовало. Но немалую полемику вызвал феодализм и в, так сказать, классических представлениях о нем. В первом разделе нашей работы мы отмечали, что почти все историки в той или иной форме говорили о «феодализме».[942] В одном существенном пункте русская историография расходилась с польской. Если поляки считали, что по мере сближения с Польшей в Великом княжестве Литовском власть великого князя уменьшалась, формировалось сословное государство и феодализм сходил на нет, то русские историки считали, что феодальные порядки начинают распространяться как раз по мере сближения с Польшей. Но в самом существенном моменте они зачастую сходились, видя в «феодализме» результат рецепции польских порядков.[943]
Лишь постепенно пробивала себе дорогу идея о том, что «феодализм» возник в результате «внутренних обстоятельств», другими словами, вследствие внутреннего развития Великого княжества Литовского. В этой связи особый интерес вызывает дискуссия 30–40-х годов нашего столетия в польской историографии. Это время, когда польская историография развивалась еще без мощного «влияния» советской исторической науки, а в СССР интерес к этим проблемам был на время утрачен.
Дискуссия развернулась на VI съезде польских историков. Открыл ее Г. Ловмяньский. Исходя из господствовавшего тогда в науке Польши представления о феодализме, он рассмотрел различные черты, присущие, с его точки зрения, феодализму, применительно к Великому княжеству Литовскому. Ученый пришел к следующим выводам. Та сторона феодализации, которая на Западе выразилась во власти
Наряду с разделом государственной власти, другой важный процесс феодализации — раздел собственности. Характерная для Запада, в Великом княжестве Литовском эта черта получила ограниченное распространение, так как существовала только в некоторых больших владениях.
Еще одна черта феодализма — вассалитет, В Литве в период возникновения монархии существовал родственный вассалитету институт дружины. Однако в ягеллонский период под определение вассалов подходят лишь великокняжеские дворяне. Но их статус даже нельзя сравнивать с западноевропейским институтом вассалитета.
На Западе существовали также лены и сеньории. В Литве эквивалентом сеньории была дворская организация. Что же касается лена, то он здесь не сложился.
Можно ли считать феодализмом наличие шляхты «второго или даже третьего ряда», т. е. мелкой шляхты. По мнению Г. Ловмяньского, нет.
Итак, в устройстве Великого княжества Литовского удается увидеть явления, аналогичные западноевропейскому феодализму, однако здесь не получили развития некоторые принципиальные для феодализма черты. Имел место процесс феодализации, однако, за исключением иммунитета, он не проник глубоко в общественную и государственную структуру.
В дискуссии принял участие И. Яворский. По его мнению, нельзя сравнивать удельные княжества в ВКЛ с ленным правом на Западе. Что касается иммунитета, то его генезис весьма неясен. Рост власти панов над крестьянами шел в большей мере через земские привилеи и Статуты, а в меньшей мере — через привилеи индивидуальные. Если на Западе бенефиции стали зачатками лена, то здесь они перешли в полную собственность. Как из бенефициев не вырос лен, так из дружины не выкристаллизовался вассалитет. Даже шляхту «другого ряда» нельзя считать сходной с англо-нормандскими феодалами. По мысли И. Яворского, в Великом княжестве Литовском произошел переход непосредственно (минуя феодализм) от устройства «патримониального» к устройству «сословному».
Участвовал в дискуссии К. Тыменецкий. Он старается различать феодализм «самородный» и феодализм, возникающий в результате рецепции. По его мнению, надо учитывать влияние русского феодализма, который был как раз «самородным». Еще до начала западного влияния в землях русских и литовских существовал, например, иммунитет. Но сколь развитым был «самородный» феодализм в Литве до сильного польского влияния? По К. Тыменецкому, можно подвергнуть сомнению само понятие «бенефиция» в Литве. Дружина так же не сыграла значительной роли, то же самое можно сказать о «самородном» иммунитете. Гораздо большую роль сыграл иммунитет, который был заимствован.
Отношения великого князя к удельным нельзя сравнивать с ленами. Ученый пришел к выводу, что центр тяжести дискуссии надо перенести с явлений, касающихся феодализма «самородного», или давнего, на феодализм, возникший в результате рецепции, т. е. польского влияния, значительно усилившегося в Великом княжестве Литовском с конца XIV в. Влияние же это шло в основном через иммунитет. Вот почему столь велика роль земских привилеев в истории Великого княжества Литовского. По мнению исследователя, нельзя противопоставлять устройство феодальное и сословное, поскольку это две стадии одного и того же процесса.
Война прервала работу ученых над этими важными и интересными проблемами. Но с выходом написанной еще до войны, утерянной, а затем восстановленной работы В. Каменецкого дискуссия возобновилась. В. Каменецкий делал упор на деятельность великих князей литовских, целью которых было создание христианского государства с обществом, разделенным на сословия. Вот почему, рассматривая проблему литовско-русского феодализма, он не согласился с тезисом М.К. Любавского о том, что он распространялся благодаря польскому влиянию. Он также не согласен с Г. Ловьмяньским в вопросе о существовании вассалитета. Отношения между монархом и боярами имели характер сугубо вещный, опирались как и все литовское устройство, на земли, которые господарь давал и с которых бояре несли службу. Правильнее было бы искать феодализм в ленном устройстве самостоятельных княжеств, но эти княжества были так рано ликвидированы, что в строе литовско-русского государства не играли большой роли.
Литовский феодализм, по В. Каменецкому, опирался на раздел дохода между несколькими правомочными, находившимися друг от друга в иерархической зависимости. Он представляет такую иерархию: великий князь — князья, паны — бояре. Однако на вопрос, кто из этих правомочных был собственником земли, и современники не сумели бы дать ответ, зная, что вся земля принадлежит господарю. Долго не возникало понятие расщепленной собственности, так как ступени этой феодальной лестницы были слишком слабы.
С возражениями В. Каменецкому выступил Г. Ловмяньский, который в основном отстаивал свои прежние взгляды.
Как видим, какую бы черту «феодализма» мы ни взяли, ее существование в Литовско-Русском государстве можно подвергнуть сомнению. «Феодализм» в классическом его понимании также не удастся обнаружить в изучаемом регионе. Кстати говоря, такое понимание феодализма в настоящее время в европейской науке преодолено. Однако, как справедливо отмечается в новейшей литературе, конкретных и точных определений «феодализма» в литературе нет (только призывы к этому).[944] Вот почему мы пока предпочитаем пользоваться менее обязывающим понятием — «крупное частное землевладение».
Оно возникает со временем в Литовско-Русском государстве, причем в двух формах: собственно частного крупного землевладения и государственной частной собственности, ведь «государственная собственность на обрабатываемые земли в классово антагонистических государствах всегда зарождалась и существовала лишь как одна из разновидностей крупной частной земельной собственности и только наряду с другими ее разновидностями, ибо частная собственность, и крупная и мелкая, всегда предполагает одновременное существование многих частных собственников».[945] Рассмотрим сначала государственную форму. Здесь мы также сталкиваемся с очень непростой историографической ситуацией. Речь идет о так называемом господарском «домене», господарских землях. Что они из себя представляли с точки зрения собственности и были ли собственниками крестьяне, жившие на землях этого «домена»?
В дореволюционной историографии по этому вопросу не было единства. Одни историки считали, что права крестьян на землю ничем не отличались от таких же прав высших сословий.[946] Была и другая точка зрения: «…владея и пользуясь своими участками, потомственно великокняжеские крестьяне продавали и закладывали свои земли другим крестьянам и даже лицам других сословий. Но все эти сделки… практиковались в силу допущения высшей власти».[947]
В советской историографии также нет единства. По мнению В.И. Пичеты, «до середины XVI в. крестьянское землевладение каким-либо правом не ограничивалось, а обычное право разрешало всем свободно распоряжаться землей».[948] Ю. Юргинис пришел к выводу, что до XVI в. крестьяне владели землей на аллодном праве. Исследователь разделил прежде всего хронологически государственные повинности и феодальную ренту. «С окончательными актами превращения крестьянских земель в личную собственность великого князя и бояр было завершено и установление феодальной ренты для крестьян…».[949] Из необходимости различать подать и феодальную ренту исходит и украинский историк Д.И. Мышко. По его мнению, государственные крестьяне не были обременены феодальной земельной рентой, а несли только государственные подати и повинности. Крестьяне — данники и тяглые — были лично свободны и являлись владельцами государственной земли, которую свободно отчуждали.[950] Высказался по данному поводу и белорусский исследователь И.А. Юхо. «Право собственности крестьян на землю в XIV–XV вв. обеспечивалось обычным правом и признавалось как феодалами, так и должностными лицами государственного аппарата». Об этом, по мнению И.А. Юхо, свидетельствуют многие документы. Однако уже в начале XVI в. правящая верхушка начинает отрицать право собственности крестьян на землю.[951]
Точку зрения М.К. Любавского в настоящее время развивают М.Ф. Спиридонов и Д.Л. Похилевич.[952] Последний постарался дать наиболее полное теоретическое обоснование этой точке зрения. Критикуя всех сторонников крестьянской собственности на землю, он пишет: «Если обратиться к законодательному и актовому материалу XV — первой половины XVI в., то в нем нельзя найти свидетельств о праве собственности крестьян на землю».[953] При этом, игнорируя собранные критикуемыми исследователями подобного рода свидетельства, сам Д.Л. Похилевич приводит порой явно некорректные данные. Так, утверждая, что в конце XV в. при князе Александре не признавалась собственностью купленная крестьянами земля, более того, купленная у них феодалом, он приводит следующий случай: великий князь Александр, подтверждая в 1495 г. Пану Хребтовичу права на его имение, и в том числе купленное им село на Волыни, оговаривает: «Ино, коли он тое сельцо купил в земян Володимирских вечно, а не в смердов»,[954] Но со смердами пример неудачный — ведь это специфический отряд сельского населения, находившийся с князем в гораздо более тесных связях, чем остальные сельские жители.[955] Д.Л. Похилевич вынужден учитывать данные источников. «И в дореволюционной, и отчасти в советской историографии приведено много примеров продажи, дарения, дачи в приданое крестьянами земли», — отмечает ученый.[956] Но тут же оговаривается: «Однако право отчуждения — это еще не право собственности».[957] Но совеем не учитывать право отчуждения — значит обрекать себя на невозможность в рамках современного понятийного аппарата хоть как-то осмыслить средневековую собственность. Те же ограничения, которые накладывались на крестьянскую собственность,[958] были характерны и для других форм собственности в Литовско-Русском государстве. Вызывает возражение и другая мысль исследователя: «О праве крестьянской собственности на землю законы XV–XVI вв. молчат, потому что такого права уже не было».[959] При огромной роли в ту эпоху неписаного, обычного права такой подход к юридическим памятникам вряд ли правомерен. К тому же только составители I Статута имели претензии создать общее право для всего государства. Остальные законодательные акты (как, впрочем, в реальности и Статут) действовали наряду с обычным правом. Стремление Д.Л. Похилевича объяснить право крестьян на землю экономическими интересами феодалов для времени XV — начала XVI вв., когда большинство сельского населения было еще свободным, не представляется нам убедительным. Большое, если не основное, пусть и скрытое, «внутреннее» место в системе доказательств Д.Л. Похилевича занимает убеждение в том, что утверждение феодальных отношений в «русской части» Великого княжества Литовского восходит еще ко временам Киевской Руси. В XVI в. в Центральной и Восточной Европе были уже «второе издание крепостничества». Вот почему он не мог допустить, что Ю. Юргинис и Д.И. Мышко, как и В.И. Пичета, считают, что феодальные отношения в исследуемом регионе оформились лишь во второй половине XVI в.[960] Между тем никакого «второго издания крепостничества» не было, а названные исследователи, видимо, интуитивно в эпоху господства идей Б.Д. Грекова о раннем развитии феодализма в Древней Руси приходили к выводу о незавершенности процесса развития крупного землевладения вплоть до второй половины XVI в. Изыскания последних лет показали, что феодальные отношения в Киевской Руси еще не были развиты.[961] Так что теория Д.Л. Похилевича отнюдь не опирается на «феодальный» фундамент в Древней Руси.
Противоречив подход Д.Л. Похилевича и к статусу великокняжеских земель, рассмотрение которого является одним из звеньев его концепции. Исследователь считает, что «великий князь Литовский был верховным собственником всех земель государства, а в его домен вошли земли, которые никому не принадлежали…».[962] Но пытаясь выбраться из этого противоречия, Д.Л. Похилевич острие полемики направляет против М.В. Довнар-Запольского, который считает, что уже в конце XV в. господарские земли делились на две части: находившиеся в общем государственном владении (восточные области) и находившиеся в личном пользовании князя (западные области).[963] Д.Л. Похилевичу гораздо ближе позиция В.И. Пичеты, который писал: «Все находившиеся во владении великого князя земли составляли личную собственность господаря. Деление земель на дворовые земли великого князя и государственные земли в прямом смысле слова не было еще произведено».[964] По мысли Д.Л. Похилевича, «лишь Люблинская Уния и установление свободных выборов короля повлекли изменение статуса домена великого князя… поскольку короли были выборные, то и экономии можно рассматривать как государственное имущество, передаваемое избраннику в виде бенефиция на его содержание».[965] Почему нельзя считать великокняжеский «домен», который, конечно же, не был никаким доменом, государственной собственностью, но другого по своей сути государства. Ведь сам Д.Л. Похилевич пишет: «До конца XVI в. все доходы от господарских имений поступали в единую великокняжескую казну. Из нее производились расходы на государственные, дворцовые и личные нужды князя. Никакого отдельного финансово-экономического органа, который ведал бы чисто государственными доходами и такими же расходами, не было. По феодальному правосознанию княжеское (королевское) понималось как государственное, и наоборот».[966] Следовательно, и сам Д.Л. Похилевич признает, что речь идет о государственной собственности, но другой по своей сути. Впрочем, насколько приложимо к этому явлению жесткое понятие собственность»?
Но как же можно определить это интереснейшее явление? При самом беглом взгляде на материал и на историографическую ситуацию можно заметить, что они калька с того, что существует в историографии Северо-Восточной Руси, т. е. проблемы «черных земель». Правда, Д.Л. Похилевич писал, что в «домене» великого князя не находим земель типа «черных волостей».[967] Но гораздо ближе к истине был М.В. Довнар-Запольский, который заметил: «Если бы понадобилось сравнение… государственных имуществ Литовской Руси и Московской, то так называемые Подвинские и Поднепровские волости первой можно сравнить с черными землями второй».[968] В историографии Московского государства правильное решение вопроса, на наш взгляд, намечено трудами Д.И. Раскина, А.М. Сахарова, И.Я. Фроянова, А.Л. Шапиро.[969] А.М. Сахаров отметил, что «попытки дать статические определения положения черных земель в любом случае встречают сопротивление самого исторического материала».[970] Ленинградские же авторы писали о том, что в «черном землевладении XIV–XV вв. отражен переходный характер землевладения от безраздельного права общины и общинников на землю через разделенную собственность к ликвидации крестьянской земельной собственности».[971] Думаем, что этот в полной мере диалектический подход вполне приложим и к проблеме «черных земель» Западной Руси. Идея господарской собственности вызревала постепенно на протяжении двух с половиной столетий, и критерием здесь было прикрепление крестьян,[972] превращение поборов которые с них собирали в ренту. Процесс этот интенсивно шел на протяжении первой половины XVI в. и особенно ярко проявился в известных реформах Сигизмунда-Августа.
Итак, государственное частное землевладение формируется на протяжении длительного времени. Но как обстояло дело с крупным частным землевладением? Впрочем, мы уже видели, что крупное частное землевладение в Литовско-Русском государстве также появляется достаточно поздно. Теперь уместно поставить вопрос,
Пожалуй, последним, кто писал об этом на материалах, правда, Северо-Восточной Руси, был В.Б. Кобрин. Он справедливо отметил, что вопрос о том,
Уже в дореволюционной историографии было подмечено, что пожалование кормлений предшествует пожалованию населенных и ненаселенных земель. Позже стройную концепцию соотношения кормлений и крупной земельной собственности на материалах Северо-Восточной Руси создал С.Б. Веселовский.[975] В последние десятилетия о передаче прав сбора государственных доходов, как о явлении предваряющем появление крупного землевладения, все чаще пишут применительно к различным регионам. Это и Западная Европа,[976] средневековая Хорватия,[977] и средневековая Русь.[978]
Прежде всего отметим, что кормления, столь ярко отображенные на страницах исследовании И.Я. Фроянова,[979] продолжают быть основой материального обеспечения управляющих и в изучаемый период. «Особой формой пожалования было хлебокормление, известное еще во времена Киевской Руси, как верно подметила А.Л. Хорошкевич.[980] Также верно и то, что в Великом княжестве Литовском этот термин впервые стал применяться в восточных районах.[981] Семен Шемячич получил волость Обольцы в «хлебокормленье».[982] Староста городенский Александр Гольшанский в 1503 г. вместо двора Побоева Волковыйского повета, данного ему в кормление, получил на тех же условиях другой — Дубну в Городенском повете[983] и т. д.
Бояре земель, входивших в Великое княжество Литовское, имели право «держания» волостей. По наблюдениям М.Ф. Владимирского-Буданова, «особенно частым и важным предметом пожалования было управление волости. Обыкновенно в каждой земле… бояре центрального города получали поочередно управление волостями этой земли».[984] Широко система держаний была распространена в Полоцкой земле. Бояре Бириболдичи держали волость Мородно еще со времен Витовта.[985] В держание передавалась волость Себеж и др.[986] То же самое было и в Витебской земле. Здесь князя сменил наместник. Вне круга его управления были волости, которые раздавались боярам в держание по годам.[987] Распространена была эта система и в Смоленской земле, о чем свидетельствует уставная грамота Смоленской земле.[988] В Киевской земле волости также раздавались боярам. Таких волостей было много. Так, в районе Путивля, до занятия его Москвой, было четырнадцать волостей, раздававшихся по годам боярам. Мы знаем о раздаче волостей королем Казимиром боярам житомирским и киевским. Волость дастся на год «на окуп с татар».[989] Очень характерный пример дошел и от той же Киевской земли. Боярин Пирхайло обращается с просьбой: «…абы дал ему тот год выдержат, отодвинувши инших, а другий бы год к тому придал на окуп, што жона его и дети у Орде».[990]
Таким образом, раздача волостей — явление, характерное для всех земель Великого княжества Литовского. Это явление выросло еще на основе долитовских отношений».[991] Держание это «по своему характеру являлось выбиранием доходов, так как самое управление в действительности находилось в руках местных жителей и осуществлялось через выборных лиц».[992] Такая постановка вопроса представляется нам принципиально важной. Ведь это были никакие ни бенефиции или льны. Управляющие благоденствовали за счет участия в достаточно еще примитивном государственном аппарате, а управляемые вносили им плату за выполнение общественно полезных функций. Вот, на наш взгляд, одна из ярких особенностей развития Восточной Европы.
Достаточно лишь обратиться к Литовской Метрике, чтобы убедиться в количестве и масштабах внеземельных доходов. Это доходы «с корчем», «с мыт», «з вин» и т. д.[993] Во всех этих случаях должностные лица награждались не землей, а государство делится с ними своими доходами, причем отнюдь не обязательно деньгами. Это может быть материя — «сукно махальское» (несколько локтей) или «адаматки» — сукно «фролинское». Это может быть соль.[994] Кто-то должен довольствоваться лисьей шубой или «панцером». Наряду с передачей в держание волостей давались жеребята,[995] рожь или овес.[996] А вот Михаилу Маскевичу — «тивунщина великая мозырская на год после Киселя… Роману Михайловичу — бобровщина на год после Олехна Охремовича… Михаилу Головничу — ловчое…».[997] Количество этих примеров можно было бы умножать до бесконечности. Надо еще и еще раз подчеркнуть роль неземельных доходов в материальном обеспечении «функционеров управления» в Литовско-Русском государстве.
Обратим внимание и на то, что если всякого рода кормления уходят своими корнями в глубь веков, то в рассматриваемое время проявляются и новые явления, вызванные усложнением и развитием государственного аппарата. Это «держания урядов» — государственных должностей. Впрочем, отличить первые от вторых весьма трудно. Держанием было наместничество — основное звено государственного аппарата Великого княжества Литовского.[998] Доход, который получали наместники, был по существу наместничьим кормом.[999] Держание урядов было насквозь пронизано архаическими традициями. Одна из ярчайших традиций такого рода — челобитье. Уже дореволюционные историки обратили внимание на то, что «челобитья» при раздаче «урядов» — давний обычай в Великом княжестве Литовском.[1000] Обычай этот был повсеместный и заключался в том, что человек, хотевший занять какой-либо «уряд», «бил челом» — обращался с соответствующей просьбой и вносил какой-либо дар. В списке пожалований «урядов» (1482 г.) зафиксированы для памяти суммы, которые в виде «челобитья» заплачены господарю.[1001] Интересна и «приходно-расходная запись писаря господарского Федьки Хребтовича, в которой, наряду с данями («Олучичяне дани дали…» и сл.), перечисляются и доходы от наместничества («наместник от наместничества).[1002] О распространенности этого явления говорит и привилей 1492 г., в котором Александр установил за раздачу «урядов» не брать определенных сумм, а довольствоваться добровольным подарком.
Итак, огромное значение внеземельных доходов на ранней стадии развития Великого княжества Литовского вряд ли стоит дальше доказывать. Но ведь такого рода пожалования могли быть отправной точкой и для земельных пожалований. В литературе писали о постепенном преобразовании держаний и кормлений в земельные владения. Могло это происходить и в исследуемом регионе. М.Ф. Владимирский-Буданов заметил, что владение пожалованным селом и «держание» волости (т. е. управление его) весьма близко соприкасаются друг с другом.[1003] То же отметил и А. Е. Пресняков: «Пожалование имений, населенных тяглыми людьми или людьми низших служб, — в основе такое же пожалование доходов, как и пожалование волостей. Но в первом случае с этим сплетается пожалование имущества, как видно из оговорок «восхотят ли за им быти», либо могли «выпроводиться» с движимым имуществом. Во втором пожалование дохода выступает в чистом виде — волость дается боярину, чтобы он ее «тот год выдержал», или «выбрал на весь год», или дастся на определенную цель».[1004] В этом и есть разгадка феномена пожалования. В общественном сознании той поры не умещалось понятие собственности, которое и в современной-то нашей политэкономии чрезвычайно расплывчато. Власти все равно было, что жаловать, «Служилому человеку — жалованье за службу, в чем бы оно ни состояло», — писал М.Ф. Владимирский-Буданов.[1005] О сходстве внеземельных и земельных пожалований свидетельствуют все те же «чоломбитья». «Чоломбитья, вносившиеся при получении земли, были также санкционированы обычаем, как и при занятии урядов», — пишет Ю. Бардах. М.К. Любавский приводит множество примеров челомбитий по поводу пожалования земель,[1006] что избавляет нас от необходимости приводить цитаты из книг Литовской Метрики. Нам важно подчеркнуть отсутствие принципиального отличия разных форм пожалований в общественном сознании той поры. Не случайно, что как бояре «келейно» держат волость, так же по очереди могут держать, и «селцо»: владыка смоленский бьет челом о «селце пустом» в Смоленском повете, которое держал боярин смоленский Данильевич, а потом «тоеж селцо держал Васко Овчина».[1007] Отсюда широкое значение термина «держать»: можно было «держать» и Смоленск, и «селцо».[1008]
Все эти явления, хорошо прослеживаемые на материалах западнорусской старины, находят и общетеоретическое объяснение. «Власть начинает в принципе обозначать большие возможности для того, кто ее осуществляет, по сравнению с теми, кто служит ее объектом. Эти возможности обнаруживаются в первую очередь в материальной сфере», — писал изучавший архаические общества Л.Е. Куббель.[1009] Перефразируя знаменитый афоризм Л.Г. Моргана, можно сказать, что в Западной Руси должность была почвой, на которой вырастала аристократия и ее собственность.
Другой путь формирования земельной собственности — это пожалование ненаселенных земель. Речь здесь идет также об очень архаических воззрениях, суть которых применительно к Киевской Руси исследовал И.Я. Фроянов,[1010] а для Литовско-Русского государства — М.К. Любавский.[1011] Еще в Киевской Руси князь, выступая представителем народа, имел право распоряжаться свободными землями, которые не принадлежали ни ему как частному собственнику, ни крестьянской общине, а были государственным сектором.[1012] В древнерусский период этот сектор был своего рода государственной собственностью города-государства.[1013] Литовские князья в споем праве распоряжаться незанятыми землями наследовали образ правления Рюриковичей.[1014] Естественно, что в период XIII–XV вв. значение такого рода земель возросло: с одной стороны, шло усиление самой княжеской власти, с другой — увеличилось количество обработанных, но запустевших земель. Князья в XIV–XV вв. начинают за службу раздавать эти земли.
Вот тут мы подходим к еще более глубинному понятию, понятию, которое очень многое разъясняет в западнорусской старине. Это — служба. М.К. Любавский заметил, что «доходы, которые наместники-державцы получали от своих держав, рассматривались не только как вознаграждение за исполнение обязанностей по их должности, но и как вознаграждение за их службу господарю вообще, как средство содержания высшего слоя военно-служилого класса, его кормленье».[1015] Но и земли тоже давались за службу.
Изучение материалов по истории русских земель Великого княжества Литовского свидетельствует, что везде, во всех его регионах развитию крупного землевладения предшествовала служба, служебные отношения. На древний характер служебных отношений обращалось внимание в литературе. С.В. Рождественский, применительно к Северо-Восточной Руси, писал: «Все эти противоречия, в какие впадают некоторые попытки показать, существование поместий в глубокой древности, разрешаются признанием факта, что идея подчинения землевладельческих прав условию службы гораздо старше поместья, что поместье являлось одной из частных и поздних форм осуществления этой идеи».[1016] Крупное землевладение, собственно, и возникает путем передачи служебного населения, которое отныне должно нести свою службу на адресата.[1017] Это население составляет княжеские «пути»; княгине Евпарксии Мезецкой даются пять служб в Смоленском повете, в «Дубровенском пути».[1018]
Как мы уже видели, все население западнорусских земель на определенном этапе становится служилым. Служебные отношения буквально пронизывали общественную и экономическую жизнь государства. В то время, когда в Литовско-Русском государстве «не развилась вполне дифференциация сословий на почве шляхетского принципа, с одной стороны, и немецкого городского права — с другой»,[1019] служебные отношения доминировали в государственном правлении. «Литовское правительство часто не знало, какой повинностью обязаны служить государству те или другие лица… В этих случаях вопрос о принадлежности их к тому или другому классу решался показаниями населения… Вопрос о принадлежности имения тому или другому лицу… о роде повинностей и т. п. также нередко решался на основе сведений, получаемых от местного населения». Такие архаические воззрения населения на характер службы, отсутствие замкнутости сословий — все это создавало для великого князя возможность в случае военных и административных потребностей переводить население из одной службы в другую, пополняя, например, военный контингент.[1020] Более того, сама земля начинает «служить». Происходит то, на что обратил внимание Н.П. Загоскин, правда, применительно к Северо-Восточной Руси: сама земля находилась в службе, как бы служила государству.[1021] На материалах западнорусских земель эта особенность проступает еще ярче. Как писал М.В. Довнар-Запольский, «известный объем повинностей и платежей был связан не с субъектом обложения, а с объектом, т. е. с землей. Это, несомненно, очень древняя черта, плотно укоренившаяся в мировоззрении литовско-русского общества». И книга земельных раздач Казимира, строго держится понятия о повинностном значении земли, в ней даже находим известия о «пустовской» земле с определением ее служебного положения.[1022]
Но каково же происхождение этого явления? Конечно же, нельзя согласиться с тем, что это влияние немецкого ордена — мнение, не раз высказывавшееся в немецкоязычной литературе. Что касается русских и некоторых советских историков, то, зачастую констатируя наличие служебных отношений, они не старались понять истоки этого института. Так, М.К. Любавский приурочил службу к «доменам» князей, но тут же делал такие оговорки, которые отнюдь не позволяют считать эти земли «доменами».[1023] Б.Д. Греков также считал эти «служилые» земли «доменами» уже без всяких оговорок, указывая на их древнерусское происхождение.[1024] А.Л. Хорошкевич писала, что «конная служба была достоянием любого вольного человека и легко совмещалась с земледелием и ремеслом».[1025]
Для понимания служебных отношений в западнорусских землях надо обратиться к такому явлению, как «служебная система», которая уже давно и плодотворно изучается на материалах Центральной Европы. В Восточной Европе «служебная система» также обнаружена. Б.Н. Флоря подметил, что «если в Центральной Европе (за исключением такой области, как Мазовия) источники XII–XIII вв. дают уже явные свидетельства упадка «служебной организации», а в начале XIV в. сведения о «служебном населении» вообще прекращаются, то у восточных славян очень существенные реликты «служебной организации» сохраняются и в более поздний период — во второй половине XV — первой половине XVI в.».[1026] С этим мы вполне согласны. Но что за институт «служебная организация»? Принципиальное значение для решения этого вопроса имеют работы одного из крупнейших исследователей служебной организации Д. Тржештика. Обратившись к «среднеевропейской модели государства периода раннего средневековья, он пытался решить вопрос о том, можно ли эти государства считать феодальными, «т. е. являлась ли разветвленная и сложная система налогов и служебных обязанностей по отношению к князю и всему правящему слою, который в ней принимал участие, поземельной рентой и прибавочным продуктом, отбиравшимся у княжеских крестьян. В таком случае, однако, государство должно было быть как собственником земли княжеских крестьян, так и их господином. Оно должно было бы лишать их как собственности, так и свободы».[1027] Д. Тржештик считает, что исходным пунктом феодализации была не собственность, а свобода. «Как только государство начинало требовать со свободных людей налогов и службы, это неизбежно обозначало — и не только в представлении людей, — что они лишены и свободы и собственности. Значит, эти налоги являлись фактически поземельной рентой, и наследственная собственность княжеских крестьян стала в действительности только наследственным владением…».[1028] «В этом разделении собственности на землю и власти над людьми и заключена, собственно, тайна «общественной конструкции» среднеевропейских государств».[1029] Здесь перед нами еще одна модификация (которая уже по счету!) «верховной феодальной государственной собственности на землю», и ей можно адресовать, все те возражения, которые делались против других подобного рода версий. Заметим еще, что в данном случае совершенно не учитывается общественно полезная роль княжеской власти, придается прямо-таки сакральное значение налогам и повинностям. Между тем архаические налоги уходят своими корнями в глубокую древность и ничего общего не имеют с феодализмом. Особенностью же службы на раннем этапе ее развития было как раз то, что она прекрасно уживалась со свободой. Люди были свободны, но они служили, так как к этому их вынуждала сама ситуация — необходимость каждодневной борьбы с внешними врагами. К тому же продвижение от свободы к несвободе, действительно, может служить показателем продвижения к феодализму, но без сдвигов в отношениях собственности вряд ли такой переход возможен, и ставить этот процесс во главу угла вряд ли правомерно, так как вполне можно получить конструкцию, определяемую как «феодализм без берегов».[1030]
Те же возражения можно адресовать и отечественному стороннику чешского ученого — Б.Н. Флоре. Он выделяет обсуждаемые в литературе две точки зрения. Согласно одной «служебное» население представляло собой часть княжеского хозяйства, было связано с княжескими «дворами» как центрами этого хозяйства и должно было обслуживать потребности лишь правителя и его свиты; согласно другой «служилое население было связано прежде всего с «градами» как военно-административными центрами государства и должно было обслуживать потребности не только монарха и его окружения, но и органов государственной власти на местах, персональный состав которых совпадал практически с верхними слоями формирующегося господствующего класса в целом. По мнению Б. Флори. восточноевропейский материал подтверждает последнюю точку зрения, несмотря на то, что существует «подкрепленное достаточно большим количеством фактов заключение такого исследователя, как В.И. Пичета, который охарактеризовал служилое население, как лиц, которые прямо или косвенно связаны с господарским двором».[1031] Б.Н. Флоря считает, что служилое население должно было обслуживать и замки, а не только дворы, что, собственно, и служит подтверждением точки зрения Д. Тржештика и Б. Кшеменьской.[1032] Однако стоит ли так искусственно разделять «дворы» и «замки» и на основании этого разделения делать столь далеко идущие выводы. И «дворы», и «замки» выполняли в первую очередь общественно полезные функции по обороне земель. К тому же наместники-державцы, которые сидели в господарских замках, отнюдь не подходят под определение господствующего класса в целом,[1033] который в ту пору еще и не сложился. Считаем, что восточноевропейский материал не подтверждает концепцию Д. Тржештика.
Как же можно представить развитие «служебной системы», или, говоря шире, «служебных отношений» на материалах будущих Белоруссии и Украины? Ее истоки (и тут Б.Н. Флоря совершенно прав) существовали еще в Киевской Руси. Связана она была с тем своеобразным политическим тандемом, который существовал в тот период: князь, княжеская власть — народное вече. Как показали исследования И.Я. Фроянова, в ту пору еще не было противостояния между этими институтами. Князь был необходимым элементом той социально-политической системы, которую можно охарактеризовать как город-государство. Важнейшей функцией княжеской власти была военная. Естественно, что это накладывало свой яркий отпечаток и на княжеское хозяйство, в котором развивались преимущественно коневодство и некоторые другие отрасли, которые «работали на войну».[1034] Естественно, что в этом княжеском хозяйстве были задействованы и люди. Однако в условиях политической жизни Древней Руси, которая основывалась На принципах непосредственной демократии, «служебная организация» не могла получать значительного развития. Последнее слово и в делах войны оставалось за «людьми» — «воями», ополчением, состоявшем из городских и сельских жителей, которое зачастую именовалось по названию главного города земли. Сам князь находился в значительной зависимости от городской общины, которая могла изгнать «нелюбого» князя, показать ему «путь чист».
В бурях трагичного для Руси XIII столетия происходит упадок городских общин. «Другое крупное новшество, также развивающееся еще в XII в., но особенно резко выступающее в самом его конце и в начале XIII в., — это значительное усиление княжеской власти».[1035] В чем конкретно проявлялось усиление? С одной стороны, он пишет об «окняжении земли», об изменении воззрений на территорию земли, с другой стороны, практику пожалования земель он не видит «основания выводить из идеи о князе как владельце всей земли».[1036] Думаем, что «служебная организация», ее развитие и являются своего рода отражением усиления княжеской власти. При этом княжеская власть не просто подминала под себя народ, разрасталась на народном теле. Ведь и в бурных событиях XIII в. княжеская власть не утратила своих общественно полезных функций. Можно сказать, что значение их даже увеличилось — ведь в условиях упадка в ряде регионов, причем зачастую и физического уничтожения городских общин, княжеская власть оказывалась наиболее организованной и организующей силой. Осуществлялись эти общественно полезные функции именно с помощью растущей «служебной организации». Здесь и ответ на один из вопросов, которые ставит Б.Н. Флоря рассматривая «служебную организацию» в Восточной Европе: вопрос о социальном происхождении групп населения вовлеченных в деятельность «служебной организации». Разногласия между сторонами исследователь формулирует следующим образом: принадлежало ли служилое население по происхождению к числу княжеских рабов, выделенных для несения определенных повинностей, или в состав «служебных» была вовлечена часть свободного населения сельских общин, на которую были возложены определенные «службы», либо оно формировалось из представителей обоих названных социальных групп.[1037] Думаем, что этот вопрос решается простым перенесением его в хронологическую плоскость. Чем глубже в древность, тем большую роль в служебное системе играло рабское население, но тем менее широк был круг охвата самой этой «служебной системы». Среди свободного служилого населения в древний период выделяются, пожалуй, бояре. Что же касается вотчины, в том числе и княжеских «дворов», то, как убедительно показал И.Я. Фроянов, они основывались на труде рабов, а также полурабов и полусвободных.[1038] В XIII столетии служебная организация начинает расти. Связано это было с усилившейся военной опасностью, необходимостью отстаивать самое физическое существование восточнославянских этносоциальных организмов. Рост «служебной организации» нашел отражение в формировании княжеского «двора». Все больше эта служебная организация охватывала свободное население. Вспомним злополучных берестьян: «ловчее», которое ввел им князь (в Литовско-Русском государстве это назвали бы «новиной»), — как раз свидетельство растущей «служебной системы». «Ловчее», как и другие «регалии», — отнюдь не «существенная составная часть верховной собственности»,[1039] а свидетельство роста «служебной системы» вширь. Этому росту начинает соответствовать и адекватная государственность.
Вот так и шло формирование этой системы до литовского завоевания». В. Каменецкий, замечавший, как и многие другие исследователи, эту служебную систему, писал о том, что оформил ее Витовт, а на какой основе — «nie wiadomo». Теперь мы можем твердо сказать, что «wiadomo». Но распространение власти литовских князей дало новый толчок развитию этой системы. Во-первых, власть литовского князя была сильнее власти его предшественников, ведь она приходила извне, а в иных случаях и навязывалась силой. Во-вторых, и это главное, сказывалось то постоянное военное напряжение, которое приходилось испытывать литовско-русскому государству. Это расширение служебных отношений отражено в летописных памятниках. «…Приде на помочь (Витовту.
Эта служба, служебные отношения отнюдь не были феодальными. Более того, они не имели с западноевропейским феодализмом ничего общего. Это система общественных и экономических отношений, характерная для Литовско-Русского государства (а может быть, и для всей Восточной Европы?). Основной причиной столь широкого развития служебной системы, известной и странам Центральной Европы, были внешние условия, а предпосылкой — «общинное прошлое», унаследованное от Киевской Руси. Литовско-Русскому государству надлежало выстоять в неравной борьбе на несколько фронтов. Естественно, что это потребовало перестройки всей общественной жизни на военный лад, что привело, в свою очередь к разрастанию до государственных масштабов военно-служилой системы. Прежние воинские контингенты — ополчения земель уже не оправдывали себя в новых условиях, и на смену идет всеобщая
Но что же такое иммунитет и почему он сыграл столь большую роль? Историография иммунитета Северо-Восточной Руси достаточно велика. Она была проанализирована С.М. Каштановым. Он отметил в дореволюционной историографии борьбу двух тенденций: одной, стремившейся доказать независимость возникновения иммунитета от государства, а другой, отстаивавшей мысль о его государственном происхождении.[1043] В дореволюционной историографии наиболее подробно в качестве важнейшего института феодального строя иммунитет изучал Н.П. Павлов-Сильванский. Его рассуждения направлены на то, чтобы доказать обычно-правовое происхождение иммунитета. Доказательства его, однако, до удивления немногочисленны. Он ссылается на грамоту Мстислава Владимировича, в которой пожалования монастырю даются «с данию, с вирами и с продажами» и пишет, что «права дани и суда не являются по этой грамоте предметом особого пожалования, но составляют как бы естественный придаток к праву собственности на село».[1044] Почему здесь эти права выступают естественным придатком, неясно. Не убеждает и приведенная грамота Олега Ивановича Ольгову монастырю в Рязани, в которой село Арестовское дастся «с винами и т. д.». Так же мало «работает» на идею Н.П. Павлова-Сильванского и грамота первой половины XV в., в которой «деревня из старины тянет судом к нам…». Без особых доказательств Н.П. Павлов-Сильванский отверг мысль Б.Н. Чичерина и Ф. Дмитриева о давнем пожаловании деревни в кормление и сделал вывод в пользу того, что «иммунитетные права происходят не из отдельных княжеских пожалований, а из общего обычного права».[1045] Все эти наблюдения понадобились историку для того, чтобы поддержать, К.А. Неволина в том, что «в древнейшие времена права вотчинника были не теснее, а, напротив, еще обширнее, чем они были во времена позднейшие».[1046]
Вряд ли следует полемизировать с историком, жившим еще в начале нашего столетия, да еще занимавшимся другим регионом, если бы его идеи не нашли многочисленных последователей. И.Я. Фроянов обратил внимание на то, что идеи об обычно-правовом происхождении иммунитета все больше утверждались в советской исторической науке по мере того, как прочнее становились идеи о древнем происхождении крупного землевладения.[1047] С. В. Юшков в своей ранней работе отводил княжеской власти созидающую роль в становлении иммунитета,[1048] в дальнейшем же пришел к мнению о том, что иммунитет имманентно сопутствовал феодальному землевладению.[1049] К нашему времени «феодальная сущность иммунитета… настолько укоренилась в сознании историков, что стала прописной, азбучной истиной».[1050] Добавим к этому, что азбучной истиной стало и некняжеское происхождение иммунитета.
Венцом естественного и плавного течения исторической мысли в области изучения не только иммунитета, но и крупного землевладения в целом (течения, которое было прервано 30-ми годами) является полемика между С.Б. Веселовским и А.Е. Пресняковым. В этой полемике, как в капле воды, отразились все достижения и недостатки в развитии дореволюционной исторической науки. Одним из центральных пунктов спора был вопрос об иммунитете. Еще М.К. Любавский в работе, близкой по времени к трудам Н.П. Павлова-Сильванского, отвергал мнение последнего об обычно-правовом происхождении иммунитета.[1051] Однако наиболее полно идеи именно о княжеском пожаловании обосновывал С.Б. Веселовский. В 1926 г. он издал работу, посвященную установлению вотчинного режима, где и высказал свои соображения по поводу иммунитета. С критикой его труда выступил А.Е. Пресняков, принявший сторону Н.П. Павлова-Сильванского. С.Б. Веселовский вновь вернулся к этой теме в работе, которая увидела свет через много лет после критики его первого труда А.Е. Пресняковым. С нашей точки зрения, С.Б. Веселовский в этой полемике был силен прежде всего тем, что признал достаточно позднее возникновение крупного землевладения в Восточной Европе. Факт этот ныне очевиден. Вот почему, силясь доказать древнее происхождение землевладения, А.Е. Пресняков в первой части своей критической работы проигрывает С.Б. Веселовскому. Возражая А.Е. Преснякову, С.Б. Веселовский в более поздней работе высказал ряд удивительно простых и бесспорных мыслей. Он выступил против того, чтобы связывать иммунитет с княжеской властью, ибо такая постановка вопроса вынуждает обратиться к еще более темному вопросу — о происхождении княжеской власти.[1052] С точки зрения историка, «самое понятие иммунитет… предполагает существование какой-то власти, которая для некоторых лиц делает исключение в судебной и податной области… Иммунитет — изъятие из каких-то общих правил». Ученый справедливо призвал не растягивать понятие иммунитета до бесконечности и пришел к выводу о необходимости говорить для древнейшего времени только о «предпосылках иммунитета».[1053] Среди сильнейших сторон его концепции также и мысль о том, что «самое понятие частной собственности на землю как вещного права, определенного и одинакового для всех, находилось в процессе развития».[1054]
Однако слабость С.Б. Веселовского и одновременно сила А.Е. Преснякова заключалась в том, что первый не мог избежать крайностей историко-юридического подхода. Вот откуда у С.Б. Веселовского соображения об отказе князя от некоторых своих частновладельческих прав и т. д.[1055] Все это не без оснований дало возможность А.Е. Преснякову обвинить С.Б. Веселовского в приверженности теории верховной собственности на землю.[1056] Между тем самому А.Е. Преснякову удалось сформулировать своего рода квинтэссенцию того спора, который шел в дореволюционной исторической науке и отражение которого практически можно найти во всех работах начала века, в том числе и по истории Литовско-Русского государства. Это спор о соотношении «частноправовых и государственных, публично-правовых отношений». Этот вопрос продолжал волновать русских историков вплоть до революции и 20-х годов. Достаточно вспомнить то, что писал о своем учителе А.С. Лаппо-Данилевском С.И. Валк.[1057] Так вот, именно А.Е. Пресняков ясно указал на смешение этих принципов в общественной и правовой жизни Древней Руси. Более того, он пришел к выводу о том, что для Древней Руси нет оснований «выводить из землевладения не только предпосылок иммунитета и в отношениях подсудности, но также повинностей хозяйственного характера, а, вернее, представлять себе дело так, что власть над трудовой силой была предпосылкой для организации как вотчинного, так и дворцового землевладения, с постепенным разграничением их прав и интересов».[1058] Это разграничение путем освобождения населения иммунитетного владения от ряда сборов и повинностей и от вмешательства в административную и хозяйственную власть над ним вело к превращению повинностей из княжеских в вотчинные и к закреплению вотчинной юрисдикции за счет княжеской.[1059] Многое здесь убеждает, однако А.Е. Пресняков не обращает внимания на прерогативы городских и сельских общин. Волновала эта проблема гораздо позже и Б.Д. Грекова. Это и понятно. Как исследователь Б.Д. Греков формировался еще до революции. Он спорит с И.А. Линниченко, придававшим большое значение общинному землевладению, и отмечает при этом, что «очень трудно в наших источниках, говорящих о княжеских земельных пожалованиях, распознать, где и в каком случае князь действует как носитель верховной власти, а где — как собственник домена».[1060]
Вот такой вид приняла уже в 40-х годах XX в. та антиномия, которая так будоражила мысль историков начала века. Отметим, впрочем, что и в таком виде подход к проблеме, восходящей к историографии начала века, гораздо более перспективен, чем теория «верховной собственности на землю», утвердившаяся в историографии в 50–70-х годах, или попытка облечь понятие иммунитета в схоластические «марксистские одежды».
Думаем, что роли иммунитета в процессе формирования и развития крупного землевладения в литературе уделяется еще недостаточно внимания. С.Б. Веселовский писал о том, что «историю иммунитета как феодального учреждения надо начинать только с тех времен, когда в истории Древней Руси появился и стал с течением времени играть все более и более важную роль новый фактор — княжеская власть».[1061] Здесь хорошо заметно характерное для С.Б. Веселовского стремление связать иммунитет с феодализмом, соединяя с феодализмом и княжескую власть. Для нас это не так очевидно. И.Я. Фроянов, развивая идеи, эпизодически высказанные С.В. Юшковым и Я.Н. Щаповым, убедительно показал дофеодальный характер иммунитета в Киевской Руси.[1062] И это при достаточно развитом аппарате княжеской власти. Наблюдения С.Б. Веселовского и И.Я. Фроянова свидетельствуют о том, что иммунитет проистекал из княжеских пожалований, по при этом в Киевской Руси, носил еще дофеодальный характер. Но для чего вводился иммунитет? По С.Б. Веселовскому, «иммунитет был универсальным средством, которое князья употребляли с самыми различным целями… нормальной формой управления».[1063] И.Я. Фроянов выдвигает на передний план финансовые интересы, заботы князя о материальном обеспечении социальной верхушки.[1064] Видимо, иммунитет был и тем и другим. «…Нередко различные мотивы соединялись и сплетались так тесно, что трудно сказать, какой из них был первым и главным».[1065] В зависимости от нужд государства и княжеской власти на передний план выдвигались то экономические, то административные интересы.
Именно иммунитет и был той силой, которая формировала крупное землевладение, одновременно способствуя распаду общества на сословия. Взгляд этот не нов. В не столь далекие времена о сдвиге в Литовском государстве от «служебного общества» к крупному землевладению и сословиям ярко писал В. Каменецкий. Но он связал иммунитет лишь с привилеями, которые давались с середины XV в., и под его пером великий князь литовский превратился в некоего демиурга исторического процесса. Это вызвало справедливые возражения со стороны Г. Ловмяньского, который отметил, что развитие иммунитета и крупной земельной собственности происходило и помимо привилеев, и соответственно весьма удревнил появление сословий в литовском обществе. Но значит ли это, что иммунитет не был связан с пожалованием? Конечно, нет. Сам Г. Ловмяньский отметил, что в коренной Литве древнейшим был церковный иммунитет, который исходил от княжеской власти.[1066] В русских землях Великого княжества Литовского иммунитет также исходил от местной княжеской власти, причем имел примитивные, архаические формы — был положительным.[1067]
Конечно, наличие привилеев, которые начинают выдаваться с 1447 г., придает значительную специфику политическому и сословному развитию Великого княжества Литовского и многое объясняет в его истории. Но и в период привилеев иммунитет в западнорусских землях развивался своеобразно и замедленно. И.П. Старостина обратила внимание на то, что «…положения о судебном иммунитете общеземского привился 1447 г. были внесены не во все областные привилеи. Не разбирая причин этого явления, можно полагать, что оно было обусловлено особенностями положения отдельных земель в ВКЛ и исторической обстановкой, в которой составлялись привилеи».[1068] Причины, между тем, находятся на поверхности и вытекают из уровня развития крупного землевладения. В Витебском привилее, который сложился до 1447 г., положений, регулирующих судебный иммунитет, нет вовсе. В Смоленском трактуется частный случай о праве суда над закладнем.[1069] Статьи о судебном иммунитете есть в Полоцком, Киевском и Волынском привилеях, но являются они уже реалиями начала XVI в.[1070]
Иммунитет Великого княжества Литовского еще ждет своего исследователя, но уже сейчас необходимо отметить его роль в процессе развития крупного землевладения. В условиях огромного значения государственных структур он был, пожалуй, единственным элементом «феодальных отношений» и начальным этапом процесса, ведущего к закрепощению — восточноевропейскому «феодализму».
Иммунитетом было и магдебургское право. Литература, посвященная магдебургскому праву в западнорусских землях, обширна. Исследователи всегда спорили и о причинах появления магдебургского права, и о последствиях его распространения. Но для нас сейчас в истории магдебургского права особенно важно выделить несколько моментов. Прежде всего отметим, что оно было вторичным по сравнению с иммунитетом крупного землевладения. Магдебургское право в Великом княжестве Литовском появилось не в результате требований мещан, а вследствие верховной деятельности государства. Не всегда ранние пожалования магдебургского права охватывали все население — иногда только католическое. Более того, некоторые города, получившие это право раньше, вскоре его утратили и вновь приобрели в конце XV в. при более широком его распространении, когда оно (по периодизации Ю. Бардаха, это второй период его распространения в Великом княжестве) появляется в значительном количестве городских центров. Причем как раз в это время в восточных волостях возникают весьма ожесточенные конфликты, которые зачастую предшествовали введению магдебургского права.
О чем говорят эти факты? Видимо, в первый период распространение магдебургского права происходило и под влиянием Польши, и исходя из фискальных устремлений литовского правительства. Однако неразвитый в экономическом отношении восточноевропейский город отнюдь не нуждался в такого рода иммунитетах. По мере развития крупного землевладения, ломки прежней системы социальных отношений литовское правительство вновь обращается к магдебургскому праву, уже прежде всего в целях орудия управления. Поскольку село все больше оказывалось в руках крупных и средних землевладельцев, необходимо было создать какую-то правовую основу для социального и политического функционирования западнорусского города. «Городское самоуправление… развивалось наряду с укреплением земельной собственности дворянства, которое здесь, по примеру Польши, стало называться шляхтой. Из-за несовместимости двух противоречивых сводов законов — Литовского статута и магдебургского права — постоянно возникали конфликты между управляющими имениями и городскими магистратами».[1071] Действительно, в западнорусском обществе, особенно в восточной его части, магдебургское право приходило в столкновение с другими «правами», прежде всего обычным, продолжавшим жить не только в местечках, но и в больших городах. Это приводило к возникновению многих своеобразных черт в магдебургском праве Украины и Белоруссии. Иной раз под покровом магдебургского права продолжали господствовать отношения, сложившиеся гораздо раньше. Естественно, что, так же как и в случае с иммунитетом крупного землевладения, здесь оборотной стороной дела было конституирование особого сословия — мещан.
Раздел IV.
Социальная борьба
Очерк первый.
От общинного «консенсуса» к сословной розни
Для того чтобы лучше понять суть эволюции социальной борьбы в западнорусских землях, надо рассмотреть ее на протяжении длительного времени, лучше всего с Х–ХI вв. Это мы и хотим сейчас сделать на примере городских общин Верхнего Поднепровья и Подвинья.
Косвенные сведения о каких-то конфликтах в городских общинах этого региона имеются уже с Х — начала XI вв. К этому времени относится такое явление, как перенос города. Перенос города связан со сложным процессом перестройки родо-племенных отношений в территориальные, который сопровождался борьбой между старой и новой знатью, противоречиями внутри общины.[1072]
После того как в этом регионе сформировались города-государства,[1073] изменился и сам характер социальных конфликтов. Под 1096 г. летопись сообщает о том, что князь Олег «приде Смолиньску и не приняша его смоляне…».[1074] Похожая история произошла с князем Ярополком — сыном Романа Ростиславича.[1075] После его смерти вдова Романа Ростиславича вспоминала: «… многие досады прия от смолян и не видя тя, господине, николи же противу их злоу никоторого зла въздающа…»[1076]
Интересны события 1185–1186 гг. В 1185 г. смоляне «створили вече» во время похода, который возглавлял князь Давыд. Под Треполем «смолняне же почаша вече деяти, рекоуще: мы пошли до Киева, даже бы была рать билися быхо, нам ли иное рати искати, то не можем…».[1077] По мнению В.Т. Пашуто, это не собрание «всех горожан и, пожалуй, не всего войска. Это военный совет».[1078] Н.Н. Воронин полагал, что здесь проявили себя бояре-дружинники, которые вздумали «вече деяти», когда нужно было, забыв усталость и свои боярские интересы, броситься на помощь переяславцам.[1079] Мы не можем согласиться ни с тем ни с другим исследователем. Речь здесь идет именно о вече, ведь вече «деяли» смоляне, «вои», т. е. ополчение, состоявшее из городских и сельских жителей.[1080] Повинуясь решению веча, князь Давыд должен был повернуть назад.
В следующем 1186 г. «въстань бысть Смоленьске промежи князем Давыдом и смолняны и много голов паде луцьших муж».[1081] По Н.Н. Воронину, это все те же бояре, «которые ударили по княжескому престижу Давыда в 1185 г.». В событиях следующего года он видит новый конфликт с боярами.[1082] М.Н. Тихомиров, также обративший внимание на эти события, затруднился определить причины распри князя с жителями Смоленска. «Неясно также, жертвой чего пали «лучшие мужи», было это результатом их борьбы с князем, или, наоборот, «лучшие люди» поддерживали князя против восставших смолян».[1083] Противоречива оценка этих событий Л.В. Алексеевым. Исследователь видит в данном эпизоде «борьбу богатых горожан» («лучших мужей»), которые возглавляли вече, с князем. Эти мужи и мужи князя гибли в борьбе».[1084] Но в одной из глав, посвященной истории политической жизни Смоленской земли, он пишет иначе: «Дело происходило в конце (мартовского) года, т. е. в феврале, когда запасы истощились. Голодная беднота Смоленска и Новгорода громила запасы бояр».[1085] О бедноте, громящей запасы бояр, летопись ничего не сообщает, однако наблюдения Л.В. Алексеева могут внести много нового в расшифровку смоленских событий. Он обоснованно связал смоленскую «встань» не с событиями под Треполем, а с тем, что происходило в Новгороде, откуда сторонник партии Ростиславичей Завид был вынужден бежать под Смоленск. Он был заменен противником ростиславичской партии. Перед нами борьба внутри городской общины, которую возглавляли боярские группировки. Видимо, и в Смоленске борьбу с князем возглавила боярская партия. Весьма важны и данные дендрохронологии. Действительно, неурожай 1186 г., о котором говорит дендрохронология Новгорода, Смоленска, Торопца и Мстиславля, вполне мог быть причиной волнений в Новгороде и Смоленске.[1086] В древних обществах вожди часто наделялись способностью влиять на природу, вызывать урожай или неурожай.[1087] В Скандинавии, например, короля, в правление которого был хороший урожай, называли «благополучным для урожая». Но если случался неурожай, короля могли самого принести в жертву богам.[1088] Вполне возможно предположение, что городская община в Смоленске и предъявила Давыду такого рода обвинения.
Продолжая обзор летописных сообщений, необходимо сказать о письме Олега Святославича, который писал о своей п
Не менее активны были и полочане. По мысли Г. В. Штыхова, не без помощи веча, «выгна Всеслав Святополка из Полотьска».[1091] В 1128 г. полочане изгнали Давыда.[1092] Через несколько лет они заявили князю Святополку — «лишается нас» и выгнали его из города, а «Василка посадили Святославича».[1093] В 1151 г. полочане отправили своего князя Рогволода Борисовича в Минск, посадив на княжение Глебовича и послав Святославу Ольговичу крестоцелование.[1094] Ростислав Глебович прокняжил несколько лет, затем появились недовольные его правлением. Им было на кого опереться: в пригороде Полоцка Друцке обосновался Рогволод. В Друцке его встречали дрючане, полочане, видимо, противники Ростислава, покинувшие главный город. В Полоцке начались волнения, но ценой богатых даров, с большим трудом Ростиславу удалось на время стабилизировать положение. Вскоре его стали звать «льстью у брратьщину к святей Богородици к Старей на Петров день, да имуть и».[1095] В тот день полочане «не смеша на нь дьрзнути». Но обстановка оставалась накаленной, и на следующий день в городе собралось вече. В.Е. Данилович считал, что вече против Ростислава собирала партия, противная ему.[1096] Действительно, в городе «мнози бо хотяху Роговолода», но были и приятели Ростиславу от Полцанъ». Как подметил В.И. Сергеевич, «приятели» летописи — это политические партии, которые обычно группировались вокруг князей.[1097] На этот раз приятели Ростислава оказались в меньшинстве, и озлобившиеся на Ростислава впечники отправились избивать его дружину. Предупрежденный детским, Ростислав счел да лучшее покинуть город.
Рогволод мог не раз воочию убедиться в силе полоцкой городской общины и в том, как она скора на расправу. Понятно, почему он после битвы «иде в Дрьютеск, а Полотьску не смеити, занеже множьство погибе Полотчан». Рогволод был замещен Васильковичем.[1098] Интересны дли нас события, развернувшиеся в Полоцке в XIII в. и нашедшие отражение в так называемой «Понести о Святохне».[1099] Группировке, поддерживавшей Святохну, удалось настроить горожан против сторонников молодых полоцких князей, что и выявилось на созванном князем вече. Вскоре, впрочем, были доставлены письма от князей, которые послужили обвинительным документом против Святохны. Было вновь созвано вече. Народ на вече, убедившись в правоте партии, поддерживавшей молодых князей, расправился со сторонниками Святохны.[1100] Здесь, как мы видим, происходила борьба партий, претендующих на лидерство в городской общине. Но последнее слово оставалось, как и всегда, за городской общиной.
События 1186 г. в Смоленске, 1159 г. и описанные в «Повести о Святохне» в Полоцке — яркие и характерные примеры борьбы, разворачивавшейся в городских общинах Верхнего Поднепровья и Подвинья в тот период. Такого рода конфликты наблюдаются и в дальнейшем. По мнению П.В. Голубовского, период, начавшийся со смертью Федора Давыдовича, «характеризуется постоянной внутренней борьбой».[1101] Князь Святослав, например, взял с помощью полочан Смоленск и «иссече смолян много».[1102] П.В. Голубовский считал, что он перебил сторонников противной ему партии и сел на великокняжеский стол.[1103] Вполне вероятно, что жертвой гнева Святослава стали бояре, возглавлявшие враждебную ему партию. Так, во всяком случае, пострадали полоцкие бояре, сторонники Товтивила. «Убоице Миндовгове» «убиша добра князя Полотского Товтивила, а бояры полотские исковаша», после чего обратились к городской общине с просьбой выдать сына Товтивила.[1104] Ярослав тоже столкнулся с борьбой внутри городской общины. Летописец сообщает о том, что он «Смолняны уряди».[1105]
В 1380 г. «даст великий князь Якгаило Полтеск брату своему Скиргаило, и полочане приняти его не хотели на Полтеск».[1106] Весьма интересны события, связанные с переходом Смоленска под власть Литвы. В 1395 г. Витовт хитростью захватил Смоленск и посадил «наместников-ляхов». В 1400 г. к городу пришел смоленский князь Юрий вместе со своим родственником Олегом Рязанским. В городе были в то время «мятеж и крамола: овин хотяху Витовта, а другие отчича своего (Юрия. —
Итак, какие же черты характерны для борьбы, идущей внутри городских общин Верхнего Поднепровья и Подвинья на протяжении длительного времени? Борьба шла между городскими общинами и князьями. Принципиальное значение имеет то, что это отнюдь не борьба антагонистов. Выгнав одного «нелюбого» князя, община призываем другого. Право «призыва» подтверждается многочисленными примерами, и трансполяция этой традиции наблюдалась и на власть наместников, воевод.[1111] Это и понятно, поскольку князь в Древней Руси был необходимым элементом социально-политической структуры.[1112] В борьбе с князем община выступает не как разрозненная масса, а организованно, в форме веча. Призванные князья вынуждены заключать с городской общиной «ряд» — договор, который оговаривал обязательства князя перед общиной. Другая важнейшая черта, присущая борьбе, идущей в этот период в городских общинах, — раскол общины на разные, подчас противоборствующие партии. Во главе этих партий становятся бояре, «лучшие мужи», выполняя роль лидеров общества. Но в то же самое время сама община является еще единой, цельной, неразделенной на сословия. Расколы в общине — явление временное, и отделить от нее бояр, представить их инородным элементом не представляется возможным.
С течением времени положение меняется. Наряду с сохранением многих присущих раннему времени черт, появляются новые элементы. Борьба внутри городских общин постепенно приобретала иной характер. Это уже не борьба городской общины с князем и не борьба партий внутри городской общины, а борьба между формирующимися сословиями. Летопись довольно подробно сообщает о событиях в Смоленске в 1440 г. Тогда после гибели великого князя Жикгимонта в городе состоялось вече, на котором «владыка смоленскыи Семион и князи и бояре и местичи и черные люди» присягнули воеводе Андрею Саковичу в том, чтобы «не отступать от Литовской земли, признать того князя, которого посадят на великом княжении, а пока держать пана Саковича воеводой».[1113] Но потом «по Велице дни на святой недели в среду здумаша смоляне, черные люди, кузнецы, кожемяки, перешеиннки, мясьники, котелники пана Андрея согнати с города, а целование переступили и нарядилися во изброи и со луками, и со стрелами, и с косами, и з секирами, и зазвонили в колокол».[1114] Пан же Андрей «поча ся радити со бояры смоленскими» и вместе с ними и своим двором вступил в схватку с черными людьми, которая закончилась временным поражением последних. Однако, чувствуя непрочность своего положения, Андрей вместе с женой и смоленскими боярами выехал из города.[1115] Впрочем, с Андреем выехала, видимо, лишь часть бояр. После этого черные люди утопили в Днепре маршалка Петрыку и посадили воеводой князя Андрея Дорогобужского. Летописец Быховца здесь сообщает, что бояре, возмущенные тем, что они были отстранены от этих выборов, поехали жаловаться великому князю Литовскому. По-видимому, это та часть бояр, которая еще оставалась в Смоленске и, может быть, не принимала участия в побоище с черными людьми. Стремясь найти более сильную поддержку, смольняне — черные люди «одностайною радою» призвали на княжение Юрия Лигвеневича из Мстиславля.[1116] Юрий согласился. Когда вернулись из Трок смоленские бояре, он «посла… поимати бояр, и поимаша бояр и поковаша их, именье их подаваше бояром своим».[1117] Трудно сказать, кто эти «свои бояре»: то ли это антилитовская боярская партия, существовавшая в Смоленске, то ли бояре, прибывшие с Юрием из Мстиславля. События завершились приходом литовского войска и расправой с черными людьми.[1118]
В этом эпизоде, довольно подробно изложенном летописями, отразилась сложная картина. С одной стороны, здесь много того, что мы наблюдали и прежде: и призвание князей, и огромная роль вечевого собрания. Но явственно проступают уже и новые черты — консолидация сословий и борьба уже не между партиями, а между сословиями. Разделение общины на сословия и начало борьбы между ними отразились в самом формуляре грамот.[1119] Если формула «мужи полочане» свидетельствует о единой, сплоченной еще городской общине, подобно ранним новгородским клаузулам, то формула «от бояр, мещан и всего поспольства» говорит о растущей социальной дифференциации.[1120]
Несмотря на растущую дифференциацию городской общины, жизнедеятельность ее продолжалась в прежних формах, также на вече решались общие проблемы, отправляли послов в иные земли, совместно наблюдали за городской «скринькой». Но подспудно идет борьба, которая, лишь достигнув критической точки, вырвалась на поверхность. Еще в 1478 г. «послали полоцкие бояре и мещане и все поспольство Полоцкое место, свои послы полоцкие».[1121] А уже в 1486 г. «жаловали нам (великому князю. —
Княжеская власть, действуя в общегосударственных интересах, пыталась остановить «расползание» городской общины, но сделать это было уже невозможно. Тогда предпринимается следующий шаг. Им стала грамота на магдебургское право. Перенос на русскую почву иноземных правовых обычаев оказался болезненным и длительным. Впрочем, и грамота на магдебургское право не могла положить конец конфликтам в городе. Решить конфликтные проблемы должна была новая уставная грамота. Судя по ней, конфликт разгорелся в области внешней политики. Если раньше дела, связанные с внешней политикой, решались всей городской общиной, то теперь пришлось специально устанавливать порядок решения дел: «А коли отколе послы приедут о обидных делех… наместнику нашему полоцкому старшими бояры полоцкими призвавши к себе воита и старших мещан… решать эти дела».[1126] Борьба шла и вокруг земли. «…Што ся тычет права земляного, кому бы до кого дело о земли… тыи суды мает судити наместник наш полоцкии с старшими бояры полоцкими подлуг давнего обычая».[1127] М.Ф. Владимирский-Буданов подметил, что «подлуг давного обычая» судить надо было отнюдь не с одними боярами.[1128] Предметом разногласий теперь стала и торговля. Яблоком раздора были и зависимые люди: «…жаловали бояре полоцкие на войта и на мещан, што ж холопы их невольная и робы и иные люди, в пенязех будучи втекають до войта и до мещан».[1129] О спорах бояр с мещанами идет речь и в документах 1502 и 1510 гг.
Показателем кризиса полоцкого общества стал конфликт и по поводу церковных земель. Это были уже известные нам земли святой Софии — государственный общинный фонд Полоцка. Спор возник между архиепископом Лукой, с одной стороны, и крылошанами церкви св. Софии из-за сел Дольцы, Весничане, Путилковляне — с другой. Так как дело происходило уже после принятия магдебургского права, то «крылошанами» были войт, бурмистры и радцы. Они и отняли у владыки эти села, причем ссылались на волю князя Скиргайло, который передал их крылошанам. Владыка не смог представить никаких доказательств. По предположению А.Л. Хорошкевич, их у него и не было, так как, даже тщательно храня свой архив, он не смог извлечь из него ни одной грамоты на эти села.[1130]
Спор продолжался и в последующие годы. Первоначально перевес был на стороне горожан, которым князь Александр подтвердил все три сельца особой грамотой, данной боярину Глебу Остафьевичу, лентвойтам, бурмистрам и радцам. Полоцким властям вменялось в обязанность защищать население этих сел от архиепископа.[1131] Эта победа горожан была связана, скорее всего, с характером политики князя Александра в церковном вопросе.[1132]
Архиепископа поддержал наместник полоцкий Юрий Пацевич, который после проведенного расследования установил, что села были подсудны архиепископу и «на пригон на владычен двор хоживали за первых владык полоцких». Люди были переданы архиепископу Луке.[1133]
Вскоре спор получил продолжение. Наместник Станислав Глебович подал грамоту по делу церковных людей долчан с судиловцами, которые принадлежали великому князю, о подводной повинности. В этой «правой» по форме грамоте было указано, «што ж то з веков люди владычны». В пользу архиепископа свидетельствовал и боярин Сенько Епимах. Владыка же, сообщая, что эти люди «з веков владычны», отмечал, что они «крылошаном Святое Софеи только дань даивали, а владыце особныю дань дають». Прямо-таки «на воре шапка горит». Архиепископ сам признал факт зависимости спорных людей от клирошан. Но, сославшись на грамоту Олехны Судимонтовича и свидетельство Сеньки Епимаха, великий князь передал эти три села владыке. Судя по Полоцкой ревизии 1552 г., эти села и в середине XVI в. оставались в составе архиепископских владений. А.Л. Хорошкевич пишет, что «своей победой… архиепископ обязан временным поворотом в политике Александра по отношению к православной церкви, поворотом, обусловленным войной 1500–1503 гг.».[1134] Думаем, что тут надо видеть не только конкретный поворот во внешней политике великого князя, но и кардинальный поворот в делах внутренних, которые отныне окрашены в яркие землевладельческие тона.
Наконец, в источниках появляются и такие аспекты социальной борьбы, которые в наибольшей степени содержат в себе зерна борьбы классовой. Это борьба крестьян с теми крупными землевладельцами, в руки которых они попадали. Об одном из таких случаев рассказывает судная грамота великого князя Александра по делу о неповиновении вдове и сыновьям Андрея Селявы их людей — «сельчан». Люди обращаются к великому князю с жалобой на то, что вдова и сыновья боярина «держат нас за собою без данины отца твоего милости, а мы люди твоее милости господарские…».[1135] Такую же картину наблюдаем в Дубровенском пути Смоленской земли, где в конце XV в. интенсивно раздавались великокняжеские земли в руки частных владельцев. Об этом повествует, например, «вырок» великого князя Александра по делу Сеньки Тереховича, писаря Миколая Радивила. Спор этот возник с его подданными золотовлянами, Они пытались доказать господарю, что Сенька выпросил их у господаря «за мало». Их же в действительности было 70 «подымей».[1136] К великому князю обратились и жители села Горок в Полоцкой земле, которые обвинили вдову Глеба Остафьевича и ее детей в том, что они «тых люден без Данины и без листов, за себя забрали и грабежи великие им поделали». Великий князь присудил их пани Глебовой.[1137] Свиляне в конце XV в. отказались служить своим прежним господам — боярам Радковичам.[1138] «Люди наши» — «ужичане» в Смоленской земле жалуются, что их волость Ужицу забрали бояре.[1139] Количество этих примеров можно увеличить, однако размах такой борьбы — дело будущего, времени дальнейшего закрепощения крестьянства.
Такая эволюция социальной борьбы сопровождалась распадом прежней волостной структуры. Если раньше существовал традиционный древнерусский суд князя или наместника вместе с боярами и мещанами главного города, который производился над населением всей земли, всей волости, то теперь появляется несколько судов. Это магдебургский городской (т. е. замковый) суд наместника. В то же время в конце XV — начале XVI в. зарождается и начинает крепнуть вотчинный суд, что отразили уставные грамоты землям.[1140]
Разрушение единства волости наблюдается и в сфере военно-политической. Уходит в прошлое городовой полк, та военная сила земли, которая существовала здесь и в XV столетии. На смену идет шляхетское войско. «Полоцкие бояре по их отношению к военной службе делились на две категории: одни выезжали на войну сами, а другие выставляли определенное число конных, в зависимости от размеров их боярского землевладения».[1141] Красноречиво об этом свидетельствует «Попис войска…» 1528 г. Наибольшее количество воинов выставлял боярский род Корсаков и другие бояре — шляхта. Оборона земли теперь в гораздо меньшей степени лежала на горожанах, которые замкнулись в рамках магдебургского права. «Кремли-цитадели отделились от городов решительно, и за ними исключительно осталось название городов — «гродов».[1142]
Поделиться книгой: