Странствие за Фарадоунами

В один из этих весенних дней Наб впервые увидел своих сородичей. Он с закрытыми глазами сидел на потрясающе удобной травянистой кочке, слушая жаворонков и ощущая, как солнечное тепло наполняет тело энергией и жизнью, как вдруг его сбоку легонько шлепнули по лицу. Он открыл глаза и увидел скачущего туда-сюда перед ним Перрифута, с нахально торчащими стоймя ушами и весело сверкающими глазами.

— Привет, — сказал заяц. — Пойдем, прогуляемся?

Наб зевнул и потянулся.

— Я так нежился, пока не появился ты, — проговорил он и вдруг выбросил вперед руку, чтобы схватить зайца за ляжку, но Перрифут отпрыгнул в сторону, и рука промахнулась.

— Шустрее нужно, шустрее, — заявил он, и, пока Наб восстанавливал равновесие, сунулся вперед и еще раз передней лапой ловко шлепнул мальчика по щеке. — Пошли, это тебе пойдет на пользу — выгонит из костей хоть немного зимней скованности.

Наб согласился — при условии, что они прихватят с собой Брока. Оба отправились к логову. Наб встал на колени перед туннелем и позвал, потому что уже много сезонов миновало с тех пор, как он мог вползти в логово. Теперь там было только трое барсуков; два подростка покинули жилище и ушли в Ближний Лес, а других щенков после появления Наба уже не было. Брок считал, что это дело рук Лорда-эльфа — на это ему намекнул Уорригал, когда они разговорились как-то вечерком. Причина, сказал ему филин, в том, что так они с Тарой смогут все свои силы посвятить заботам о мальчике.

Покричав несколько раз и не услышав никакого отклика, Наб в конце концов углядел черный кончик носа и белые полосы на морде выбирающегося из туннеля барсука. Брок согласился пойти с ними на послеобеденную прогулку. Наб надергал пригоршню нежных молодых буковых листьев, которые только начали пробиваться, и принялся их жевать, пока вся троица пробиралась от логова к старому перелазу. Потом они зашагали вдоль дальней стороны ручья туда, где в насыпи посреди молодых берез устроил нору Руфус. Достигнув ограды на обратной стороне леса, они двинулись вдоль нее, и пришли к живой изгороди через все поле. Спускаясь к ручью, животные могли использовать изгородь для защиты от посторонних взглядов. Тут друзья решили сделать привал в тени большого ясеня и поглазеть на греющийся на весеннем солнце лес. Наб ушел побродить в одиночку, оставив других медитировать под деревом. Он спустился к зарослям рододендронов и молодых берез, пробрался через них и оказался на ковре из колокольчиков, который тянулся по лесной подстилке и заканчивался у огромных вязов.

Наб встал на колени и зарылся лицом в пьянящее благоухание синих цветов — еще немного, и их аромат можно было бы пить; и, когда запах заполонил все его органы чувств, перед мысленным взором Наба замелькали былые прекрасные весенние деньки. Он долго стоял так на коленях, опустив лицо к земле, будто в молитве, а солнце разбрасывало сквозь ветви деревьев лучики золотого света. Наконец он поднял голову и восторженно огляделся; бывали такие моменты, когда все тело, кажется, так переполняла энергия, что можно было вот-вот взорваться, а душа пела от радости. Мальчик встал и полетел как ветер обратно к ясеню, где Брок дремал, а Перрифут сидел и спокойно размышлял, уложив длиннющие уши плашмя вдоль спины. Они разбудили барсука и пробрались под ржавой проволокой старой ограды в поле, под защиту изгороди. Звери миновали лабиринты кроличьих нор в небольшой песчаной впадине, где какой-то кролик их поприветствовал и спросил, как там Пиктор и лесные кролики, а затем поднялись по сравнительно крутому склону, пока не достигли вершины насыпи. Лес теперь по отношению к ним был довольно далеко позади и ниже, а впереди тянулся пологий спуск к речушке. Стоял прекрасный день; по синему небу неслись белые облачка, и дул легкий ветерок, обдававший их приятными порывами теплого воздуха. На сердце у Наба было легко и свободно.

— Наперегонки до речки! — скомандовал он, и они с Перрифутом понеслись вниз по склону через строй маленьких ив, по зеленому бархатному ковру молодой травки, в то время как Брок плелся сзади. Добравшись до низа, Наб с зайцем затанцевали, стараясь шлепнуть легонько друг друга по щекам. Они часто играли в эту игру, хотя Перрифут почти всегда побеждал; его громадные задние ноги таким стремительным рывком относили зайца на недосягаемое расстояние, что Наб редко мог его подловить, а потом, пока мальчик обдумывал следующее движение, заяц подскакивал и отскакивал, и шлепал — шлепал прежде, чем Наб успевал моргнуть. Это, впрочем, не имело значения, они оба обожали играть, и сегодня днем Наб чувствовал себя так уверенно, что сумел раз или два достать зайца. Брок сидел в прохладной тени ивы рядом с потоком и с удовольствием наблюдал за ними. После той ночи так много сезонов тому назад, когда он нашел ребенка, жизнь Брока была посвящена заботе и уходу за мальчиком. С тех пор о Повелителе эльфов, или спасителях, или о каких-то «великих целях» почти не говорили, хотя Уорригал иногда намекал, что Лорд-эльф очень доволен развитием мальчика, и порой Брока и Тару навещал Уизен, чтобы посмотреть, как они справляются, и наставить их в сложных вопросах.

Через некоторое время, когда Перрифут и Наб устали от игры, животные решили пройтись немного дальше по течению. По другую сторону речки был еще один зеленый луг, круто спускающийся вниз к обрывистому берегу, поэтому особой осторожности не требовалось — их бы и так не увидели ни с одной из ферм, и, в любом случае, даже если бы они увидели уркку, вокруг хватало подлеска, чтобы спрятаться. Так что они прогуливались безо всякой опаски, то и дело останавливаясь, чтобы сорвать и пожевать немного ягод или молодых листьев, когда вдруг, повернув за изгиб речки, застыли. Небольшая долина с крутыми склонами, по которой они шли, распахивалась впереди так, что склоны становились намного более пологими; по их же сторону речки росла небольшая группа желтых кустов дрока, окружающих с трех сторон небольшую ложбину. Из ложбины до них донеслись смех и разговоры и еще какие-то незнакомые звуки, которых они не смогли узнать.

Троица, выждавшая значительное время и удовлетворенная тем, что их не увидели и не услышали, расслабилась. Все они приютились позади большой ивы и куста падуба, выросшего из семени, вероятно, оброненного какой-то птицей много сезонов назад. Единственным звуком, не считая тех, что доносились из ложбины, было непрерывное журчание струй, бегущих между камешками на песчаном дне ручья.

— Что будем делать? — тихо спросил Наб, повернувшись лицом к остальным.

— Это уркку, — сказал Перрифут. — Так, пошли обратно. Давай, Брок, поворачивай. — И он слегка подтолкнул барсука лапой.

— Нет, — твердо ответил Брок.

— Что значит «нет»? Это уркку, и у них, наверное, ружья. Не дури. Давайте пойдем назад, — яростно прошептал заяц.

— Нет. Я совершенно уверен, что они неопасны. Не могу объяснить, но они ведут себя не так, как те уркку, которых мы обычно видим. И, кроме того, звуки голосов другие — выше и мягче. Нет, опасности нету. Прекрасный случай для тебя, Наб, посмотреть на уркку воочию. Слушайте, вот что мы сделаем. Перрифут, ты профланируешь по передней стороне ложбинки поближе к ним, так, чтобы они тебя увидели, но не слишком близко, чтобы зря не рисковать. И пока они смотрят на тебя, Наб сможет перебежать сзади и укрыться за кустами дрока. Я остаюсь здесь и наблюдаю.

— Хм-м-м. Мне это совершенно не нравится, — пробормотал заяц. — Ни капельки. Все же, если мой искушенный друг говорит, что опасности нет, значит, ее нет. Я просто понадеюсь, что он прав. А почему бы тебе не пойти пофланировать, Брок?

— Потому что, если я неправ, ты убежишь быстрее, — лукаво усмехнулся Брок.

— Ну хорошо, — сказал Перрифут. — Пожелайте мне удачи.

Заяц неторопливо поскакал по травянистому берегу, и, когда он появился в поле зрения перед ложбиной, двое оставшихся животных услыхали доносящиеся из-за дроковых кустов слабые восторженные взвизги. Перрифут остановился и принялся прихорашиваться, и по звукам веселья Брок догадался, что уркку увидели зайца и полностью погрузились в созерцание его выходок.

— Порядок, теперь ты, Наб. Но будь осторожен и держись не на виду, — прошептал Брок, и мальчик, согнувшись чуть ли не вдвое, стремительно метнулся к укрытию за кустами над ложбинкой. Он на мгновение бесшумно присел, не решаясь даже вздохнуть, а потом, сжигаемый любопытством, пополз вдоль кустов, покуда не нашел просвета, через который открывался хороший обзор. Там он впервые в жизни увидел другое существо своего племени.

Собственно, существ было двое — сидели спинами к Набу и разглядывали Перрифута. Даже несмотря на то, что они сидели, Наб заметил, что одно больше, чем другое, и смекнул, что это родитель и детеныш. Припомнив рассказы Римуса и Биббингтона, он заключил, что они обе самки. Он и сам не знал, что готовился увидать, но узнав себя в них, удивился куда меньше, чем ожидал. Тем не менее его очаровало то, как они разговаривали и как выглядели; и по мере того как он смотрел, его внимание все больше и больше приковывала маленькая девочка, которая прижималась к матери, крепко держа ее за руку, возбужденная тем, что видит зайца так близко.

Перрифут, похоже, уже сам начал наслаждаться, оказавшись — и притом безо всякой опасности — объектом такого пристального внимания: он сделал несколько прыжков и остановился, поднявшись на задние лапы и подняв стоймя уши — ни дать ни взять высокомерный царек, а затем еще несколько раз подпрыгнул и повторил представление. Девочка обернулась посмотреть на Перрифута, и Наб рассмотрел ее лицо; судя по росту, она, вероятно, видела столько же сезонов, сколько и он, и, глядя на ее большие голубые глаза, нежный рот и мягкий румянец щек, обрамленных спутанным каскадом золотых волос, он был заворожен. Ее лицо словно вобрало всю магию весеннего дня, и когда она смеялась, у него от неподдельной радости замирало сердце; девочка была Принцессой Золотого Полдня, и всю оставшуюся жизнь ему не забыть своих чувств в тот день, когда он впервые увидел ее.

Зайцу забава уже наскучила и, чувствуя, что долг исполнен, он медленно запрыгал обратно туда, где из-за куста падуба наблюдал Брок. Наб, однако, был не в силах оторваться от зрелища и явно даже не заметил, что Перрифут скрылся.

— Что с ним? — раздраженно зашептал заяц. — Он что, не насмотрелся?

— Не знаю; наберись терпения и попробуй представить, как бы ты себя чувствовал, если бы в его возрасте впервые увидел зайца.

Перрифут хмыкнул и вытянулся, чтобы вовсю насладиться теплом солнца и прикинуть, какую историю расскажет своей зайчихе. Тем временем мечтательное оцепенение Наба внезапно нарушилось, потому что девочка вскочила, что-то сказала и убежала из ложбины к воде, где принялась собирать первоцветы. Следуя за извивами потока, она вскоре скрылась из поля зрения своей матери и подошла довольно близко к тому месту, где лежал Наб; в сущности, он мог бы приблизиться к ней не замеченным из ложбины. Его внезапно охватило непреодолимое желание показаться девочке и поговорить с ней, несмотря на предупреждение Брока и все проснувшиеся звериные инстинкты, велящие ему оставаться неприметным. Как подступиться к ней? Как она отреагирует? Позовет маму? Сотня подобных вопросов проносилась у него в голове, а сердце билось так громко, что девочка наверняка слышала, как оно стучит, пока он медленно полз по насыпи прочь от укрытия за дроковыми кустами до мелкой канавки, которая вела к большой иве у речушки, где сейчас гуляла девочка. За кустом падуба Брок растолкал Перрифута, и оба с ужасом наблюдали, как Наб подползает ближе и ближе к девочке.

— Что он делает? Мне пойти остановить его? — спросил заяц.

— Нет, — отвечал Брок. — Уже слишком поздно; он сделает то, что решил, а мы можем только надеяться, что оно обернется к лучшему.

Наб теперь добрался до подножия дерева и присел между корнями, едва дыша и слушая, как бежит вода по песчаному руслу как раз у его левого локтя. Медленно-медленно, как учил его Брок, он поднял голову так, чтобы чуть заглянуть поверх края канавы. Девочка была шагах в восьми, спиной к нему. Что-то тихо напевая, она собирала первоцветы и красные зорьки, которые росли на прибрежной кочке, и, по-видимому, с головой ушла в это занятие. За речкой зеленые луга мягко подымались кверху, встречаясь с огромными буками на краю Высокого Леса. Там с довольным видом паслись овцы, их белая шерсть отчетливо выделялась на зелени травы, а над головой парили жаворонки, распевая весенние песни, как пели всегда с незапамятных времен.

Наб встал и, беззвучно пройдя по травянистому берегу речки, оказался в шаге от девочки. Почувствовав, что рядом кто-то есть, она перестала напевать, быстро выпрямилась и обернулась.

— Ой! — встревоженно вскрикнула она. — Ты меня напугал. Ты кто? Я тебя в деревне, по-моему, не видела. Ты в игру какую-то играешь — в смысле, одет так? Ну, скажи мне, кто ты?

Девочка разглядывала его с растущим изумлением. Его волосы темного золотисто-коричневого цвета мягкими волнами ниспадали на плечи и, чтобы не лезли в глаза, были перевязаны на лбу тремя-четырьмя свежими зелеными камышинами. Вокруг талии шла широкая полоса бересты с серебристой березы, прошитая молодой, тонкой, как тростник, ивовой ветвью и непонятно как застегнутая сбоку. Ноги были босы, а по сторонам туловища свободно болтались большие руки с длинными пальцами и обломанными ногтями. Но его лицо! Его лицо было цвета осенних буковых листьев, и на нем сияли темные жгучие глаза. Горящий взгляд мальчика без остановки скользил по ее фигурке. Наверное, ей следовало бы испугаться, но инстинкты подсказывали, что бояться нечего, к тому же она была слишком загипнотизирована его беспокойными глазами, и только и могла, что стоять и рассматривать его.

— Кто ты? — медленно и мягко спросила она снова. — Почему ты боишься? Откуда ты пришел?

Наб весь дрожал от страха, и все же — он сам не знал почему — его сжигала потребность поговорить с ней, рассказать о своем доме и друзьях, о лесе и тяжелых днях прошлой зимы, и обо всем-всем, что он когда-нибудь делал, видел, слышал. Но когда он попытался заговорить на языке лесов, она покачала головой и, кажется, не поняла; она просто продолжала открывать рот и издавать странные звуки и шумы, каких он никогда раньше не слышал; это, должно быть, тот самый язык уркку, о котором ему рассказывали. Но ему пришлись по душе звуки ее голоса; он мог бы слушать эти нежные веселые тона вечно.

Девочка изумленно вслушивалась в подвывания, повизгивания, лай и ворчанье, исходившие от этого странного мальчика. Она решила, что он пытается с ней говорить; происходящее явно не было розыгрышем, однако озадачило ее так, что словами не передать. Он, видимо, тоже не понимал ее; значит, надо проявить доброту, ласку и терпение, как с животными. Она решила попытаться отвести его к матери — быть может, та смогла бы все объяснить. Девочка медленно двинулась к нему с протянутой ладошкой и попыталась поймать его за руку; подойдя поближе, она ощутила, что от него пахнет мхом, листьями, солнцем и травой, и тогда она каким-то образом догадалась, что мальчик не из их деревни, и вообще не из какой не деревни. Когда она коснулась ладонью его руки, он ее отдернул, и его темные глаза сверкнули.

Когда девочка дотронулась до него и Наб почуял ее нежный аромат, им с такой силой овладели смущение, растерянность и страх, что он в конце концов совершенно запаниковал. Только сейчас до него дошло, что он, собственно, делает. Он резко отшатнулся от ее руки и оглянулся на куст падуба, где оставил Брока и Перрифута; тех не было видно. Бросив беглый взгляд назад на девочку, которая внимательно смотрела на него с выражением крайнего изумления, он помчался обратно вдоль канавы и вверх по пологому склону, к гребню ложбины и кустам дрока, из-за которых вначале разглядывал мать и дочку. Мальчик глянул вниз в ложбину и увидел женщину, разлегшуюся на травке и наслаждающуюся солнцем, потом обернулся обратно туда, где оставил девочку. Та стояла, глядя прямо на него; ее красное платье в клеточку раздувалось под легким послеполуденным ветерком, а волосы отблескивали золотом на солнце. Она подняла руку и помахала ему, и Наб, сам не понимая, что делает, помахал в ответ. Он все же пообщался с ней! — с радостным волнением осознал он. Наконец, после краткого мгновения, показавшегося ему вечностью, а на самом деле продлившегося всего один удар сердца, Наб бросил прощальный взгляд на эту изящную фигурку, и, сделав над собой усилие, оторвал взгляд и побежал вниз по склону к кусту падуба.

— Ну что, наболтался, наконец, с уркку? — яростно прошептал Перрифут, — Что-то ты не больно торопился! Мы думали, ты вообще не придешь.

— Пойдем, — сказал Брок, — но без паники; она еще ничего не рассказала матери. Отходим осторожно, тихо и быстро.

Услышав голоса друзей, Наб ощутил тепло, которое встречает тебя только дома, когда возвратишься из отлучки; и от охватившей его любви к двум стоящим перед ним животным на глаза его навернулись слезы.

— Пойдем, — мягко повторил Брок, повернулся и стал пробираться обратно вдоль потока. Наб последовал за ним, Перрифут замыкал с тыла.

Был поздний вечер, когда три утомленных зверька оказались на гребне холма, выходящего на Серебряный Лес. Они сели, и Наб рассказал спутникам о происшествии на берегу; по крайней мере, попытался, но оказалось, что ему трудно выразить пережитые им чувства и объяснить, почему он так безрассудно приблизился к уркку. Но Брок вроде бы понимал и, несмотря на непослушание Наба, кажется, не сердился. По правде говоря, на самом деле Брок был очень доволен: все произошло чисто случайно, однако решило проблему знакомства Наба с сородичами самым удачным образом. Опасность была незначительной или ее вообще не было, и Наб сошелся лицом к лицу с уркку своего возраста; единственное, чего стоило опасаться, — это что девочка расскажет матери, и новости о существовании Наба пойдут по деревне. Тем не менее, они решат эту проблему, когда (и если) она возникнет. Первоначальный гнев Перрифута улегся, и теперь заяц наслаждался, заново переживая собственную часть дневного приключения и прикидывая, как именно преподнести ее своей зайчихе, когда они встретятся позже. Должна получиться хорошая история.

Так и вышло, что луна, взойдя той ночью, нашла мальчика, барсука и зайца все еще сидящими и смотрящими на лес; все они молча погрузились в мысли — каждый в свои. За полями из окна своей спальни смотрела на луну маленькая девочка и думала, думала с самой середины дня о таинственном и прекрасном мальчике, которого встретила у речки. Сейчас казалось, что ей это приснилось, но она знала, что все случилось в действительности. Конечно, она ни с кем не может поделиться; это испортило бы все очарование встречи, и это ее секрет, который она сохранит навсегда.

ГЛАВА VIII

Свежие зеленые дни весны пролетели слишком быстро и перешли в жаркое, подернутое дымкой сухое лето. Наб проводил долгие часы солнцепека, подремывая в тени под высоким папоротником, который покрывал всю заднюю часть леса, или лежал у подножия одного из больших буковых деревьев, где земля всегда казалась прохладнее и можно было пощипать росшего в изобилии бодрящего щавеля и звездчатки. Когда наступал вечер, мальчик возвращался домой, а затем они с Броком или Перрифутом, а иногда с Руфусом Красным отправлялись на поиски пропитания.

Инцидент у речушки все лето не шел из ума у всех и каждого. Сначала старейшины Совета посчитали, что было бы неразумно объявлять лесу, что произошло, из опасения вызвать панику и даже недовольство Набом; но в скором времени пошли слухи, и, поскольку большинство этих диких и преувеличенных россказней противоречили друг другу, то старейшины леса решили, что наилучшей политикой будет созвать собрание Совета и все прояснить. Собрание вышло бурным, и Уизену пришлось воспользоваться всей полнотой власти, чтобы контролировать его ход; но Наб, страшно нервничавший на своем первом Совете, хорошо себя проявил, постаравшись в точности объяснить, что он сделал и почему. Это обстоятельство вместе с тем фактом, что большинство лесных животных теперь знали и любили его, в конце концов победило; было решено, что единственная опасность заключается в том, что девочка может рассказать о Набе своим родителям и уркку придут его искать. Таким образом, стражам леса Уорригалу и Броку велели внимательно следить за происходящим, но поскольку лето подходило к концу, а уркку в лесу после той встречи так и не появились, то все с облегчением решили, что девочка сохранила происшедшее в тайне.

На Наба случившееся оказало особенно заметное влияние. Хотя он и раньше знал, что отличается от остальных обитателей леса, никогда прежде это не имело для него большого значения. Теперь, когда он увидел других уркку, его одолевало любопытство, хотелось узнать о них больше. Он постоянно думал о девочке и не мог выбросить из головы ее залитый золотистым светом образ — как она стояла, улыбаясь, и махала ему с берега речки, а ветерок шевелил ее платье и раздувал волосы. Но у памяти появлялся сладко-горьковатый привкус, когда он вспоминал смятение, которое заставило его отдернуть руку и убежать. И еще он впервые начал подозревать, что не был рожден в лесу и что у него где-то должны быть родители из его собственного племени. Почему они оставили его под Большим Дубом множество сезонов тому назад?

Откуда они пришли? На кого были похожи? Снова и снова мальчик мысленно повторял эти вопросы, гуляя вечерами по лесу или задумчиво валяясь днем под папоротником-орляком. Однажды вечером Тара зашла к нему в кусты поговорить и обнаружила его сидящим в углу и полностью ушедшим в себя. Незамеченная, она тихонько вернулась в логово. Там она принялась раскапывать стену, в которой много сезонов назад скрыла разноцветную шаль. Стены логова были гладкими и твердыми, но ее сильные когти вскоре нащупали полость, куда она положила шаль. Осторожно вынув и встряхнув ее, чтобы отчистить от земли, Тара вновь заделала стенку, а затем отправилась обратно через проход и снова в кусты к Набу. Она подошла к нему и потерлась носом о его шею. Он медленно поднял голову и посмотрел в ее ласковые черные глаза.

— Привет, рад тебя видеть, — сказал он.

— Наб, я тут кое-что принесла. Это тебе, храни у себя.

Она протянула ему большую, ярко раскрашенную шаль. Он принял ее, и, встав, поднял так, что шаль повисла ровно и рисунок на ней стал отчетливо виден. Чем дольше Наб смотрел, тем шире открывались его глаза. Он погладил ее, водя пальцами вверх-вниз по мягкому шелку и бахроме, обрамлявшей шаль со всех сторон.

— Мне? Хранить у себя? — переспросил он. — Я раньше никогда не видел ничего похожего. Где ты это нашла?

— Тебе, потому что это твое. Когда тебя оставили в лесу, ты был завернут в множество слоев ткани, потому что была холодная ночь и на земле лежал глубокий снег. Когда Брок принес тебя домой, я разворачивала наружные слои, пока не обнаружила прямо на твоем голом тельце эту шаль. Я зарыла ее в одной из стен логова, чтобы отдать тебе, когда настанет время. Так что, как видишь, ее оставили тебе твои отец и мать; она принадлежала им, а они отдали ее тебе. Это связь с твоими родителями.

Наб сел, крепко прижимая к себе шаль, и тихо заплакал. Тара подошла к нему и положила лапу ему на плечо.

— Как они выглядели? — спросил он. — Брок ведь видел их?

— Они были добрыми уркку. Рядом с ними Брок не чувствовал ни опасности, ни страха.

Она пересказала ему события первой ночи так, как их описал ей Брок. Сам Брок в этот момент обходил границы леса с Уорригалом; жаль, что его сейчас здесь не было, чтобы самому рассказать об этом, но мальчик может поговорить с ним позднее.

Когда она закончила, Наб обхватил рукой плечи Тары и зарылся лицом в мех на ее шее. Так он оставался довольно долго и, когда наконец поднял голову, то улыбнулся и в глазах у него сверкнула искорка. Он снял слои коры, составлявшей его одеяние, и, перед тем, как вернуть ее на место, повязал цветную шаль вокруг бедер.

* * *

Миновали зимы, и в Серебряный Лес снова вернулось лето. Казалось, оно будет длиться вечно. Дни становились слишком жаркими, так что животные только и могли, что лежать в тени у опушки, где веял легкий бриз. В глубине ни единое дуновение ветерка не смягчало силу зноя, и тяжко нависшая недвижность воздуха становилась почти осязаема. Раздавалось лишь постоянное жужжание насекомых, которые носились или зависали над высоким зеленым папоротником, заполнившим лес. Иногда, когда Наб лежал под ним и глядел в небо, он видел, как верхние ветви самых высоких берез тихо колышутся на ветру, дующем только в вышине, и смотрел на движение листьев, пока не засыпал. Временами что-то пугало черного дрозда, и он громко трещал, перелетая на другую ветку. Тогда Наб просыпался и решал немного прогуляться; идти сквозь папоротник было невозможно, поэтому он полз под ним на четвереньках, пока не находил другое место, где чувствовал себя в безопасности, и там снова засыпал.

Под пологом, образованным переплетавшимися листьями орляка, существовал другой мир — прохладные подземные джунгли, где зеленые стебли папоротника походили на деревья, а пол был из торфа насыщенного темно-коричневого цвета, укрытого светло-бежевым ковром из острых и колючих останков прошлогоднего мертвого папоротника. Когда Наб лез сквозь эти джунгли, «ковер» оставлял отпечатки на его руках и коленях, и мальчику приходилось быть осторожным, чтобы не загнать себе кучу заноз. Он видел пауков, снующих по своим делам, и металлически-зеленых жуков, медленно гуляющих по листьям папоротника. Двигаясь, он чувствовал, как потревоженная им папоротниковая пыль першит в горле, вдыхал запах и касался сырого торфа, все еще влажного под покровом из мертвых листьев. Иногда он набредал на островок кислицы с ее нежными белыми цветами, срывал листик и жевал его, чтобы освежиться.

Время шло, и Наб начал замечать первые предвестники осени: хотя солнце все еще сияло и днем было жарко, вечера, ранее такие теплые и приятные, становились сырыми и холодными, и на земле начала выпадать роса. У реки появился лабазник с высокими стеблями и соцветиями-головками из кремово-белых цветов, которые рассыпаются, когда потревожишь, а в лесу сквозь подстилку из сырых гниющих листьев вылезли осенние грибы: мухомор с алой шляпкой, покрытой белыми грубыми чешуйками, и большой оранжевый подосиновик, который ярко блестит от росы и чья мякоть, когда удалишь губчатые пластинки под шляпкой, — одно из осенних лакомств. По утрам и вечерам ложбины заполнялись туманом, который исчезал, когда сквозь него пробивалось солнце и освещало золотую листву. Наб полеживал на спине в тепле полуденного солнца под большим буком и наблюдал за тихо опадающими листьями; если они оказывались близко к нему, он забавлялся, угадывая, упадут они прямо на него или же нет, и всегда удивлялся, как редко, при сотнях падающих листьев, выходило угадать.

Животные опасались прихода осени, но не из-за ее естественной грусти и не из-за того, что она возвещала начало зимы. Причина была другая: после восхитительного летнего мира наступал сезон, когда уркку возмещали дни покоя временем самых ужасных в году убийств и резни. Набу теперь разрешалось наблюдать за уркку из его убежища в кустах, однако с ним постоянно был Брок, следивший, чтобы он не наделал глупостей. Хотя Набу и объясняли, когда он видел застреленных животных, что их смерть — дело рук уркку, этим летом он совсем запутался, потому что выстроенный им образ расы свирепых убийц никак не согласовывался с его новыми знакомыми, матерью и дочерью. Однако, когда он с растущим отвращением и стыдом смотрел, как существа его породы разносят по всему лесу боль и ужас, его замешательство сменялось закипающим гневом. С треском каждого раздававшегося в лесу выстрела он представлял себе причиненную им боль, и она откликалась во всем его теле. Броку постоянно приходилось сдерживать его порывы вылететь из кустов и напасть на уркку.

Той осенью положение с охотой сложилось особенно удручающее; похоже, в лес приходило куда больше уркку, и приходили они чаще обычного. Казалось, лес постоянно полон вонью пороха и сигаретного дыма, и куда бы ни пошел Наб, он всюду встречал следы уркку. Подлесок был растоптан, ветви переломаны, поганки выворочены пинками, а среди увядших коричневых листьев лежали клочки окровавленного меха и перьев. Лес выглядел оскверненным, и, не в силах вырваться из-под гнета почти постоянного присутствия уркку, Наб впадал то в тяжкую молчаливую депрессию, то в кипучую ярость.

Животные передвигались по лесу быстро и тихо, тайком прокрадываясь через кусты, так что казалось, будто весь лес вымер. Этой осенью кролики во главе с Пиктором пострадали особенно сильно по причине нового способа охоты, который означал, что теперь им грозит опасность даже ночью. Когда его применили впервые, Наб как раз выбрался в лес и наблюдал его в действии. Он сидел на корточках за старым гнилым пнем, подобрав гриб и осматривая его — нет ли червей, когда внезапно услыхал страшнейший шум, скрежет и лязг, идущий со стороны пруда. Подняв глаза, он увидел огромную громыхающую машину уркку, тяжело, вперевалку прущую через поле к лесу. Той ночью луну закрывали облака и было темно, но Наб различал контуры машины; на вид она походила на обычный трактор с большим прицепом, какие он видел в полях сотни раз, но отчего-то ночью трактор наводил ужас, словно огромный зверь. Достигнув середины поля, прилегающего к лесу, трактор остановился. И вдруг Наб ослеп от яркого столба света, ударившего прямо ему в глаза; он ничего не видел и ничего не мог предпринять. Мальчик потряс головой и в панике зажмурил глаза, а когда снова открыл их, то обнаружил, что свет уже не направлен непосредственно ему в лицо, а движется влево — исходящий от трейлера мощный белый луч зашарил по полю. Передвинувшись, свет обнаружил трех кроликов, которые кормились прямо перед лесом; они замерли, парализованные страхом и ослепшие — в точности как это случилось с Набом. Пара выстрелов прорезали ночь, и двое из трех кроликов упали на бок, молотя по воздуху ногами. Третьего выстрелы вернули к жизни и он рванулся бежать, но вместо того, чтобы свернуть вбок и таким образом выбраться из конуса света, он побежал вдоль бьющего с трейлера луча. Наб услышал гортанный голос уркку, который радостно завопил, предвкушая развлечение; машина залязгала и заскрежетала, преследуя кролика, который теперь жалко прыгал из стороны в сторону в своей световой клетке. Смех и крики уркку, пытающихся подгонять его, отдавались в ушах и голове Наба, и его замутило. Кролик в конце концов настолько устал и растерялся, что остановился и, обернувшись, побежал навстречу столбу света к трактору в последней отчаянной попытке скрыться от мучителей. Грохнул выстрел, от которого в ушах Наба зазвенело, и кролик как будто врезался в невидимую стену; его внезапно бросило кувырком назад, и его тельце упало на землю, подскочив на траве. Трактор остановился, двое уркку спрыгнули и побежали подбирать мертвых кроликов. Они бросили их в заднюю часть трейлера, а затем машина вернулась той же дорогой обратно и исчезла за холмом позади пруда.

* * *

Сочное осеннее золото в конце концов перешло в холодные серые оттенки зимы, и ветры сдули с деревьев немногие оставшиеся листья; только дубовые листы упрямо цеплялись за свои ветви, они последними появились и последними уходили.

Как-то в конце дня, через несколько лун после инцидента с кроликами, Наб ходил по лесу с Руфусом. Лис показывал Набу то место, где он видел немного звездчатки, растущей в глубине леса у небольшого ручья, и мальчик собрал пригоршню, чтобы съесть с несколькими лесными орехами из его запасов. Они возвращались в переднюю часть леса; голова лиса покачивалась вверх-вниз сбоку от мальчика.

— Ты сможешь собирать эту звездчатку всю зиму; я ее раньше там никогда не видел, — сказал Руфус.

— Да, это очень кстати. До этого мне приходилось ходить к большому потоку, — ответил Наб. Он нечасто выбирался на прогулку с лисом, который всегда добывал пищу сам по себе, но Руфус то и дело приходил в заросли рододендронов, чтобы рассказать мальчику о местах, где никто из других животных не бывал, или поведать легенды о Лисах из До-Людских времен. Тогда лисицы жили не так, как сейчас, в отдельных норах, а в огромной подземной колонии, которая простиралась непостижимо далеко и управлялась Виннатом — тремя лисами, чьи тела были покрыты чеканной медью, изготовленной для них эльфийскими кузнецами в награду за союз с Повелителями эльфов.

Некоторое время они шли молча, когда Наб вдруг почувствовал резкий тычок в ногу — это лис толкнул его головой. Он остановился, Руфус жестом показал лечь. Мальчик беззвучно рухнул на землю и на четвереньках последовал за Руфусом, молча пробирающимся под защиту дубового ствола.

— Смотри, — прошептал лис.

Наб обвел взглядом унылые зимние поля, но сначала ничего не увидел. Потом он рассмотрел только что показавшихся слева двоих уркку, идущих вдоль опушки леса с ружьями под мышкой. Они тихонько переговаривались и пристально осматривались. Наб глянул на лиса, который жестом велел ему распластаться; сам лис присел, словно для прыжка, все его тело дрожало, острые уши поднялись торчком; чтобы не упустить ни одного запаха, он сосредоточился так, что черный кончик носа изогнулся в сторону. Уркку остановились и огляделись; долгие томительные секунды они, кажется, смотрели прямо на дуб, а затем их взгляд переместился дальше. Внезапно, к ужасу Наба, один из них кивнул другому как раз на ту часть леса, где находились Наб с Руфусом. Уркку перехватили ружья из-под мышек наперевес, чтобы в любой миг вскинуть к плечу и выстрелить; затем они начали медленно подвигаться к лесу. Наб в панике воззрился на товарища.

— Слушай, — сказал Руфус. — Они не знают, что мы здесь, но если продолжат в том же духе, то обязательно найдут нас. Если они подойдут слишком близко, я побегу к передней границе леса так, чтобы они меня увидели. Это должно отвлечь их внимание. Ты должен оставаться здесь и не двигаться, пока не решишь, что это безопасно. Тогда иди прямо в свои кусты и схоронись. Самое главное — сиди там, где сейчас, пока они не уйдут; я постараюсь увести их за собой.

— А как же ты? — прошептал Наб.

— Со мной все будет хорошо. Им редко удается убить нас из своих смертельных палок. Мы для них слишком быстры. Теперь сиди тихо!

Они лежали бок о бок на земле за дубом. Наб чувствовал, как проникает сквозь слои коры сырость и как зудят колени. Когда уркку подошли ближе, его страх усилился; он вытянул ладони, нащупал шершавую кору дуба, и сила и мощь дерева немного успокоили его. Посмотрел на Руфуса — глаза лиса мрачно и напряженно уставились на уркку, его подрагивающее тело как будто готовилось взорваться вспышкой действия. Теперь люди были не далее, чем в двадцати шагах, и сердце Наба так сильно колотилось, что они наверняка должны были слышать, как он от страха хрипло хватает ртом воздух. Руфус взглянул на него и коснулся лапой руки мальчика. И вдруг рванулся из-за дерева и бесшумно заскользил прочь сквозь торчащую пучками траву, между беспорядочно валяющихся на земле стволов, а позади него струился большой пушистый хвост.