Помоги проекту - поделись книгой:
Альваренга не сдался, а продолжал вынимать из двигателя разные детали, из которых можно было сделать что-нибудь полезное. Большинство из них было скреплено друг с другом винтами и болтами и ни на что не годилось. Однако, разбирая мотор на части, напарники вытащили еще один кусок длиной с человеческую руку. Альваренга просунул его между перил и, навалившись всем своим телом, согнул в форме буквы «Г». Он задумал сделать багор. После нескольких часов неутомимого труда у Альваренги действительно получилось что-то похожее на острогу. Зазубрин на ней, правда, не было, но он несколько часов тер штуковину о край винта, и ему удалось наточить на самодельном багре острый шип.
Альваренга был охотником по жизни, всегда съедавшим все, что удавалось поймать. Спортивная охота, убийство животных ради удовольствия не привлекали его. При помощи охоты он просто добывал себе еду. Он начал экспериментировать со своим новым оружием. Перевалившись через борт, он, бывало, хватал спинорога, разрезал рыбу на части и бросал кусочки за борт как приманку для другой рыбы. Мясо, кровь и потроха привлекали спинорогов, а также плоскоголовых корифен. Держа руки в воде, Альваренга погружал багор как можно глубже, а Кордоба бросал кусочки рыбы и черепашьи потроха. План был такой: подвести багор под нежное брюхо корифены, дернуть вверх, всаживая крюк глубоко в плоть, и забросить добычу в лодку, прежде чем ей удастся сорваться.
Многолетний опыт лова в море научил его терпению. АЛЬВАРЕНГА БЫЛ ИСКУСНЫМ ОХОТНИКОМ. ОН МОГ ПРИКОНЧИТЬ СКРЫВАЮЩЕГОСЯ В ЛЕСНЫХ ДЕБРЯХ ЕНОТА И ДАЖЕ ПОПАСТЬ В ПРОЛЕТАЮЩУЮ МИМО ПТИЦУ ИЗ РОГАТКИ.Несколько раз хитрая корифена подплывала к приманке, подходя почти к самому крюку, но сальвадорец ждал. Даже малейшее шевеление крюка могло спугнуть любопытную, но осторожную корифену. Наконец Альваренга поразил полуметровую добычу. Он рванул крюк вверх с такой силой, что тот глубоко вонзился в тело рыбины. Трепеща и дергаясь, корифена попыталась вырваться, но тут же оказалась на борту «Титаника». Кордоба двинул рыбу по голове винтом, снятым с лодочного двигателя. Альваренга смотрел, как умирает прекрасное создание, хамелеон морского царства. Ярко-зеленые, кристально-голубые цвета сменяли друг друга по мере угасания жизни, что было сродни некоему волшебству. Альваренга и сам был ошеломлен удивительным зрелищем. Он спланировал всю охоту, но вылов такой большой рыбы изменил все. Кордоба был горд своим капитаном. Трофей был их общей заслугой.
Альваренга готовил корифену с соблюдением всех тонкостей кулинарного искусства. Он с пользой расходовал каждый кусочек мяса и добавил к порциям по почке и глазу. Напарники не стали делить сердце и печень, чтобы не терять драгоценные капли крови, поэтому каждый медленно употребил доставшийся ему орган. Пир рыбаков был похож на обед из шести блюд. У них даже осталось мясо, и они разложили его поверх корпуса двигателя, чтобы завялить на солнце.
После обеда Альваренга снова занялся охотой. Чтобы поймать следующую рыбу, ему потребовалось меньше часа. А потом, разошедшись, сальвадорец расслабился, стал менее внимательным и поплатился за это. Когда к лодке подплыла третья рыба, он всадил в нее крюк, который вошел в ее тело хоть и глубоко, но криво. Корифена рванулась и выдернула багор из рук Альваренги. Ему оставалось только в бессилии смотреть, как добыча уплывает, оставляя за собой кровавый след, и уносит в глубины океана самодельный крюк, вонзившийся ей в брюхо. «Я чуть не зарыдал от обиды. Я не мог поверить в случившееся. Мой багор был потерян», — рассказывает Альваренга, которому пришлось вернуться к старому способу ловли руками. Они поделили мясо двух корифен и порезали его на маленькие кусочки размером с кукурузное зерно. Они смаковали каждый, как самое вкусное лакомство. «Иногда я просто держал кусочек рыбы во рту минут пять, вбирая его вкус», — признается Альваренга.
Рыбаки придерживались строгого рациона, минимума, необходимого для выживания. Он состоял из трех стаканов воды, горки черепашьих яиц и порции вяленого черепашьего мяса в день. Несмотря на то что ежедневно Альваренга и Кордоба съедали более десяти рыбок-спинорогов, они неимоверно страдали от обезвоживания. Напарники придерживались системы: стакан воды утром, стакан за обедом и еще один вечером. Когда Альваренга облизывал губы, он, по крайней мере, радовался, что больше не ощущает вкуса соли. Дождь смыл грязь с его тела, а спокойное море гарантировало отсутствие в воздухе влажного тумана из соленой морской воды. Однако его горло оставалось распухшим и саднило. Может быть, отслаивается слизистая изнутри? Или же это была еще одна выдумка, плод его богатого воображения?
Кордоба находился в ужасном состоянии. Он бредил и выдвигал невыполнимые требования.
— Хочу апельсинов, — говорил он Альваренге, распластавшись на дне лодки и уткнувшись в пол лицом. — Достань мне апельсинов.
Альваренга стоял рядом с напарником и уверял его, что уже сделал заказ и еда вот-вот прибудет.
— Сейчас сбегаю в магазин и, если он открыт, принесу тебе продуктов, — уверенно говорил он, указывая рукой на горизонт. — Все будет: и апельсины, и креветки. Приготовлю тебе тамале.
Затем Альваренга, громко топая, уходил на другой конец лодки, стоял там минут пять, не издавая ни звука, и возвращался к напарнику.
— Слушай, — говорил он печальным голосом. — Тут такое дело… Магазин закрыт. Но ты не расстраивайся. Они откроются буквально через час, и я тебе принесу свежих лепешек из кукурузной муки.
К его удивлению, это срабатывало. Кордоба переставал жаловаться и забывался сном. Игра «в шопинг» давала Альваренге передышку и на несколько часов избавляла Кордобу от страха, не отпускавшего подавленного юношу.
Несмотря на ужасную жажду и донимающий голод, Альваренга сохранял присутствие духа и в попытке развеселить и приободрить своего более склонного к унынию товарища часто «ходил в продуктовый магазин». Эта уловка решила несколько психологических проблем, включая желание Кордобы раздобыть карту для прокладывания маршрута. Благодаря трезвомыслию Альваренги психическое состояние Кордобы более или менее стабилизировалось. Ожидать скорой доставки тамале или других вкусностей, пусть даже воображаемых, было лучше, чем жить вообще без них.
Альваренга с нетерпением ждал своих походов в магазин. Это не только успокаивало Кордобу, но и позволяло ему самому представить нормальную жизнь на суше, протекающую где-то далеко от них. Доктор Джон Лич, старший научный сотрудник и специалист по исследованиям в области психологии выживания в экстремальных ситуациях из Портсмутского университета (Англия), считает, что подобные игры с партнером позволили Альваренге самому поддерживать присутствие духа и не сойти с ума. «ЕСЛИ У ВАС ЕСТЬ РАБОТА, КОТОРУЮ НУЖНО ВЫПОЛНЯТЬ, ВЫ КОНЦЕНТРИРУЕТЕСЬ НА ТЕКУЩИХ ЗАДАЧАХ, ЧТО ПРИВНОСИТ В ВАШУ ЖИЗНЬ ПОРЯДОК И СМЫСЛ. Именно по этой причине самый высокий процент выживания в концлагерях был среди врачей и медсестер, — говорит Лич. — Если вы работник медицины, то у вас автоматически возникают обязанности: вы должны ухаживать за другими. Таким образом, у вас появляется работа, которая делает ваше существование осмысленным. У человека появляется цель».
Вскоре Альваренга стал совершать воображаемые путешествия на сушу. У него никогда не было машины, но, находясь на борту «Титаника», он воображал, будто на берегу его ждет личный пикап. Он мысленно протирал все хромированные детали своего агрегата, настраивал радио на любимую станцию, восхищался откидывающимся верхом и наслаждался взглядами женщин, смотревших на него, когда он проезжал по улицам Коста-Асуль, взметывая грязь с дорог рифлеными шинами. Подобно тому как Кордоба рисовал в своих фантазиях продуктовый магазин, Альваренга начал выдумывать более сложные истории своей жизни. Что бы это ни было — вкусный обед, привлекательная женщина или бокал холодного пива, — его воображаемый мир служил основой для генерации ощущений. Благодаря своим фантазиям он мог вкусить миллиарды разных удовольствий, которых ему так не хватало в реальности.
«В экстремальной ситуации возникают моменты, когда нужно приложить все усилия, чтобы выжить, — говорит доктор Лич, часто работавший с заключенными и бывшими заложниками. — Но бывают также и моменты, когда нужно сделать передышку, расслабиться. И в такие минуты люди часто стремятся уйти в воображаемый мир. Когда экстремальная ситуация длится долго, в отделе мозга, отвечающем за память, происходят изменения. Некоторые функции мозга улучшаются, потому что человек тренирует их особенно часто. Память людей, находившихся долгое время в условиях изоляции, может приобретать поистине чудесные и волшебные свойства. Нужно только следить за тем, чтобы жизнь внутри собственных фантазий (это нормальное явление) не ввергла человека в психоз. Чтобы он не сошел с ума и не ушел в себя насовсем».
У Альваренги и Кордобы не было возможности отслеживать время. У них не было ни часов, ни календаря. Однако Альваренга вспомнил, как в детстве дед учил его наблюдать ход месяцев по фазам луны. Альваренга овладел этим нехитрым искусством очень быстро и не забыл его. Эта усвоенная с малых лет привычка позволила ему следить за течением времени в море. Они отправились на лов из Коста-Асуль, когда на небе почти не было луны. Затем она росла во время шторма и в течение следующих дней, а теперь стала снова постепенно убывать. Значит, они находились в дрейфе примерно три недели.
Однажды вечером, когда рыбаки отдыхали, сидя внутри ящика для рыбы, их напугал легкий стук. Потом послышался еще один удар, а следом и третий. Выйдя из легкой полудремы, напарники обнаружили трех летающих рыб, бьющих хвостами и подпрыгивающих на досках палубы. «Они взлетели в воздух и прыгнули прямо в нашу лодку», — хохочет Альваренга. Кордоба усмотрел в неожиданно свалившейся им на голову добыче провидение Божие, посчитав летучих рыб посланием небес, поэтому возблагодарил Господа за необыкновенный дар. Альваренга считал религию сплошной лабудой, придуманной сухопутными жителями. Для него прибытие летучих рыб было напоминанием о том, что живность в море водится в изобилии, и подтверждало его веру в то, что выживание более чем что-либо еще зависело от него самого, а не от какого-то там божественного провидения.
За исключением тех дней, когда им попались несколько черепах, когда они поймали багром две корифены, выловили несколько спинорогов, и вот наконец получили неожиданный подарок в виде летучих рыб, к концу декабря они ежедневно съедали такое количество пищи, которое равнялось одной обеденной порции. Из-за постоянно палящего солнца и ограниченного потребления пресной воды их кожа натянулась, как после инъекции ботокса. В сочетании с бледностью из-за недостатка гемоглобина они стали выглядеть как два изголодавшихся заключенных. «Человек теряет примерно полтора литра воды в день. В общем-то, наше тело всего лишь дырявый кожаный мешок с мясом, — объясняет профессор Майкл Типтон, специалист по психологии выживания из лаборатории чрезвычайных сред из Портсмутского университета (Англия) и соавтор книги «Как выжить в море». — Поскольку объем крови сокращается, а ведь именно она разносит кислород по всему телу и в мозг, получается, что организму не хватает кислорода. Это приводит к галлюцинациям, бреду и в конечном счете к смерти. Умереть от жажды не самая приятная вещь на свете».
Рубашка на Кордобе болталась. Одежда просто сваливалась с него. Он буквально таял, и особенно это было заметно при взгляде на его лицо. Кожа вокруг его глаз была натянута, и Альваренга не мог не заметить сходства между черепом со скрещенными костями, эмблемой, украшавшей балахон Кордобы, и его даже еще более костистым и худым лицом. Талия самого Альваренги стала тоньше на несколько размеров, а его силы иссякали, но разум оставался острым и гибким.
Кордоба буквально сжигал запасы своих физических и психических сил. Он поверил в то, что случившееся было его судьбой, предначертанной свыше. «Я не хочу страдать», — говорил исхудавший парень. Он повторял эту фразу как мантру, а иногда у него возникали видения небесного дворца с жемчужными вратами. Альваренга, упрямый оптимист, пытался подколоть его: «Я бы согласился пожить в любом месте этого дворца. Пускай это будет даже не башня и не покои. На улице у крепостной стены, где светит солнце и плещется океан, — будет самое то. В любом уголке, лишь бы подальше от этого ада».
Будучи на 15 лет старше своего напарника и пережив бессчетное количество приключений в море, Альваренга сохранял присутствие духа, но даже он был вынужден признать, что от жажды и голода здоровье обоих рыбаков понемногу ухудшалось. Причем жизнь вокруг них в море била ключом. АЛЬВАРЕНГА ЧУВСТВОВАЛ СЕБЯ ЗВЕРЕМ В КЛЕТКЕ, КОТОРОМУ ПОКАЗЫВАЮТ ЕДУ, ДРАЗНЯТ ЕГО, НО НЕ ДАЮТ ПРИ ЭТОМ НИ КУСОЧКА. Над ними парили морские птицы: их силуэты с распростертыми крыльями усеивали небо. На горизонте преследуемая морскими хищниками рыба выпрыгивала из воды. Мимо проносились недоступные острова. Альваренга, бывший искусным охотником, стал все больше приглядываться к пернатым тварям, что кружили в небе. Он воображал их дикими утками и прикидывал способы, как бы изловить одну, чтобы проверить на собственном опыте, сколько мяса у них в лапах, в груди и на крыльях. «Они всегда улетали, когда я пробовал их поймать. Я пытался снова, но это было совершенно невозможно. В течение трех дней все птицы успешно сматывались от меня. Я был голоден и зол, — делится Альваренга подробностями. — Я пытался кидаться за ними и хватать их на лету. Это была жестокая атака, но птицы оказывались проворнее. Мне не удалось коснуться ни одной и пальцем». Альваренга потратил много часов, охотясь за птицами, но безуспешно. «Тогда я прекратил бесплодные старания и сел пораскинуть мозгами. Как можно поймать птицу? Я сказал себе: чувак, ты должен научиться думать, как кошка».
Лежа пластом, как солдат на поле боя, Альваренга замер в ожидании. Наконец на лодку села одна из птиц. В течение нескольких минут она оглядывалась, вращая глазами и обозревая окрестности. Альваренга не двигался. Он ждал, пока защитные рефлексы пернатой не ослабнут. Когда птица начала чиститься, выискивая у себя блох и зарывая голову в перья, охотник стал ползти через палубу к ней. Если птица вскидывала голову вся во внимании, охотник застывал неподвижно, пока она не возобновляла свой туалет. Подобравшись достаточно близко, Альваренга скользнул по борту сжатыми пальцами. Он медленно раскрыл кулак, растопырил пальцы, стараясь не задеть лодку, а затем быстрым движением схватил перепончатую чешуйчатую лапу. Но тут острая боль пронзила руку: птица клюнула его по тыльной стороне ладони и улетела. Рассматривая кровавую рану, Альваренга переосмыслил свой подход и нашел в нем просчет: ему нужно было просто не обращать внимания на боль. А вот если бы можно было схватить птицу за шею, у него были бы обед и опробованная система ловли пернатой добычи, обеспечивающая выживание в долговременной перспективе.
Понадобилось еще несколько попыток. Часто птицы покидали лодку, когда Альваренга был еще в полутора метрах от них. Однажды ему удалось коснуться одной из них рукой, но птичья лапа ускользнула сквозь пальцы. В конечном счете Альваренге все же удалось поймать птицу. «Прежде чем я успел подумать, что должен сделать, я уже держал ее одной рукой за шею, а другой за ногу». Пойманная птица кричала и трепыхалась. Помня о том, что дикие птицы норовят все время клюнуть в глаз, Альваренга вытянул руки, отстраняя от себя тварь, которую он назвал уткой, и выворачивал запястья до тех пор, пока негромкий хруст не подтвердил, что шея жертвы сломалась. Осмотрев добычу, Альваренга решил разделать ее как простого цыпленка. Он разрезал птицу вдоль груди, ощипал перья, снял кожу, после чего у него остался практически один скелет, с которого, казалось, уже счистили мясо. Что тут есть? И вот ради этого мизера он так страдал и трудился? Альваренга был разочарован: его охота завершилась таким плачевным результатом.
Умея искусно обращаться с ножом, Альваренга ощущал себя чуть ли не шеф-поваром, когда свежевал более чем скромную добычу и раскладывал полоски птичьего мяса. Он сдобрил блюдо единственной приправой, имевшейся в наличии, — морской водой, а потом, подвялив мясо на жарком полуденном солнце, подал блюдо на стол. Напарники уселись, чтобы вкусить — если не сказать насладиться — их первое полноценное блюдо с тех пор, как были съедены летающие рыбы. «У себя в голове я готовил пир из лука, помидоров и кинзы», — делится Альваренга. Он взял кусочек «утятины» размером с сашими и отправил его в рот. Стал жевать с удовольствием и аппетитом.
А вот Кордоба допустил стратегический промах: он понюхал мясо морской птицы. В отличие от Альваренги, предпочитавшего что-нибудь гурманское, пикантное, необычное, Кордобе пришелся не по вкусу запах, похожий на вонь гнилой рыбы. Он сказал, что не возьмет в рот ни кусочка. На протяжении четырех дней Альваренга попеременно то уговорами, то угрозами подвигал Кордобу отведать сырого птичьего мяса. Наконец угнетенный напарник согласился попробовать его. Голод помог преодолеть отвращение.
— Ну, вот видишь. Я же тебе говорил, — злорадствовал и торжествовал Альваренга. — А я думал, что тебе не нравится птичье мясо. Ну?
— Нравится, — отвечал ему Кордоба.
СПУСТЯ ЧЕТЫРЕ НЕДЕЛИ СВОБОДНОГО ПЛАВАНИЯ НАПАРНИКИ ЗАБЫЛИ ВСЕ ПРИЛИЧИЯ, УТРАТИЛИ ПОСЛЕДНИЕ ОСТАТКИ СКРОМНОСТИ. Они расхаживали по лодке в чем мать родила, приседали на корточки рядом с мотором, чтобы бесстыдно испражниться за борт, подмывались морской водой и мочились в океан. С десяти утра до четырех вечера они сидели в кофре для рыбы, спасаясь от солнца. Там было тесно, неудобно, воняло рыбой, да и два человека помещались в ящике с трудом. От постоянного пребывания в скрюченном положении Альваренгу стали мучить хронические боли в пояснице, однако другого способа спастись от палящей жары у них не было. «При ожоге площадью 5 % от всей поверхности кожи нарушается способность организма поддерживать нормальную температуру тела, — утверждает профессор Типтон. — Насколько было важно то, что рыбакам удалось создать затененное пространство на лодке и избежать воздействия прямого солнечного света? Это было крайней важно. Жизненно необходимо».
Хотя сидеть по нескольку часов, втиснувшись в кофр для рыбы, было скучно, напарники признавали, что это неудобство можно терпеть. Ведь они были укрыты от палящего зноя. Но, даже находясь в тени, они все равно страдали от солнечных ожогов. Вскоре все их тело было покрыто пузырями. Промывание их морской водой лишь раздражало кожу и усиливало боль. Только благодаря кофру для рыбы они не испеклись живьем.
После первой удачной поимки морской птицы Альваренга и Кордоба стали состоявшимися охотниками на «уток» и принялись выслеживать их уже целеустремленно. «Поймать птицу, сидящую на борту лодки, было трудно, так как пернатые тут же улетали, — делится опытом Альваренга. — Лучше всего было охотиться на птиц ночью». Альваренга ложился на спину под жердочкой, на которую любили опускаться птицы. Он ждал, пока не сядет, не устроится или даже не заснет какая-нибудь из «уток». Затем, изловчившись, хватал одной рукой птицу за ногу, а другой за шею. Если сальвадорец намеревался съесть птицу немедленно, он сворачивал ей шею привычным движением, словно пробку с бутылки пива. Иногда он пользовался своим телом как приманкой, чтобы ловить птиц. «Они постоянно норовили сесть на лодку. Я слышал, как они летают кругами, так что замирал, стоя, и тогда они садились прямо мне на голову. Я боялся, что они когтями повредят мне глаза. А потом хватал их у себя с головы».
Когда приходило время еды, Альваренга и Кордоба делили добычу. Каждому доставалось равное количество. Теперь путь к выживанию приобретал очертания, становился ясным. «Я был готов съесть все — и кости, и перья, и даже лапы», — признается Альваренга. Чтобы хоть чем-то занять себя, поразвлечься, сальвадорец, бывало, поймав двух птиц, рубил их как для севиче. «Я не просто разделывал их и тут же заталкивал в рот. Я рубил мясо на мелкие кусочки, потом высыпал все в ведро и сервировал, используя рыбьи кости вместо зубочисток. Это был единственный способ убить время на борту: есть один кусочек за другим».
Стив Каллахан, вспоминая о своем 67-дневном плавании по просторам Атлантического океана, говорит: «Люди думают, что я просто сидел и ждал, пока мой плот не прибьет к берегу. А я всегда говорю, что ВЫЖИВАНИЕ В ЧРЕЗВЫЧАЙНОЙ СИТУАЦИИ — ЭТО АКТИВНЫЙ ПРОЦЕСС. ЕСЛИ ВЫ НЕ ПРИКЛАДЫВАЕТЕ УСИЛИЙ ДЛЯ СВОЕГО СПАСЕНИЯ, ВЫ ГИБНЕТЕ. У меня есть любимая теория, которая гласит, что одна из самых опасных вещей на свете — стараться свести к минимуму все риски. Когда в вашей жизни ничего не происходит, вы не падаете и не ушибаетесь, и если вдруг случается действительно что-то серьезное, вы совершенно не подготовлены к этому. У вас просто нет набора с нужными инструментами».
Альваренга заметил, что в кофре для рыбы слышимость лучше. «Я мог определить размеры птицы по звукам, которые она издавала. Иногда я слышал низкое «у-у-у-ф» и понимал, что прилетела большая жертва. На первом круге птицы просто низко пролетали над ящиком. Потом они кружили еще и еще и в конце концов все же приземлялись на кофр. “О да! — восклицал я. — Сегодня на обед у нас будет утятина”».
Если ночь была теплой и безветренной, напарники проводили многие часы, лежа на дне лодки и глядя на усыпанное звездами небо. Они придумывали разные игры и даже соревновались друг с другом, кто первым заметит падающую звезду. Они так и засыпали, считая звезды. Чаще всего в этой игре побеждал Кордоба. «Он мог насчитать тысячи падающих звезд», — говорит Альваренга.
«Иногда, когда мы оба сидели в кофре и слышали хлопанье крыльев, я приподнимал край крышки, чтобы Кордоба мог выползти. Он был хорош», — с гордостью говорит Альваренга. Кордоба становился искусным охотником, но при этом все так же не мог сдержать рвотных позывов, глотая сырое птичье мясо. Альваренга же нормально справлялся с необычной пищей. Настроенный на выживание и привыкший к потреблению сырого мяса, от игуаны до краба, сальвадорец мог без вреда для себя поглотить все что угодно.
Ночью, прежде чем отправиться спать, напарники устанавливали ловушки для рыбы. Они прорезали в пяти канистрах из-под чистящего средства, служащих прежде плавающим якорем, дыры в боку. А в качестве приманки использовали перья и куски сырого мяса. Пара крепко завинченных бутылей из-под «Хлорокса» не давала канистрам утонуть. Примотав ловушки к лодке куском самой крепкой бечевки, они спускали их за борт. Иногда напарники находили в ловушке маленькую рыбку, но не унывали, даже если все были пусты. Они не переставали надеяться, что когда-нибудь им попадется что-то стоящее.
Луна на небе стала большой и яркой, и Альваренга сообразил, что приближается Рождество. Обычно на Рождество он ел жареную индейку или цыпленка моле, которого зажаривал в густом соусе с добавлением острого перца чили. По традиции в соус кладется кусочек шоколада. Как гласит поверье, мексиканские монашки положили его туда в отчаянной попытке впечатлить приезжего епископа богатством местной кухни. Сейчас же Альваренга и Кордоба были не прочь съесть несколько кусочков сырой рыбы и полосок вяленного на солнце мяса, срезанных с костистых морских «уток».
Чтобы избежать споров, кому досталась порция больше, один из них готовил еду, а второй выбирал тарелку. Альваренга поймал целых четыре птицы для грядущего праздничного ужина. Он наловчился разделывать дичь и вместо того, чтобы ощипывать перья, просто сдирал шкурку с птицы целиком. Целая птица, включая внутренности, превращалась в горстку еды размером с гамбургер. Заправка в виде соленой воды помогала замаскировать неприятный запах, но, оказавшись ночью в своем кофре для рыбы, напарники стали замечать, что сами пахнут как плоть мертвых птиц. Это была вонь гнилой рыбы.
В тот вечер, когда, по их мнению, наступил канун Рождества, напарники болтали, потрошили птиц, а затем приступили к традиционному ужину. Хотя что может быть традиционного в нарезании, кромсании и поедании сырых морских уток? Они ели. И тут вдруг Кордоба содрогнулся и закашлялся. «Мой живот!» — простонал он, и его глаза выпучились, как перед приступом рвоты. Изо рта у него пошла пена и потекла слюна.
Альваренга, достаточно навидавшийся слез и жалоб от своего напарника, сообразил, что на этот раз случилось что-то серьезное. Неожиданно тело Кордобы изогнулось в жестокой конвульсии. Альваренга вложил ему в руки полулитровую бутылку с дождевой водой, нарушая все правила. Кордоба выпил все, и его тут же вырвало. Что бы ни находилось в его кишках, оно застряло там прочно, так как боль только усиливалась.
В поисках причины неожиданной болезни Кордобы Альваренга изучил внутренности доставшейся юноше «утки». Часто в желудке птиц можно найти всяческие сюрпризы, например, крышки от пластиковых бутылок или же целую сардину. Но на этот раз они обнаружили внутри скелет из сочлененных позвонков длиной сантиметров пятнадцать. Кожи на нем не было, да и вся плоть почти сошла, но все же в останках существа можно было распознать ядовитую желтопузую морскую змею пеламиду.
— Чанча, у нее внутри змея! — воскликнул Кордоба.
— Ну да! — ответил тот. — И ты чуть было не сожрал ее.
— О, блин! Меня сейчас стошнит, — пробормотал Кордоба.
Пока юноша стонал и изрыгал из себя белую пену, Альваренга думал, успел ли яд уже впитаться в кровь. Смертельно ли это? И как он убивает жертву? Наблюдая, как пузырчатая пена извергается изо рта его компаньона, и слушая утробные звуки, Альваренга задумался: а уж не отравился ли он сам тоже? И когда яд подействует на него?
Впрочем, Альваренга не заболел. Спустя четыре часа непрерывного кашля и рвоты состояние Кордобы стабилизировалось. Напарники свернулись калачиками, ища малейшие признаки улучшения и помня, что яд мог распространиться по организму. Они попытались вспомнить случаи укусов пеламидой, однако им в голову приходили истории, достоверность которых была сомнительной. Единственное заключение, которое они могли сделать: даже самые закаленные рыбаки старались объезжать морских змей подальше и при случае отрубать им голову мачете. Яд оказался несмертельным, и Кордоба полностью выздоровел через два дня. Однако разум юноши был отравлен страхом. Он приходил в ужас от одной только мысли снова попробовать мясо морской птицы и объявил голодовку. Он больше никогда не попробует и кусочка плоти тех «уток», что ловил Альваренга.
Глава 7 Борьба за жизнь
Через неделю после печального рождественского ужина Альваренга и Кордоба попытались определить, когда наступит новогодняя ночь. 1 января 2013 года, дрейфуя в одиночестве в открытом океане приблизительно в 1500 милях от суши, потерянные рыбаки были счастливы находиться в блаженном неведении и не знать о том, насколько далеко они отплыли от берега. Если они и дальше будут придерживаться того же самого курса на юго-запад, то ближайшей сушей, лежащей у них на пути, окажется Австралия, расположенная в 8500 милях. На пути к ней в океане, конечно, рассеяны разные скалы, атоллы и коралловые рифы, но все дело в том, что рыбаки дрейфовали в зоне, которая по площади в двадцать раз превышала размеры Калифорнии, а проживало там в общей сложности менее 20 000 человек. Гавайские острова на севере, Центральная Америка на востоке, Французская Полинезия на юге и Австралия на юго-востоке — все они лежали в стороне от международных судоходных маршрутов. Альваренга и Кордоба находились в центре огромной некартированной водной пустыни, где не было никаких дорог.
Однако же постоянное присутствие плавающего мусора то и дело напоминало им о том, что где-то далеко, за пределами их видимости, существовала цивилизация. Альваренга находил утешение и радость в том, что вылавливал из воды. Он хватал каждый проплывавший мимо туфель в надежде, что когда-нибудь найдет пару седьмого размера. Как-то раз он выловил черный кроссовок восьмого размера на левую ногу и гордо расхаживал в нем, шлепая босой правой ступней по деревянной обшивке. Все же в этом было что-то новое, и это было приятно. Перед тем как выбросить ненужный кроссовок в океан, Альваренга вырвал изнутри поролоновую набивку и отложил ее. В случае ранения ее можно было использовать вместо ваты. Несколько лет назад, будучи в длительной рыболовецкой экспедиции, он чуть не отрезал себе кончик пальца неосторожным ударом мачете. Он промыл рану соленой водой и замотал ее изолентой. Находясь в дрейфующей лодке, он понимал, что с любой проблемой медицинского плана нужно будет справляться при помощи подручных материалов, поэтому собирал аптечку для оказания первой помощи из хлама, мусора и обрывков ткани, которые ему удавалось выловить из воды.
С наступлением нового года изменилась и погода. Бури и шторма с побережья были вытеснены абсолютно нереальным штилем. Теперь они плыли со скоростью 1 миля в час. Даже идти пешком было бы быстрее. День за днем они сидели в лодке, которая, казалось, стояла на месте в абсолютно неподвижной воде, а вокруг них простирался мертвый пейзаж без малейших признаков движения. Моряки XVIII века называли эту полосу океана лошадиными широтами и считали, что зайти в такой район означает подписать смертный приговор судну и команде. Парусные суда периодически попадали в полосу штиля и могли дрейфовать в мертвой воде неделями. Паруса повисали, команда умирала от голода по мере истощения запасов пищи, а их судно почти стояло на месте в отсутствие ветра. Английский поэт Сэмюэл Тейлор Кольридж оставил леденящее кровь описание этого ужасного природного явления в «Поэме о старом моряке»:
Лошадиные широты известны еще и как самое влажное место на земле с неожиданно возникающими яростными бурями. «Парусные суда опасаются заходить в лошадиные широты. Во-первых, потому что там часто бывают шторма, а во-вторых, из-за того, что ветра тут непредсказуемы. Выйти из этого пояса очень трудно», — говорит Шан-Пин Ци, исследователь климатических особенностей из Института океанографии Скриппса.
Известная ученым под названием «внутритропическая зона конвергенции» эта узкая полоса широт находится в области низкого давления и лежит прямо к северу от экватора. Здесь образуются грозовые очаги, дающие начало полноценным ураганам. Исследователи считают, что тут самая пресная вода во всем Мировом океане. Из-за обильных осадков на поверхности образуется слой пресной воды, находящийся поверх соленой. Ци утверждает, что в поясе лошадиных широт дождей выпадает больше, чем где бы то ни было на земле.
Шторма в лошадиных широтах образуются в результате обширного конвекционного цикла, когда при интенсивном солнечном излучении поверхность океана нагревается до 85 градусов, что приводит к сильному испарению влаги. Пар поднимается и собирается в тучи. В отличие от многих других районов в штилевой полосе облака не относятся ветром и остаются на месте. Все это можно сравнить с условиями, возникающими внутри гигантской паровой машины, работающей на холостом ходу. Она гудит, пыхтит, но никуда не едет. В штормовых очагах выделяется достаточно энергии, чтобы они могли определять основные погодные условия на всей планете.
Как та самая легендарная бабочка, которая машет крыльями в Африке, а в результате этого в Карибском море разыгрывается ураган, эти конвекционные циклы у экватора расширяются и взрываются, влияя на мощность тайфунов в Корее и на наступление периодов засухи в Южной Америке. Альваренга дрейфовал в эпицентре мирового котла, где зарождалась погода. Внимание ученых всего мира, желающих понять глобальные погодные изменения, приковано к этой зоне Тихого океана. Испытывающий страх перед первобытной мощью и чудесным источником энергии, ученый-климатолог Ци считает внутритропическую зону конвергенции, где дрейфовала лодка рыбаков, бьющимся сердцем планеты.
Когда собирались штормовые тучи и затмевали солнце, Альваренга и Кордоба уже ничего не могли поделать. Все, что могло быть смыто с борта, было давно унесено в океан. Вычерпывание воды теперь стало вопросом самодисциплины и привычки. Теперь рыбаки готовы были вычерпывать воду и четыре, и восемь, и даже двенадцать часов подряд. Ранее они пережили шторм, который бушевал почти неделю, и хорошо усвоили тот урок. Проливной дождь уже не поражал их воображение, но в первую неделю 2013 года они увидели нечто совершенно другое, невообразимое: им явился водяной смерч. Кордоба заметил его первым. Воронка смерча находилась приблизительно в четырехстах метрах от лодки. Он указал на него Альваренге, и тот уставился на вращающийся столб воды. Водяная воронка высасывала воду из океана по мере продвижения к ним. Лодка дрожала, будто ее сотрясали удары, как при землетрясении. «ПЕРЕД НАМИ БЫЛА СПЛОШНАЯ КОЛОННА ВОДЫ ВЫСОТОЙ С НЕБОСКРЕБ. МОЖНО БЫЛО ВИДЕТЬ, КАК ОНА РАСТЕТ И РАСТЕТ, — делится впечатлениями Альваренга. — Я видел какие-то черные предметы, которые вертелись в самом центре смерча. Похоже, что туда засосало рыбу».
Через несколько минут водяной смерч растворился в воздухе. Все выглядело так нереально и призрачно, что напарники спрашивали себя: а действительно ли все это произошло на самом деле? Может быть, им все только почудилось? Потом они увидели еще один водяной смерч. И еще один. Образуясь на периферии зоны грозы, буря бушевала во всех направлениях. Рыбаки были лишены возможности оценивать место их нахождения, так как видимость снизилась до сотни метров. Водяная пыль и еще более высокие волны снижали видимость до расстояния в несколько корпусов лодки. Когда и без того тусклое солнце скрылось за облаками, мир вокруг них погрузился под покровы ужасной мглы.
Буря продолжалась пять часов. Вычерпывая воду день и ночь, Альваренга и Кордоба делали перерывы лишь для того, чтобы проглотить несколько полосок вяленой рыбы, размякших от влаги. Воды было столько, что они уже не следили ни за какими квотами и нормами и пили ее литрами прямо из ведра.
Ливень позволил обоим восстановить водно-солевой баланс и улучшил функционирование всего организма, включая кровообращение и пищеварение. «Наш рацион зависит от наличия жидкости, — говорит профессор Майкл Типтон. — Если вы потребляете много белка, это перенасыщает ваш организм солями аммиака, то есть мочевиной. Чтобы вывести ее вместе с мочой, требуется больше жидкости. Так что когда вы едите много мяса, потребность в жидкости возрастает. Эти два фактора тесно связаны друг с другом».
Проливной дождь дал возможность пополнить запасы пресной воды. Рыбаки свернули крышку с каждой бутылки и расставили их как кегли по всей лодке. Им пришлось выдержать настоящий тест на терпение, когда они смотрели, как вода по каплям наполняет бутылки. Соблазн схватить бутыль и выдуть сразу пол-литра был велик. Когда же Кордоба увидел, что запасы воды достигли пределов, он опорожнил сразу две бутылки в несколько быстрых глотков, игнорируя мольбы Альваренги быть более благоразумным с их ограниченными запасами жидкости.
Жизнь шла своим чередом: сальвадорец, как капитан лодки, принимал решения, а Кордоба вновь выполнял обязанности помощника. К пяти часам утра Альваренга чаще всего уже просыпался и сидел на палубе. Утро было самым тихим временем дня. «Было радостно смотреть на поднимающееся на востоке солнце, и я знал, что где-то там, за горизонтом, была земля. Там лежал мой мир», — говорит сальвадорец. Он проверял ловушки, желая узнать, не попала ли туда за ночь рыба. Независимо от того, каким был улов, Альваренга всегда ждал пробуждения Кордобы, прежде чем начать делить скромную добычу на равные порции. Утром было прохладно или дождливо, поэтому напарники завтракали внутри кофра. Потом следовал небольшой сон, и большую часть дня они сидели в ящике для рыбы.
Когда шел дождь, оба выбирались наружу, предпочитая находиться под каплями или потоками воды, омывавшей и освежавшей их тела. Если налетал бриз, становилось мокро и холодно, поэтому они забирались в ящик, рассказывали друг другу истории, представляли, как вернутся домой, и считали часы до рассвета. «Я сворачивался калачиком и плакал. Я просил Бога, чтобы ночь прошла быстрее и можно было снова согреться под лучами солнца», — признается Альваренга.
На следующий день ни одной рыбы не попалось, поэтому они начали по очереди охотиться. «Ночью мне было сложно заснуть. Я просыпался из-за того, что акулы бились в днище лодки или же птица садилась на борт, и тогда выходил поохотиться», — рассказывает Альваренга.
Кордоба громко храпел. «Маленький ворчун», — говорит о нем Альваренга. Сальвадорец часто просыпался и видел, что его напарника мучает кошмар. «Я не мог разобрать его слов, но он явно был напуган». Хотя в первые дни их одиссеи по океану Кордоба и Альваренга непрерывно ссорились, теперь они стали друзьями. Точно так же во время долгого полета между астронавтами устанавливаются крепкие дружеские отношения, несмотря на прежнее многолетнее соперничество по разным пустякам. Подобный же феномен известен и среди солдат, прошедших вместе через шквальный вражеский огонь. Они становятся братьями.
Когда Кордоба и Альваренга запаслись едой на несколько дней вперед, в особенности когда поймали и съели черепаху, они забыли все свои горести и мучения и начали находить утешение в великолепном пейзаже, раскинувшемся вокруг них. «Мы говорили о наших матерях, — делится подробностями Альваренга. — Просили Бога простить нас за то, что были такими плохими сыновьями. Жалели о том, что не можем обнять и поцеловать близких. Обещали себе работать больше и лучше, чтобы им не приходилось гнуть спину. Но было слишком поздно».
КАК ДВА ПОДРОСТКА НА ПИКНИКЕ, НАПАРНИКИ ЛОЖИЛИСЬ ВЕЧЕРАМИ НА ДНО ЛОДКИ И СМОТРЕЛИ НА ЗВЕЗДНОЕ НЕБО. Ночь за ночью они старались переплюнуть друг друга в игре по выдумыванию созвездий, в которой каждый старался создать что-то фантастическое и невероятное. Они выискивали среди звезд спутники, летевшие по ночному небу. Воображали, что космические аппараты, за которыми они следят, были самолетами, посланными, чтобы спасти их.
Кордоба, певший в церковном хоре, торжественно и вдохновенно исполнял свои любимые гимны. Когда он сидел в кофре, выходило громче (это было что-то вроде пения в душе). Кордоба начинал свой сольный концерт, а когда его приглушенный голос достигал ушей Альваренги, стоящего на палубе, тот принимался подпевать. Не зная слов, он просто мычал вместе с напарником, а через несколько коротких куплетов начинался припев, который ввергал их обоих в состояние полного безумия. «Я любил, когда он пел», — признается Альваренга.
Сальвадорец вырос в Центральной Америке, а оказавшись в зрелом возрасте в Мексике, отдалился от культа Христа. Католические мессы были таким привычным явлением в его родной стране, что некоторые крупные универмаги отводили специально места для часовен, сдававшиеся по низким расценкам. В сельской Мексике керамические фигуры Мадонны Гваделупской обычно прикручивались к кузову семейного грузовичка. Все это не имело смысла для Альваренги, который старался держаться на почтительном расстоянии от входа в любой католический храм. Он демонстративно заменил систему традиционных христианских верований культом Санта-Муэрте (Святой смерти). Изображение этого жнеца жизни, этакого своеобразного святого, красовалось у него на руках, а следы когтей — на спине.
Несмотря на то что Альваренга с сомнением относился к посулам христианских книг и служителей культа, а порой даже вступал в открытый антагонизм с католиками, он всегда следил за тем, чтобы невзначай не обидеть чужих богов. Он видел в религии свод обязательств, которые в данный момент почти готов был взять на себя. «Я никогда не был в церкви, — говорит Альваренга, отличавшийся тем самым от большинства своих коллег-рыбаков, регулярно посещавших мессы. — Я ВИДЕЛ, ЧТО РЕБЯТА ВЫХОДЯТ ИЗ ХРАМА, ПОТОМ НАКУРИВАЮТСЯ ИЛИ НАПИВАЮТСЯ ВДРЫЗГ, А ПОТОМ ОПЯТЬ БЕГУТ В ЦЕРКОВЬ. Я СМОТРЕЛ НА НИХ И ГОВОРИЛ СЕБЕ: НЕТ, Я НИКОГДА НЕ БУДУ ТАК ДЕЛАТЬ. ВЕДЬ ОНИ ЖЕ ПРОСТО ГЛУМЯТСЯ НАД БОГОМ». Альваренга посчитал, что будет чист перед небесами, если не станет святотатствовать и обижать Бога неправильным поведением.
Тем временем Кордоба был одержим сожалениями. Его не покидало ощущение, что он промотал несколько лет своей жизни. Не переставал он думать и о пророчестве, нашептанном ему одной из прихожанок евангелической церкви за несколько недель до отправления в несчастливое путешествие. В ее снах брат Иезикиль погиб в море. Она это видела. И она предупредила его. Кордоба чувствовал, что над ним навис злой рок. «Он говорил, что этот дрейф был предопределен свыше», — делится Альваренга.
Пока они дрейфовали по Тихому океану, Кордоба все больше преисполнялся уверенности в том, что искушал судьбу, не внимая предупреждениям о собственной гибели в море.
Поделиться книгой: