Помоги проекту - поделись книгой:
С трудом загребая руками, Альваренга подплыл уже на шесть метров к объекту, но до сих пор не мог понять, что это такое. Птицы закричали и поднялись в воздух, напуганные появлением потенциального хищника. Теперь можно было рассмотреть предмет беспрепятственно. Это был кусок пенопласта размером с двойной матрас. И только теперь Альваренга осознал, как опасно далеко он отплыл от своей лодки. Объятый отчаянием и страхом, он запаниковал. Он навалился на пенопласт, раскинул руки в стороны и начал грести обратно к своему «Титанику». Альваренга работал усердно, но не мог достать до воды обеими руками одновременно, так как кусок был слишком большим. Тогда он соскользнул вниз и начал работать ногами, держась за кусок пенопласта ладонями. Понемногу расстояние между ним и лодкой сокращалось. Через пять минут он был на борту. Он тяжело дышал и был напуган донельзя. Потом прислонил кусок выловленного пенопласта к кофру и осмотрел свой трофей.
КОГДА СТРАХ УТИХ, ПРИШЛА ЗЛОСТЬ НА СЕБЯ ЗА РИСКОВАННЫЙ ПОСТУПОК. ЧТО ЗАСТАВИЛО ЕГО ПРЫГНУТЬ В ВОДУ, КОТОРАЯ КИШЕЛА АКУЛАМИ? МОЖЕТ БЫТЬ, ЭТО БЫЛА ЗАВУАЛИРОВАННАЯ ПОПЫТКА САМОУБИЙСТВА? Той ночью Альваренга не мог заснуть. Он спрашивал себя, а уж не сходит ли он с ума. Суицид не был выходом из ситуации, поэтому в ту минуту он поклялся бороться за свою жизнь. В течение многомесячного дрейфа он крепко цеплялся за свои инстинкты и придерживался разумной линии поведения. Как же он мог так безалаберно поступить, забыть о здравом смысле? Акул привлекает все, что плавает в воде. Бросить что-либо на поверхность — это все равно что дразнить хищников, которые, как он знал, постоянно поджидают под дном лодки. «Господи, — подумал Альваренга. — Что же я наделал?»
Позднее Альваренга получше осмотрел находку. Он прислонил пенопласт к двигателю и поискал крепкий кусок лески. Он не мог позволить, чтобы порыв ветра унес его добычу. Альваренга снял нейлоновый шнур с плавника выловленной черепахи. Тот был полуистлевшим, но вполне пригодным, чтобы удержать пенопласт. «Я прикрепил его рядом с мотором, так что он был виден птицам отовсюду. И как только я это сделал, они начали садиться на него. Но вы сами понимаете: смотреть на птиц и есть их — это две разные вещи».
Альваренга установил шест на кофре и привязал другой конец к раскуроченному двигателю. У него получился насест для уставших птиц, хорошо просматривающийся с неба. Мигрирующие через океан птицы после многодневного перелета буквально падали от усталости, поэтому приземлялись на созданный рыбаком аэродром и попадали в плен. Вскоре Альваренга ловил по пять птиц в день. Его реакция была отменной как никогда. «Мне даже не нужно было думать о том, как схватить птицу. К тому времени, когда подобные мысли мелькали в голове, я уже ломал ей крыло», — говорит он. Теперь на его лодке всегда было не меньше десятка птиц про запас, чтобы в черные дни не умереть с голоду. Когда наставало время готовить обед, Альваренга останавливал свой зловещий взгляд на какой-нибудь жертве, бросался на нее и убивал. Стая пернатых сначала разлеталась по насесту, а потом наносила контрудар. Альваренга кричал, когда удары попадали в цель и в его тело впивались птичьи клювы. В ярости он сворачивал голову наиболее агрессивной птице, но потом раскаивался в своем поступке. Если не съесть мясо «утки» сразу же, оно высохнет на солнце и потеряет большую часть ценной влаги и питательных веществ.
Было уже далеко за полночь, когда Альваренге приснился сон, будто его наконец спасли. Сначала он услышал музыку. Затем до него донеслись человеческие голоса и какофония разных шумов и звуков — урчание двигателя и гул разговоров. Судя по звукам, где-то была вечеринка. Альваренга был уверен, что его прибило к берегу. Убежденный в том, что его страдания окончены, он мысленно сказал себе: «Ура! Я спасен! Я свободен!»
Он выскочил из своего убежища и увидел яркие огни. Шум становился все громче, словно где-то была дискотека с большой толпой и запущенной на полную катушку стереосистемой. Затем музыка и огни стали отдаляться, а он смотрел на них в полной растерянности. Океанский лайнер? Яхта? Что бы это ни было, судно проплывало мимо, а рыбак кричал им по-испански: «Помогите! По-мо-ги-те!» Он вопил, колотил винтом о борт своей лодки и топал ногами, но не получил никакого ответа из темноты. Альваренга стал всхлипывать: «ЭТО ЖЕ БЫЛ ШАНС ВСЕЙ ЖИЗНИ. Я ТАК ДОЛГО НАХОДИЛСЯ В ПУТИ И ВИДЕЛ ТОЛЬКО ВОДУ И НЕБО».
В то время как корабль с вечеринкой на борту проплывал мимо, Альваренгу все сильнее охватывало разочарование: его планы на спасение рассыпались в пыль. Он понятия не имел, есть ли впереди острова, и теперь после шести полных лунных циклов наконец бросил считать время. «Это был феноменальный заплыв», — говорил он себе. Почти полгода он боролся с жаждой, голодом, штормами, даже пережил смерть напарника, но теперь его воля и стремление к жизни стали наконец иссякать. «Я наблюдал, как акулы кружат у лодки, и думал, а уж не прыгнуть ли мне в воду. Не стать ли пищей для морских тварей. Просто прыгну, и пусть они сожрут меня, — рассуждал Альваренга. — Когда я бросал в воду всякий мусор, акулы приходили в неистовство. Они словно знали, что следом прыгну я сам. Я видел, как они быстро расправляются со своими ранеными собратьями. Они бы съели меня еще до того, как я долетел до воды. Я не успел бы вздохнуть и двух раз, как они растерзали бы меня на куски, будто пираньи. «Я могу кончить все прямо сейчас», — думал я. — Я мог бы вынести еще много трудностей и лишений, но был не в состоянии справиться лишь с одним: с одиночеством». Это было уже слишком. Альваренга утешался лишь одной мрачной мыслью: «Это не займет много времени».
Однако он держался. Альваренга нашел силы для жизни, черпая их из давно забытого прошлого, думая о Сальвадоре, где он оставил подругу и Фатиму, свою дочь, которой сейчас было уже тринадцать лет. «Я думал о ней дни напролет. Как она вообще? Узнаю ли я ее? Умру ли я, так и не увидев ее даже на краткий миг? Я так много плакал, — рассказывает Альваренга. — Мне снилось, как она кричит: “Папочка!” — и это наполняло мою душу счастьем».
Вместе с возрождающейся силой к жизни пришел и острый приступ клаустрофобии. Альваренге во что бы то ни стало требовалась смена обстановки, поэтому он разработал радикальный план: бросить «Титаник» и дрейфовать в уютном кофре. Ящик будет плыть быстрее, а на горизонте рано или поздно появится земля, и путешествие завершится скорее. Он мог бы собирать воду, когда пойдет дождь, и ловить птиц на крыше. Но здравый смысл победил. Вскоре сальвадорец осознал самоубийственность своего плана — сменить большое плавательное средство на маленькое — и отказался от безумного решения.
Вместо этого Альваренга решил расширить границы своего мира, плавая в воде рядом с лодкой. Но океан кишел акулами. «Как-то раз одна акула высунулась из воды и чуть не перевалилась через борт. Потом я услышал, как она тащится внизу и скребется всем телом о дно лодки, — вспоминает рыбак. — Я сказал, что не собираюсь быть съеденным, потом дал ей дубинкой по башке, но она все равно гналась за мной». Альваренга выяснил, что, топая ногами по днищу и вызывая тем самым подводное эхо, можно отсрочить атаку на 15 минут. «Акула хотела потопить мою лодку. Она разгонялась и врезалась в нее. А я пытался ударить ее шестом. Рыбина делала полуповорот, раскрывала пасть и возвращалась».
АЛЬВАРЕНГА РАЗРАБОТАЛ СИСТЕМУ ОБНАРУЖЕНИЯ АКУЛ, ПОЗВОЛЯВШУЮ ЕМУ СОВЕРШАТЬ КРАТКОВРЕМЕННЫЕ ЗАПЛЫВЫ РЯДОМ С ЛОДКОЙ. Сначала он бросал с полдюжины птичьих лапок за борт. По мере того как лапы тонули, Альваренга смотрел, не забурлит ли вода. Если акулы не появлялись, он погружался в океан и, стараясь не плескаться, осуществлял освежающий, но в то же время щекочущий нервы заплыв. «Так я принимал ванну, — рассказывает он. — Я любил играть со своими волосами. Они отросли настолько, что закрывали лицо. Я глядел в воду, как в зеркало, и думал: “Боже мой, каким же я стал страшным. Настоящий монстр”».
Плавание стало для него настоящей отдушиной, в те дни оно было единственной радостью в его жизни. Каждые несколько недель Альваренга погружался в воды океана и плавал. Он счищал морских уточек со дна лодки и добавил в свое меню мясо этих ракообразных. Ими он мог питаться аж два дня. «Я все представлял, будто нахожусь на пляже со своими друзьями и плаваю у берега. Если я выбирался из лодки хотя бы на пять минут, это очень расслабляло», — рассказывает он. Альваренга также проводил краткие осмотры «Титаника» на предмет поломок. «Я оценивал скорость течения, чтобы убедиться, что меня не унесет от лодки, затем проводил ладонью по всей длине корпуса, чтобы удостовериться, что он крепкий. Мне приходилось погружать голову в воду и смотреть, все ли в порядке, нет ли где слабых мест».
Луна жила по своему неизбывному ритму: росла, сияла, убывала. Лодка все плыла, преодолев к тому времени расстояние в 4000 миль, но Альваренга так и продолжал оставаться одиноким и покинутым, дрейфуя в бескрайнем океане. Джейсон Льюис во время первого кругосветного путешествия, длившегося 13 лет, провел несколько недель в маленькой лодке, пересекая Тихий океан. Он описывает тот район, где находился Альваренга, как самое тихое место на земле, где молчание и жутко, и странно. «Поскольку там постоянно стоит тихая и безветренная погода, это место в принципе можно назвать красивым. Если взять и устроить там несколько пустынных островков, засадить их пальмами, то это будет настоящий рай, — написал Льюис в своем путевом журнале. — Тут много солнца, вода совершенно прозрачна, можно смотреть на десятки метров вглубь и ничего не увидеть. А при отсутствии ветра тишина просто оглушительна. Как будто кто-то нажал на кнопку «Стоп», и мир вокруг замер, и только мое тело продолжает жить своей жизнью».
Несмотря на одиночество, Альваренга был счастлив. Он жил, по его собственному выражению, без греха, не причинял никому зла, и никто его ни в чем не мог обвинить. «Я был спокоен и приспосабливался к океану. Такова была моя новая жизнь».
У Альваренги был кров над головой, вода и еда, однако он по-прежнему оставался пленником. Только вместо пребывания в маленькой камере он дрейфовал в центре гигантской экосистемы. Удаленный на сотни миль от ближайшей суши и лишенный всех современных удобств, он находился в положении, которое лучше всего описать фразой «свобода в одиночестве».
Глава 9 Встречи с монстрами
Как-то ночью Альваренгу разбудил громкий скрежет о днище лодки. Шум и сотрясание продолжались секунд десять. Это был необычный звук. Он не был похож на все то, что рыбак слышал ранее, за полгода свободного дрейфа в Тихом океане. Может быть, его лодка наконец пристала к какому-нибудь острову? Альваренга выскользнул из кофра, чтобы проверить догадку. Когда он глянул в воду, то увидел, что под лодкой будто протаскивают ковер, сотканный из зеленой бугристой кожи. Рядом с ним проплывало какое-то глубоководное животное, морская тварь, такая длинная, что он не мог видеть ни хвоста, ни головы. Животное было в несколько раз длиннее его лодки. Как вспоминает Альваренга, в тот момент он подумал, что из глубины всплыл монстр, чтобы проглотить его. Он утверждает, что спинной плавник неведомого зверя выглядел как крыло самолета. При втором прохождении гигантской твари за бортом он увидел огромный глаз размером с человеческую голову. Его вид так испугал рыбака, что он тотчас же спрятался в свой кофр.
Всю ночь Альваренга провел в ящике, свернувшись калачиком и прижав колени к груди. Его борода была обернута вокруг рук, будто шаль. Испуганный и озадаченный, он сгрыз четыре вяленые рыбки-спинорога в ожидании рассвета, который должен был принести покой и безопасность. Не перевернет ли огромный зверь его лодку? Может быть, он столкнет его в воду и сожрет?
Когда небо порозовело в преддверии первых лучей успокоительного рассвета, Альваренга снова вылез из ящика, чтобы исследовать воду за бортом. Монстр плавал менее чем в десяти метрах от лодки. Его серая кожа была усеяна белыми пятнами. Это была самая большая рыба на земле — китовая акула. Альваренге доводилось встречать китовых акул у побережья Мексики, но никогда настолько близко и ни разу такой большой экземпляр. Средний вес китовой акулы 25 000 фунтов (11 т), но эта была больше всех, которых он видел, и весила, по всей вероятности, более 30 000 фунтов (13 т). «У моей лодки низкая осадка, и я даже смог коснуться спины этой рыбины, — рассказывает Альваренга. — Кожа у нее была грубая, как металлический напильник или наждачная бумага. Если бы ей вздумалось подпрыгнуть, то волной меня бы накрыло и потопило».
В эти утренние часы, когда огромное животное вяло и медленно проплывало под лодкой и тыкалось носом в борт, страх рыбака перерос в любопытство. Что нужно этому монстру? Альваренга несколько раз видел огромный овальный рот рыбины, похожий на шахту колодца аварийного выхода. «Пожалуй, я мог бы пролезть туда целиком», — подумал он.
На второй день путешествия с неожиданным попутчиком Альваренга не без радости обнаружил, что китовая акула является своеобразным магнитом для других существ, эпицентром собственной экосистемы. Белые и черные рыбки-лоцманы чистили рот рыбины, похожий на щетку для обуви, а на животе у гигантской акулы жили рыбы-прилипалы, избавлявшие ее от кожных паразитов. В результате рыбалка стала такой удачной, какой еще никогда не была.
Когда китовая акула отплывала от лодки, Альваренга смотрел с благоговейным страхом, как ее тень растворяется в морских глубинах. Потом животное возвращалось, преследуя косяки рыбы на поверхности, прижимало их ко дну лодки и втягивало в себя добычу. Пасть ее распахивалась во всю ширь, и туда без труда поместился бы весь косяк целиком. Поняв, что рот китовой акулы усеян щетками, похожими на зубья большой расчески, и осознав, что у животного нет зубов, способных оторвать плоть, Альваренга присоединился к лову. Он погружал руки в воду до плеч и замирал в ожидании, отслеживая добычу, пытающуюся ускользнуть от разверзнутой пасти. Улучив момент, Альваренга смыкал ладони. Это было совсем как ловить спинорогов, но только каждая рыбка вознаграждала его несколькими фунтами свежего филе. Завяленная или запеченная под лучами солнца, она была источником чистой энергии. Каждая рыба, помимо мяса, приносила еще один бонус: печень размером с человеческий кулак. Питательная, богатая витаминами и микроэлементами, она была залогом здоровья, и Альваренга смаковал ее, как шоколадные конфеты. «Я могу есть рыбью печень весь день, — рассказывает он. — Я молился, обращаясь к Богу: “Когда же ты, Господи, пошлешь мне рыбью печень?”»
АЛЬВАРЕНГА СТАЛ ПРИВЕТСТВОВАТЬ СВОЕГО ПОПУТЧИКА И ВСКОРЕ ПРОВОДИЛ МНОГИЕ ЧАСЫ, РАЗГОВАРИВАЯ С РЫБИНОЙ ЗА БОРТОМ. ОН РАССКАЗЫВАЛ КИТОВОЙ АКУЛЕ РАЗНЫЕ ИСТОРИИ. Гладил ее по крапчатой коже при каждом удобном случае. Как и раньше с трупом Кордобы, теперь Альваренга оживленно беседовал с океанским монстром. Радость иметь товарища, пусть это всего лишь рыба, подпитывала мир его фантазий. Теперь он был не один, и он даже спал лучше, когда слышал плеск китовой акулы за бортом. Альваренга остро, как никогда, чувствовал связь со своими родственниками: он воображал свою жизнь, какой она будет по возвращении на берег, если только ему вообще удастся вернуться домой. Он женится, заведет семью с кучей детей, купит дом с участком земли, на котором будет полно скота. У Альваренги не было никакого желания обустраиваться на суше — океан был его домом, — но он чувствовал стыд за то, что бросил свою семью. Он умолял небо дать ему последний шанс, возможность спасти отношения с дочерью Фатимой и со своими родителями. Отказываться от моря он не собирался. Рыбалка была его страстью. Однако он мог ездить из Мексики в Сальвадор по нескольку раз в год, проводить сезон штормов с Фатимой, а потом вновь выходить в море.
Дружба с китовой акулой возникла сразу же. Альваренга воображал, что он и плавающая за бортом рыбина были персонажами из Библии. Сальвадорец примерил на себя роль Ионы и вживался в нее с пугающей достоверностью, до галлюцинаций. Может быть, появление китовой акулы было проверкой его веры? Может быть, рыбина приплыла для того, чтобы проглотить и спасти его? «Что, если я сяду тебе на спину, — спрашивал он у своего попутчика, — отвезешь меня на берег?» — Отчаянно желая смены обстановки, Альваренга просил акулу отвезти его куда угодно — на сушу, в глубины океана — или взять с собой в кругосветное плавание. — «Я просил ее проглотить меня. Спрашивал: “Ты не кусаешься?” Иначе я бы не стал лезть к ней в пасть. Но если бы она согласилась не кусать меня, то что тогда? Тогда бы я еще подумал. Может быть, я бы даже прыгнул ей в пасть».
Альваренге так хотелось обрести долгожданное спасение, что он воображал, будто акула послана для этого. Однако ее пасть в подходящий для прыжка момент никогда не была открыта, и часто акула находилась далеко. Поэтому Альваренга решил, что прыгнет в воду, подплывет к ее морде и соскользнет прямо в горло. Но из-за других, более опасных и хищных акул он отказался от разыгрывания истории из Нового Завета в реальности. Сальвадорец боялся, что его просто разорвут на части до того, как он получит возможность увидеть изнутри желудок китовой акулы.
Гигантская рыбина помогла Альваренге преодолеть страх одиночества и частично исцелила от безумия, вызыванного ощущением, что он заперт в поясе лошадиных широт. Сальвадорцу нужен был товарищ, с которым бы он вел разговоры или успокаивал его во время вспышек молний, таких ярких, что казалось, будто они разрывают мир напополам.
Джейсон Льюис вспоминает, что те 30 дней, которые он провел в полосе штиля, были самыми ужасными из всех. «Молния бьет прямо в воду, — написал он в журнале, который вел, находясь в плавании. — Я видел своими глазами, как образуются эти грозы, видел их ужасную силу. Смотришь часами, как они приближаются, и все происходит так медленно. Это было просто ужасное место в эмоциональном плане. Дни безнадеги и отчаяния. Каждый день, прожитый там, казался неделей, а каждая неделя — месяцем, ну а месяц превращался в год».
Спустя неделю плавания с китовой акулой Альваренга проснулся и обнаружил, что опять один. Его гигантская спутница уплыла ночью неизвестно куда. Ее исчезновение ввергло рыбака в депрессию: он снова был одинок. У него в запасе оставалось еще много историй, но рядом не было слушателей. Однако его уныние длилось недолго. Вскоре приплыла еще одна акула, поменьше. Очевидно, одна из детишек той, что была с ним все это время.
«Молодая акула была три метра в длину. Шумная и резвая, она вела себя как непослушный ребенок, — вспоминает Альваренга. — Не то что мамочка». Молодая акула часто терлась толстой наждачной кожей о днище лодки, счищая раковины и наросты, а потом возвращалась, чтобы пожрать то, что отпало. «Ночью она билась о лодку каждые полчаса. Это была настоящая пытка, — рассказывает Альваренга, который не мог заснуть несколько ночей кряду. — Мне хотелось спать, но я боялся, что эта рыбина перевернет лодку и выбросит меня в воду».
Вскоре судно попало в океанское течение. Временами скорость передвижения лодки достигала двух миль в час. И тогда маленькая китовая акула пропала. «Когда рядом есть кто-то, с кем можно перекинуться словцом, время бежит быстро. Оставшись один, я изнывал от скуки. Пока рядом плавала маленькая акулка, я печалился гораздо меньше. Нам было о чем поговорить».
Теперь Альваренга продвигался вперед со скоростью три мили в час, вплывая в самое сердце крупнейшего в мире морского заповедника. В этом районе центральной Океании проживали наиболее многочисленные акульи популяции, оставшиеся на земле. Здесь находилась одна из тех немногих областей, где акулы свободно размножались, как они это делали когда-то давно во всех океанах. Хотя в умах людей акула демонизирована и чаще всего предстает в образе кровожадного людоеда, на самом деле все обстоит наоборот. НА КАЖДОЕ НАПАДЕНИЕ МОРСКОЙ ХИЩНИЦЫ, ЗАКАНЧИВАЮЩЕЕСЯ СМЕРТЬЮ (А ИХ РЕГИСТРИРУЕТСЯ ОКОЛО 20 °CЛУЧАЕВ ЕЖЕГОДНО), ПРИХОДИТСЯ ПРИМЕРНО 20 МЛН ПОЙМАННЫХ АКУЛ. Именно столько вылавливает ежегодно мировая рыболовецкая индустрия. Мясо многих из них попадает на стол в виде бифштексов. Хищнический лов за последние 50 лет в буквальном смысле снизил популяцию акул в десять раз (их осталось только 10 % от первоначального количества).
В связи с этим ученые всего мира съезжаются в центральную часть Тихого океана для изучения акул на атолле Пальмира — удаленном острове площадью 680 акров. Морской биолог Джейкоб Юрич описал его так: в этой экосистеме хищников больше, чем жертв. Ученые еще называют ее перевернутой пирамидой. А поскольку акул тут в избытке, здесь они еще голоднее, так как не всем хватает пищи.
Юрич несколько месяцев провел на атолле Пальмира, плавая с аквалангом и камерой «GoPro» на голове. Он описывает окружение так: многие акулы выглядят очень и очень худыми по сравнению с обычными.
Хоть Альваренга и не подозревал того, он дрейфовал прямо к атоллу Пальмира, который, как многие тихоокеанские острова, нес на себе следы Второй мировой войны: когда-то здесь происходили столкновения между американской и японской авиацией. Брошенные взлетно-посадочные полосы на Пальмире были облюбованы тысячами олуш и других пернатых, счевших разогретый на солнце асфальт идеальным гнездовищем и превративших обширные пространства в гигантский инкубатор. Ржавые джипы выстроились вдоль береговой линии, а джунгли окружили склады, где до сих пор стоят батареи бочек с авиационным топливом, оставшимся со времен военных действий. Если бы Альваренга только мог подгрести к берегу острова, он был бы спасен. Исследовательские суда прибывают и отправляются почти каждый день, так что одно из них наверняка заметило бы рыбака. Ученые на атолле Пальмира связаны с большим миром, и у них имеется своя мини-клиника. Однако шансы на встречу с ними были минимальными. Остров имеет такую ровную поверхность, что уже на расстоянии двух миль сливается с горизонтом. Впрочем, хоть Альваренга и не мог видеть землю, он ее чувствовал. Птиц в воздухе стало больше, их видовой состав расширился, вода приобрела светло-голубой цвет, а под лодкой начали курсировать стаи рифовых акул. Сальвадор неустанно просматривал горизонт, дивясь разнообразию пернатых. Коричневолапые олуши и черные крачки — они разнообразили его меню и давали пищу для размышлений. Но он так и не увидел атолл и проплыл мимо него, продолжая двигаться на запад. В следующий раз пристать к берегу он мог в лучшем случае у Папуа — Новой Гвинеи, расположенных в 3700 милях севернее Австралии.
Ночью, когда лодка довольно резво неслась на запад, Альваренга лежал без сна на дне, вглядываясь в ночную тьму, пронизываемую время от времени вспышками молний. Ветеран мореходного дела и ученый, занимающийся проблемами окружающей среды, Айвен Макфадаен, неоднократно пересекавший все океаны Земли, отзывается о центральной области Тихого океана как о месте средоточения бурь. «Здесь небо освещается вспышками молний и льет ослепляющий проливной дождь. И ты знаешь, что молнии тут больше бить некуда, кроме как в твою лодку, потому что на три-четыре тысячи миль вокруг — пустое пространство. В такие моменты нужно просто уйти куда-то глубоко в себя, чтобы не думать об очевидном: ведь если что-то пойдет наперекосяк, то никто уже не поможет. Ты сам по себе. Один. Я не позволял себе задумываться об этом. ЕСЛИ ПРЕДСТАВЛЯТЬ САБЛЕЗУБЫХ ТИГРОВ В УГЛУ КОМНАТЫ, ОНИ ТАМ РАНО ИЛИ ПОЗДНО ПОЯВЯТСЯ И НАБРОСЯТСЯ НА ТЕБЯ. ФАКТОР СТРАХА МОЖЕТ СЛОМИТЬ КОГО УГОДНО».
Годы в море подготовили Альваренгу к неожиданным и яростным атакам береговых штормов, но сейчас он целиком и полностью находился во власти тропических бурь, формирующихся в центральной части Тихого океана. Было самое начало сезона бурь. Именно в этом районе зарождаются тропические циклоны и тайфуны, а потом идут на запад, к Филиппинам и Корее. И задолго до того, как шторма зарегистрируют метеостанции разных стран Юго-Восточной Азии, в этой части океана бушуют десятиметровые волны и несется ветер со скоростью 80 миль в час.
На горизонте клубились тучи в форме наковальни, и у Альваренги было предостаточно времени, чтобы изучить их. Освещенные изнутри молниями, эти массивы облаков поднимаются так высоко, что коммерческие реактивные самолеты, летящие на высоте 10 000 м, регулярно меняют курс, чтобы избежать встречи с опасными ураганами. Борт 447 авиакомпании «Air France», разбившийся у берегов Бразилии в 2009 году, попытался прорваться через гряду туч в Атлантическом океане, недооценив мощь экваториальных очагов грозы. Один из моряков, проплывавший через этот район, описал его так: темно-серые угрожающие тучи плывут прямо на вас, как что-то, сошедшее с экрана фильма ужасов. Альваренга смотрел на тучи и вспоминал свои молодые годы в Сальвадоре, когда он работал пекарем. Он представлял поднимающиеся горы теста, растущие под действием дрожжей.
Альваренга знал, что эти грозные тучи в один момент могут принести свирепую бурю. Дождь шел так часто, что рыбак пришел к выводу: он скорее сгниет от сырости, чем умрет от жажды. Погода будто придерживалась определенного расписания: утром было ясно, в полдень из-за горизонта поднималась мощная облачная гряда, и затем заряжал дождь на весь остаток дня. Иногда шторма ударяли сразу после захода солнца.
Рыболов-спортсмен Джоди Брайт провел сотни ночей, дрейфуя и ловя рыбу в центральной части Тихого океана. Он описывает все несколько по-другому: «Если нет луны, то вода и небо черные и не видно ни зги. Так что если вокруг вашей лодки сформировалась определенная экосистема, ночью к вам будут приплывать разные морские животные. Они будут стучать в борт, прыгать и плескаться в воде, а если появятся какие-нибудь китообразные, они будут пищать и свистеть».
Плыть в лодке по штормящему морю — все равно что кататься на американских горках в электромобиле с бампером и выключенным светом. Альваренгу бросало от одного борта к другому. С тяжелым балластом — двигателем лодка ходила кругами. Волны сталкивались, лодка иногда перелетала через гребень и соскальзывала вниз по диагонали, врезаясь в подошву вала; казалось, ее вот-вот поглотит пучина океана. При свете луны Альваренга мог бы прикинуть расстояние между волнами и подготовиться к ударам, но в темноте и в особенности при завесе дождя видимость была нулевой, поэтому нельзя было предугадать, когда накатит очередной вал. Молнии зигзагами прочерчивали небо, вспыхивая на миллисекунды, а потом взрывались на поверхности воды. На мгновение рыбак даже обрадовался, что на лодке нет мачты. Альваренга прятался в кофре для рыбы. В его кромешной темноте вспышки света были такими яркими, что рыбаку казалось: он уже не на земле, а где-то еще.
АЛЬВАРЕНГА ТО И ДЕЛО ЗАДАВАЛСЯ ВОПРОСОМ: А УЖ НЕ БЫЛО ЛИ ЕГО ПУТЕШЕСТВИЕ ЖИЗНЕННЫМ УРОКОМ, ИСПЫТАНИЕМ, НИСПОСЛАННЫМ ЕМУ БОГОМ? По всем мыслимым стандартам, он давно должен был умереть. Почему ему сохранили жизнь? Возможно, он избран для того, чтобы передать послание надежды тем, кто хочет свести счеты с жизнью. Это было единственное объяснение, приходившее ему в голову. Сальвадорец начал заучивать урок наизусть и повторял: «Не думай о смерти. Если думаешь, что умрешь, ты умрешь. Все устаканится, успокоится и утрясется. Не переставай надеяться. Оставайся спокоен». Эту самую мантру он безуспешно пытался вдолбить Кордобе. Теперь же воспользовался ею сам. «Что может быть хуже, чем оказаться одному в море? Вот что бы я сказал тем, кто задумывается о самоубийстве. Есть ли страдание нестерпимее?»
Несмотря на позитивный настрой, Альваренга был изнурен. У него постоянно болела голова. Левое ухо воспалилось, и оттуда сочился густой белый гной. Из-за ужасной боли он мог жевать только на одной стороне. Горло также воспалилось: из уха инфекция перекинулась на лимфоузлы на шее и теперь терзала и их. Он едва мог глотать от боли. И тут Альваренга вспомнил о традиционном лечении, широко распространенном у него на родине, в Сальвадоре. Он помочился в ведро, набрал мочу в рот, прополоскал ее там, согревая жидкость. Потом выплюнул собственные выделения в ладонь, наклонил голову вправо и влил жидкость в больное ухо. Он повторил процедуру утром, днем и вечером. После шести прополаскиваний болезнь отступила. «В детстве меня так лечила мать, — объясняет Альваренга. — Дело в том, что моча прекрасно помогает при воспалении уха, вызыванном попавшей туда водой».
Зрение Альваренги тоже ухудшилось. Солнце слепило его. Куда бы он ни посмотрел, казалось, ему в глаза направили фонарик. Каждый вал и маленькая волна отражали свет и выстреливали бликами ему в лицо. Альваренга держал глаза плотно зажмуренными и жалел, что потерял солнечные очки. КОГДА НАХОДИШЬСЯ ОДИН В МОРЕ, ЦЕННОСТЬ ПРОСТЫХ ВЕЩЕЙ ВОЗРАСТАЕТ. Простая коробка спичек разнообразила бы меню рыбака. Он поддерживал свое существование как охотник-собиратель, живя на подножном корму, а так у него был бы гурманский стол. Шляпа защитила бы его глаза и лицо от ожогов. А подушка! Чего бы он только ни отдал, чтобы опустить голову на что-нибудь мягкое. Водоросли, конечно, заменяли подушку, пока оттуда не начинали выползать всякие твари. Как-то раз Альваренга вытряхнул из уха краба и с тех пор не мог полностью расслабиться, зная, что подкладка под голову населена разными маленькими гадами, которые ползают, копошатся и жалятся, мешая спать.
Средняя температура теперь была 32 °C, когда светило солнце, и 30 °C ночью. Влажность держалась на уровне 90 %, и Альваренга постоянно обливался потом. «Прямо как в духовке», — думал он, хоть родился и вырос в тропическом климате. В детстве, живя в Сальвадоре, он привык к среднегодовой температуре 24–25 °C. Но одно дело — жить в рыбацкой деревне, поросшей зеленью, где воздух лишь на короткое время нагревался до 32 °C, и совершенно другое — бесконечно жариться на солнцепеке, как кусок кожи, выложенный на просушку. Облегчение наступало, только когда небеса разверзались и проливали воду. Капли дождя замерзали на пути к земле, и мелкие льдинки ударялись о лодку. Альваренга собирал их и заталкивал в рот, где они спокойно себе таяли.
Чтобы не изжариться заживо, Альваренга не покидал кофр более чем на пятнадцать минут в день. Будучи не в состоянии вытянуться в тесном ящике в полный рост, он прислонял ноги к стенке — ужасно неудобное положение. В результате три позвонка сместились и защемили спинно-мозговой нерв, что вызывало жуткую боль. Низ спины ломило постоянно и временами так сильно, что Альваренга не мог ходить. И тогда он ползал по палубе лодки, обдирая колени и отчаянно пытаясь не прогибаться в пояснице.
В открытом океане черепахи попадались редко. Из рациона Альваренги исчез наиболее важный элемент, можно сказать, краеугольный камень его меню. И теперь было не важно, сколько он съедал спинорогов или сырого птичьего мяса. Ничем нельзя было заменить энергетическую жидкость, богатую питательными веществами, содержащимися в полугаллоне свежей черепашьей крови. Потом и птицы стали попадаться реже. Они прилетали небольшими стайками и садились на лодку все одновременно, но их становилось все меньше. Альваренга предположил, что все будет только хуже, поэтому начал экспериментировать и изобретать другие техники ловли рыбы. Он попытался смастерить крюк из полоски металла, которую нашел на плавнике черепахи (ее прикрепили ученые), однако не смог согнуть маленький кусочек железа и заточить края, получив острый кончик или бородку, достаточно длинную, чтобы подцепить рыбу и не дать ей сорваться. Он воображал, что внутри двигателя еще много деталей, из которых можно смастерить гарпун, но после долгих часов копания в нем так и не смог вынуть ничего путного. Мотор стал грудой зеленого металла. Теперь его основной функцией было впитывать солнечный свет и тепло и служить в качестве противня для поджаривания рыбьего мяса.
Вскоре черепашье мясо, хотя и не в полной мере, заменила акулятина, став основным источником протеинов и лекарством. Обычно этих хищниц, особенно маленьких — не длиннее его руки, было так много, что их можно было хватать ладонями. Случалось, что в течение нескольких дней акулы не приплывали, и когда они появлялись, у сальвадорца был праздник.
Альваренга никогда не видел таких больших акульих стай. Иногда вокруг его лодки кружило до пятидесяти акул. «Они начинали биться в борта, то в один, то в другой, качали меня. Они пытались запрыгнуть в лодку с кормы. Они знали: в ней кто-то есть. У меня был длинный шест, которым я тыкал им в морды, но это еще больше разъяряло и раззадоривало их. Они все кружили и кружили, а потом врезались в борт и нападали на лодку», — описывает Альваренга ощущения от пребывания в эпицентре скоординированной атаки акульей стаи.
КОГДА-ТО В МЕКСИКЕ АЛЬВАРЕНГА ВПЕЧАТЛЯЛ РЫБАКОВ ТЕМ, ЧТО ВЫЛАВЛИВАЛ АКУЛ ИЗ ВОДЫ ГОЛЫМИ РУКАМИ. «Самый легкий способ выполнить этот впечатляющий трюк — медленно плыть в моторной лодке и ждать, пока рядом не появится акула, плывущая с той же скоростью. Потом одним движением нужно схватить ее за плавник и забросить в лодку». Но при медленном дрейфе, без мотора, Альваренга мог только смотреть, как акулы резвятся за бортом, дразня его. Его реакция была отменной, но акулы плыли слишком быстро. Взглянув на охапки птичьих перьев, сальвадорец выдумал новый способ охоты. Можно же заставить акул плавать медленно, смекнул он.
Альваренга подождал до ночи: он знал, что с наступлением темноты акулы становятся активнее. Когда опустилась мгла, он вывалил в воду чашку кровавых потрохов и стал ждать. К лодке сразу приплыли несколько акул и принялись пожирать мясо, однако они плавали слишком глубоко, чтобы их можно было схватить, поэтому Альваренга приспособил приманку у самой поверхности воды. Держа потроха в канистре, опущенной на глубину 30 см, он смог подманить хищников прямо к лодке. Когда они замедлились, чтобы поесть, у него появился шанс.
Луна сияла ярко, и Альваренге было хорошо видно, что происходит в воде у его лодки. Он заметил, как мимо проскользнула корифена и заглотила приманку. Акулы же кружили в отдалении. Альваренга понимал, что ему не под силу поднять и вытащить из воды голыми руками рыбину длиннее его ноги (это было опасно), поэтому он ждал появления маленьких акул. В шести метрах от лодки как раз появилась одна прямо на поверхности, хищно водя головой туда-сюда по мере приближения. Когда рыбина заглотила приманку, Альваренга схватил ее за треугольный плавник и забросил в лодку через перила. Он тут же отступил назад, глядя, как хищница извивается всем телом и бьет хвостом по палубе.
«Я был голоден, — вспоминает Альваренга. — Хотел есть так, что караул. Так что я взял да и саданул ее по башке палкой». Акула клацнула зубами. Пасть раскрылась в ожидании, желая оттяпать кому-нибудь что-нибудь. Обычно Альваренга держал в лодке дубину типа бейсбольной биты для глушения акул, но теперь она была потеряна. Мачете тоже упал за борт вскоре после смерти Кордобы.
В других обстоятельствах Альваренга легко и быстро расправился бы с рыбиной. Теперь же его единственным оружием был винт, снятый Кордобой с двигателя. Наваливаясь на винт всем телом, сальвадорец бил им акулу по голове. Когда он извлекал оружие из тела рыбины, его руки находились в опасной близости к клацающим зубам. Один раз она чуть было не ухватила его за ногу. После получасовой битвы Альваренга расправился с хищницей, загнав лопасть скользкого от крови винта ей в голову. Он выбился из сил, но муки голода были сильнее. Рыбак разрезал живот рыбине, вываливая внутренности на палубу. Он искал печень, а нашел два желтых яйца размером с куриные. Ножом он вырезал дыру в одном. «Я думал, а не отравлюсь ли я ими, как Кордоба, но затем сказал себе: да нет, это невозможно. А потом взял да и съел их», — смеется он. Продолжая кулинарные поиски, он вырвал печень. Она была полметра в длину и мягкая, как масло.
Печень у акул действительно большая и занимает до трети от всей массы тела. Она богата витамином А, кислотами омега-3 и веществами, повышающими иммунитет. Жир, добываемый из печени акулы, продается как пищевая добавка в магазинах здоровья по всему миру. Японские рыбаки используют его для лечения ран и профилактики простудных заболеваний, и даже как средство от рака. Самедава, как называют рыбий жир в Японии, переводится как «лекарство от всех болезней». Особенно дорогой является печень глубоководных акул. Именно такую любил Альваренга, считая ее лакомством.
«Похоже, что люди, находящиеся в экстремальных условиях, в какой-то момент начинают выискивать у животных, которых удается поймать, органы, богатые витаминами, — отмечает профессор Майкл Типтон, физиолог, специалист по чрезвычайным ситуациям. — Совсем не обязательно, что они осознают питательную ценность разных частей добычи. Но в конце концов они добираются до нужной им части, потому что она вкусна и именно в ней больше всего нуждается их организм в данный момент».
Пищеварение у Альваренги было болезненным и нестабильным. Птичьи кости и рыбья чешуя, которые он постоянно проглатывал, вызывали острые спастические боли в животе. Из-за грубой пищи и недостатка воды его кишечник был забит. Боль порой была такой сильной, что он складывался пополам, как будто ему дали под дых. Живот у него был твердый как камень, и рыбак не мог испражняться. «Было такое ощущение, будто у меня внутри куча камней», — вспоминает он. Однако акулья печень оказала хорошее слабительное действие. Его кишечник очистился от перьев, костей и всех накопленных шлаков. Это было все равно что заменить масло в машине. Все системы организма заработали лучше после хорошего куска акульей печени. Альваренга не переставая жевал и глотал жирную мягкую плоть. Один кусочек печени он высушил и отложил для своей аптечки на случай оказания экстренной медицинской помощи. «Если у меня опять накопится слишком много костей и перьев внутри, а живот будет болеть, я просто сжую кусочек вяленой печени. Это будет моим лекарством», — решил он. Альваренга обнаружил еще один способ применения акульей печени. Подумав, что густой, богатый кровью желатин можно использовать как антизагар, он обмазал им тело. «Он был темный, и я нанес его на ноги и на лицо. Однако вскоре пошел неприятный запах, а через несколько дней вонь стала просто невыносимой».
«Я ел даже акулью кожу, — вспоминает Альваренга, имитируя, как он жевал жесткую кожу акулы. — Я клал кусочек за щеку и глодал его. Постоянное трение счищало зубной камень с коренных зубов, пока они не стали гладкими, как полированный мрамор».
Глава 10 Дорога в никуда
В один из дней, когда Альваренга сидел в кофре для рыбы, он вдруг почуял тошнотворную вонь. Выбравшись наружу, он огляделся в поисках источника невыносимого запаха. Может быть, мертвая рыба каким-то образом попала на борт? Или умерла одна из его плененных крачек из птичника? После долгого вглядывания ему удалось увидеть неясное движение, едва заметное в солнечном мареве. Вдалеке над водой кружилась большая птичья стая. «Вероятно, там проходит косяк тунца», — подумал Альваренга, у которого тотчас проснулся инстинкт охотника. Без гарпуна или сетей шансы поймать такую необычайно подвижную и сильную рыбу, как тунец, были очень малы, однако тунец питался более мелкой рыбой, которую можно было выловить руками. При кормежке косяк оставил в воде множество кровавых ошметков, привлекавших хищников, поэтому Альваренга был осторожен и не погружал рук в воду зря, одновременно следя, не появились ли на поверхности акульи плавники. Когда он подплыл ближе к галдящей стае, вонь стала такой невыносимо густой, почти липкой, что у него защипало глаза, а желудок подскочил к горлу.
Потом Альваренга увидел причину всего этого гвалта и шума: в воде плавал дохлый кит. Полуразложившаяся туша морского млекопитающего размером с его лодку дрейфовала по течению, а птицы садились на нее, клевали, и от созерцания этого мерзкого пира у сальвадорца пошли мурашки по коже. Мясо гниющего гиганта раздирали на части сотни птиц. Тело кита было практически скрыто под водой, как айсберг, и Альваренга был уверен, что в то же самое время десятки акул терзают тушу снизу. Вся она подрагивала от толчков, как будто по ней колотили сотни маленьких молоточков. Посмертное пиршество сопровождалось шумом, гвалтом и ором. Дерущиеся птицы орали и выли, пытаясь пробраться к пище.
Альваренге не терпелось поскорее миновать это место и встать с подветренной стороны, пока он не осознал побочный эффект от такого соседства. «Птицы жрали гнилую плоть и прилетали на мою лодку отдыхать. Я поймал многих из них, но не был уверен, что их мясо годится в пищу. Они сильно воняли, — признает Альваренга. — Приходилось подолгу промывать мясо в воде, чтобы избавиться от этой вони».
Пернатые, слетевшиеся на мертвого кита, дали возможность провести новый раунд большой охоты. Днем и вечером птицы, включая черных крачек, садились на лодку, чтобы отдохнуть и поспать. Альваренга ловил их, пока у него не скопилось тридцать пернатых, включая олуш и других, каких он ранее никогда не видел. У него на борту был настоящий птичник. ШУМ, ЗАПАХ И ПОСТОЯННОЕ ДВИЖЕНИЕ ПЕРНАТЫХ ПРЕВРАТИЛИ ЖИЗНЬ НА ЛОДКЕ В ХАОС, И ТЕПЕРЬ ОНА БОЛЬШЕ НАПОМИНАЛА КУРЯТНИК. НО ПОСТОЯННО ГОМОНЯЩАЯ СТАЯ ТАКЖЕ СКРАШИВАЛА ОДИНОЧЕСТВО РЫБАКА В ПУСТЫННОМ МИРЕ БЕЗБРЕЖНОГО ОКЕАНА.
Теперь, когда не было больше необходимости охотиться, Альваренга тратил целые часы, наблюдая за птицами. «Они все были разного размера — большие, маленькие и даже крохотные, не больше моего мизинца, — говорит он. — Я съел их всех».
Альваренга беспрестанно беседовал с пленными птицами. «Я обращался к ним: “Говорите со мной! Мне больше не с кем тут болтать”. Они дергали шеями и смотрели на меня». Альваренга спрашивал птиц, как они могут быть такими глупыми? Зачем они летают здесь, посреди океана, когда где-то там есть земля? Потом он дал им дельный совет: «На вашем месте я бы постоянно сидел на берегу».
Альваренга также подумывал о пересылке сообщений. Можно было написать записку и прикрепить ее к ноге птицы, и та рано или поздно долетит до берега. Однако без ручки и бумаги у него не было возможности написать письмо, поэтому он просто нацарапал свое имя на нескольких маленьких полосках металла, которые время от времени находил на плавниках черепах. Еще у трех пойманных птиц оказались на лапах кольца из металла. Одной из них Альваренга не стал ломать крыло, а снова надел кольцо на лапу и отпустил, чтобы она улетела на берег и позвала на помощь кого-нибудь. Он не был так уж уверен, что птица донесет его сообщение, но сам вид улетающего пернатого гонца наполнял его сердце надеждой.
Альваренга играл с птицами в разные игры. Так, он организовал чемпионат по футболу, бросая высохшую рыбу-фугу по лодке, ставшей игровым полем. Поскольку фугу была покрыта иглами, птицы не могли проколоть «мяч», но из-за голода и желания съесть хоть что-нибудь они били по рыбе клювами, гоняя ее с одного конца «поля» на другое. Чтобы придать игре накала, Альваренга бросал пернатым куски рыбы и птичьи потроха, а потом смотрел, как они дерутся за еду и гоняют рыбу-фугу по лодке. САЛЬВАДОРЕЦ НАЗВАЛ ОДНУ ПТИЦУ КРИШТИАНУ РОНАЛДУ, ДРУГУЮ — РОЛАНДО, А ТАКЖЕ ПОМЕСТИЛ МАРАДОНУ И МЕССИ В ОДНУ КОМАНДУ. Так Альваренга проводил целые дни. Он был и болельщиком, и комментатором, погружаясь в красочный мир птичьего футбола. В особенности он любил смотреть матчи между Мексикой и Бразилией. В этих встречах выигрывала всегда, конечно же, Мексика.
Как-то раз на борт приземлилась большая коричневая птица, похожая на гуся, но с толстыми лапами. Такое существо было редкостью для Альваренги, исследовавшего птиц с одержимостью профессионального орнитолога. «Птица была очень красивая — с черной головой и прекрасным оперением, поэтому я не стал ее съедать, — рассказывает рыбак. — Другие были уродливыми, а эта очень необычной. Это было что-то». Стая не приняла новичка, поэтому Альваренге пришлось взять питомца под свое крыло. Нового обитателя птичника он назвал морским гусем. Тот оказался общительным, и сальвадорец принялся приручать дикое пернатое существо. «Если я стучал пальцем, он подходил ко мне. Я воображал, будто разговариваю с человеком, и был готов беседовать с ним часами. Этот парень был птицей, то есть был живым, как и я».
Альваренга с морским гусем жили вместе в кофре для рыбы. «Он пел весь день, и я учился копировать его звуки, — вспоминает рыбак. — Когда я кормил питомца, то тоже всегда пел для него». Он назвал птицу Франциско, а для краткости — Панчо. Альваренга позволял Панчо оставаться в кофре всю ночь. «Он не пытался сбежать. Внутри ящика я кормил его маленькими кусочками рыбы, наливал воду в черепаший панцирь. Я спрашивал его, когда он женится, и все такое прочее».
К этому моменту Альваренга, передвигаясь со средней скоростью 1 миля в час, проплыл уже 5000 миль — расстояние от Рио-де-Жанейро до Парижа. Если бы рядом с лодкой полз ребенок, он бы давно оставил сальвадорца позади. Исследователи из поисково-спасательного отдела службы Береговой охраны США и эксперты Университета Гавайев реконструировали маршрут дрейфа Альваренги при помощи модели его лодки, симуляции океанских течений и известной скорости ветра. В течение первых восьми месяцев он, скорее всего, придерживался западного направления с небольшими отклонениями, но в июле 2013 года его движение стало хаотичным. Лодка плыла то на север, то на восток, то на запад, то на юг. Альваренга двигался зигзагами в разных направлениях, как будто шел по маршруту, проложенному ребенком, нарисовавшим на карте ломаную линию, по очертаниям похожую на звезду. Просто рыбак попал в большой круговой поток, известный под названием «океанский вихрь». К счастью, вокруг был живописный ландшафт, изобилующий морскими животными и предлагающий новые источники пищи.
«Одно из правил, которого придерживаются коммерческие рыболовецкие суда, выходящие на лов в открытый океан, — они следуют по ходу движения океанского вихря. Рыбаки не гадают, где будет рыба, а отмечают места на карте, где она скоро окажется, — говорит рыболов-спортсмен Джоди Брайт. — Если вы посмотрите на карту дрейфа, практически совпадающую с картой течений, то увидите на ней множество вихрей и тому подобных явлений. Именно здесь рыба собирается в большом количестве. Дело в том, что в этих воронках и водоворотах концентрируются самые разнообразные организмы. Так что одни находят других. Коммерческие суда отслеживают их перемещения при помощи спутников и современных технологий. Они видят, где будет формироваться океанский вихрь, и иногда приходят на место быстрее рыбы. Получается, они оказываются в нужном месте в нужное время. В этом вся суть коммерческого рыболовства сегодня».
Пока Альваренга бесцельно кружил по морю, отдавшись целиком на милость ветров и течений, его постоянно преследовал страх перед океанскими глубинами. Ведь там, на недосягаемой глубине, в бездне темных вод таились гигантские чудовища, поднимавшиеся на поверхность ночью. Морские чудища существуют. В том Альваренга убедился сам. Ведь он постоянно слышал звуки, которые они издавали во тьме: рев, плеск, стоны, утробное хрюканье и вой. Он следил за полосами света, похожими на подводные ракеты. «Ночью в воде начинают светиться и фосфоресцировать разные организмы. Так что если поблизости оказываются дельфины, они выглядят как торпеды», — объясняет ученый, исследователь проблем окружающей среды Айвен Макфадаен, описывая биолюминесцентные бактерии, которые создают хвост света за движущимися объектами. Альваренгу не могло не восхищать, когда во мраке ночи кильватер его лодки начинал светиться, что выглядело так, будто в бесконечных просторах океана нарисована тропа, и тогда он представлял, что это его дорога домой. Однако ж сальвадорец был довольно напуган звуками огромных невидимых чудовищ — возможно, китов, — выбиравшихся на поверхность из глубин. Их невидимые плесканья звучали зловеще: это были существа, прячущиеся на тысячеметровой глубине прямо под его лодкой.
Исследователи XVI века населяли открытый океан таким великим множеством монстров и гадов, что уже в 1545 году норвежские ученые издали иллюстрированный каталог морских чудовищ, где змеи и рогатые рыбы с аппетитом поедали корабли всех размеров. На одной иллюстрации пятиметровый омар держит моряка клешней и готовится сожрать его. Рядом зелено-оранжевый зверь, похожий на дикого кабана с острыми клыками, поднимается из глубин, исторгая из обеих ноздрей фонтаны воды, напоминающие струи пара от паровоза, в то время как гигантский кальмар с кошачьими усами рыскает по поверхности.
Впрочем, не все истории являются баснями и россказнями. Кожистые черепахи, курсирующие через Тихий океан, достигают веса в 1300 кг, а длина их передних плавников простирается до 2,5 м. У гигантского кальмара, пойманного в Тихом океане, диаметр глаз был 40 см. Большинство этих животных поднимается на поверхность ночью и устраивает настоящий концерт — какофонию из стонов, всплесков и, как говорит Альваренга, пронзительных взвизгов.
Одежда Альваренги превратилась в лохмотья. Солнце, соленая вода и ветер поистрепали его шорты, а футболка выглядела как половая тряпка. Одна только толстовка с черепом и перекрещенными костями, снятая с мертвого Кордобы, защищала его тело от солнца. Ниже пояса он был гол, если не считать истрепанных трусов, да на одной ноге красовался кроссовок, выловленный из моря. Спутанные и всклокоченные рыжеватые волосы падали на лицо, и их приходилось закалывать шпильками из рыбьих костей. До середины груди спускалась густая борода, курчавящаяся у подбородка и полностью скрывающая рот. Кончик носа был обожжен солнцем. На пальцах виднелись многочисленные следы укусов рыб-спинорогов, которые также частенько выхватывали куски плоти из ладоней. Предплечья рыбака были покрыты коростами — наглядное доказательство непростой охоты на птиц с острыми клювами. НЕСМОТРЯ НА НЕПРЕКРАЩАЮЩИЕСЯ СТРАДАНИЯ, КОТОРЫМИ БЫЛА НАПОЛНЕНА ЕГО КАЖДОДНЕВНАЯ ЖИЗНЬ, ВЫЖИВАНИЕ БОЛЬШЕ НЕ БЫЛО ЦЕЛЬЮ РЫБАКА. ОНО ПРЕВРАТИЛОСЬ В ОБРАЗ ЖИЗНИ.
Альваренга прошел через страх, отчаяние и ужас, чтобы обрести в душе мир и покой, приносящие смирение и сострадание. Примерно то же самое испытывал и Джейсон Льюис, пересекая Тихий океан: сначала страдание, а потом гармонию и душевное спокойствие. «Испытывать сострадание ко всему на свете оказалось легче в море, чем на суше, — написал Льюис в своем дневнике. — В конце концов паника замещается теплым, уютным чувством, и создается впечатление, будто ты вернулся опять в материнское лоно».
Теперь все рефлексы Альваренги, все его тело были заточены на охоту. Он мог в штиль различить рыбу-парусника, выпрыгнувшую из воды в десятках метров от лодки. Его ощущения обострились, и он мог на вкус распознать черепашьи сердце и почки, печень спинорогов и акульи мозги. Его способы рыбной ловли были налажены и отработаны. Каждое утро рыбак вытягивал все более обтрепывающуюся леску и осматривал ловушки из канистр. Когда Альваренга находил рыбку, что случалось три-четыре раза в неделю, он был рад поиграть в шеф-повара. Сальвадорец тратил долгие часы, нарезая мясо, высушивая его на солнце и складывая завяленное филе в закрома.
Готовя обед, Альваренга жевал съедобные органы и слизывал капли свежей крови. Он крошил мозги, глаза, кишки и cкладывал это севиче в пустую бутылку из-под чистящего средства. Высушенные птичьи лапки были хорошей закуской, которую он хранил в кофре, где спал. Охота и приготовление пищи теперь занимали около пяти часов в сутки, что было значительным достижением по сравнению с началом путешествия, когда за весь день можно было вообще ничего не добыть. Зеленая бахрома плесени росла под скамейками. Дно лодки усеивали птичьи кости, перья, осколки черепашьих панцирей. Обломками птичьих клювов Альваренга чесал себе спину и пытался использовать их как музыкальные инструменты, выстукивая разные ритмы о скамью лодки.
Благодаря океанским вихрям экосистема под дном его лодки кипела жизнью. Целая пищевая цепочка создавалась и ширилась под сенью его судна. Находясь на вершине пищевой пирамиды, Альваренга чувствовал себя королем маленького государства, хотя он сам был вынужден признать, что то была империя, где не наблюдалось постоянства в ролях охотников и жертв.
Альваренга бросал в воду перья, отслеживая скорость и ход течения. Смотрел, как они дрейфуют по поверхности. В нетерпении он начинал говорить с океаном.
— Я хочу спросить тебя… Ты меня вынесешь на берег или так и оставишь плавать в море? — допытывался он.
— Вынесу на берег. Только не сейчас, а через несколько дней. Не беспокойся, — воображал он ответ океана.
— А может быть, устроишь все завтра? Дай мне сигнал, чтобы я понял, что ты не обманываешь меня, — умолял Альваренга.
— Я живой, — отвечал океан. — И я не вру. Я говорю правду.
— Докажи мне, что ты не врешь, — приказывал Альваренга. — Дай мне сигнал, чтобы я поверил твоим словам.
Поделиться книгой: