Когда мы сделали попытку подсчитать, сколько литров крови каждый из нас уже потерял, стало светать. Комары, видимо утомленные бессонницей, разлетелись на отдых, а мы без сил повалились на ложе и тут же уснули.

Пробудил нас утренний холод. Была половина шестого—спали часа полтора. Костер погас, и только слабая струйка дыма говорила о том, что тепло его прячется в углях. Мы подбросили огню свежей пищи и подумали о том, что неплохо было бы и самим что-нибудь съесть. Я очень пожалел, что не прихватил с собой скатерти-самобранки, и, оглянувшись, поискал взглядом, нельзя ли тут найти что-нибудь из съестного. Грибы, собранные перед вчерашним обедом, за ужином кончились, а идти по свежей росе за новыми, да еще с абсолютно пустым желудком совсем не хотелось. Лучше уж просто так посидеть у костра, сжавшись, поплотней запахнувшись и сунув руки под мышки. Почти наслаждение сидеть так и радоваться тому, что нет комаров. Нет, за грибами я сейчас ни за что не пойду... Да и неизвестно еще, есть ли они в этих местах...

— Подберезовик!—удивленно выдохнул Толя рядом со мной. Похоже, он собирался набрать грибов, не сходя с этого места. С прытью грибника, впервые в сезоне нашедшего гриб, он кинулся в траву, к корням старой березы, под сенью которой мы провели эту ночь, и поднялся торжествующий, держа в каждой руке по грибу. Мы их не заметили вечером только потому, что были озабочены устройством ночлега.

Минут за пятнадцать набрали половину корзины грибов. Чистили их, надо признаться, не особенно тщательно, потому что иначе не закончили бы эту работу и к вечеру — корзина у Толи объемистая. Потом отлили в котелок немного воды из бутылки. Немного, потому что, во-первых, не забывали о том, что воду надо беречь, а во-вторых, грибы, как я читал, сами на девяносто восемь и еще сколько-то десятых и сотых процента состоят из воды. Вряд ли это было разумно — добавлять воду в воду.

Алексей поставил котелок на огонь, вооружился ложкой, с которой не расставался ни на минуту, и стал время от времени снимать грязную накипь. Когда, по нашим предположениям, грибы сварились, Леша снял пробу — и я, и Толя в этот момент ему позавидовали — и сказал не слишком уверенно: «По-моему, очень вкусно...» Мы тоже попробовали, сочли что действительно вкусно необыкновенно, ничуть не хуже, чем было вчера, только чего-то все же не хватает. Посоветовавшись, пришли к выводу, что неплохо было бы положить для разнообразия немного соли. Соль я собирался со всей строгостью экономить, да и уже экономил — дальше уж некуда, — и доставать малюсенький пузыречек, где она содержалась, лишь в крайнем случае, когда начнутся судороги от полного обессоливания организма. Леша еще в Москве предупредил нас: «С солью все просто. Когда в организме обнаружится ее дефицит, начнутся судороги». Так что в этом смысле первое время мы жили спокойно: раз судорог нет, значит, все в полном порядке.

Мне стало жалко грибов, которые так искусно Алексей приготовил, и решил бросить соль в котелок из расчета щепотки на человека. Под щепоткой я подразумевал по-прежнему стабильную дозу — столько соли, сколько удастся ее захватить большим и указательным пальцами.

Мы бережно опустили соль в котелок, я проследил, чтобы ни один кристаллик не остался на пальцах. Алексей умело помешал в котелке и снова попробовал. На этот раз заключение оказалось решительным: «Как будто не клали». Его взгляд, брошенный при этом на пузырек, красноречиво сказал, что и всего такого пузырька на котелок было бы мало. Я спрятал пузырек подальше, опасаясь как бы он не вызвал раздоры, и тоже попробовал.

Да, конечно... Но что такое в конце концов соль? Зачем люди кладут ее в пищу? Это только привычка. Причем вредная очень. Человеку в принципе вполне достаточно соли, содержащейся в естественном виде в продуктах. Я читал, что те, кто регулярно подсаливает свою еду, живут меньше людей, довольствующихся солью, положенной во время приготовления пищи. А меньше живут потому, что непременно развиваются и необыкновенно быстро прогрессируют сердечно-сосудистые болезни. Не пользоваться солью—это значит подарить себе несколько лет здоровой жизни.

В конце концов, если уж без соли вам станет жить совсем невмоготу, можно поступить так, как поступали раньше первобытные народы и как поступают еще и сейчас аборигены Австралии: надо поесть золы. Соль в ней содержится. Это факт, подкрепленный научно. Стали бы аборигены есть золу, если бы об этом не знали...

Я послюнявил указательный палец, сунул его в золу и решительно его облизал. Совсем несоленая... Советовать товарищам подсыпать ее в грибы я не счел возможным и по другой причине: и так Лешино варево было грязного цвета.

Все свои соображения относительно вреда соли я высказал Толе и Леше, но они почему-то очень вяло восприняли их. И грибы, несмотря на недавний энтузиазм, есть не спешили. Чтобы показать пример, я, стараясь орудовать ложкой как можно быстрее, съел немного грибного блюда (до сих пор не знаю, как оно называется). Хотел показать, что могу и еще съесть (хотя уже не мог), но меня остановили пристальные взгляды товарищей: не скрывая интереса, они за мной наблюдали.

Выждав какое-то время и убедившись, что со мной ничего не случилось, Алексей тоже съел пять или шесть ложек своей стряпни. А Толя долго отказывался, пока Леша, воспользовавшись авторитетом врача, не заставил и его немного поесть.

Если вдуматься, гадость, конечно, эти грибы... Подозреваю, что каждый из нас так же или приблизительно так же подумал. Вслух же высказал бодрую мысль о том, что во всяком случае грибы очень питательны. Алексей сразу разуверил меня, сообщив, что грибы совершенно не питательны. А есть их все-таки надо, хотя бы ради того, чтобы желудок работал.

Ну что ж... Можно считать, что мы подкрепились. Теперь пора двигаться в путь. Хотя больше хотелось лечь и соснуть, пока спят комары. И мы, собрав нехитрые наши пожитки, осторожно, чтобы не порвать, сняли пленку со стоек, аккуратно сложили ее и снова пошли.

... Уже три дня мы блуждаем в тайге. Дни кажутся тягучими, долгими. Все это время стараемся придерживаться одного направления, чтобы не повторять типичных ошибок заблудившихся: большинство бродит по лесу кругами.

Англичанин Эрик Кольер, оставивший родину и уехавший искать счастье в Канаду, понял, что нет ему жизни в каменных стенах, и поселился вместе с женой-индеанкой и маленьким сыном в глухом лесу, вдалеке от людей. Конечно, он взял с собой все необходимое для жизни в лесу. А через тридцать с лишним лет написал о своем житье-бытье книгу («Трое против дебрей»), где очень хорошо описал состояние человека, оказавшегося в лесу в одиночестве: «Человек, который сбился с пути в лесной чаще и все больше и больше теряет ориентацию, легко переходит грань между трезвой рассудительностью и лихорадочной паникой. Обезумев, мечется он по лесу, спотыкаясь о кучи бурелома, падает и, поднявшись, снова спешит вперед, уже не думая о верном направлении, и наконец, когда физическое и умственное напряжение доходит до предела, он останавливается не в силах сделать ни шагу».

Вполне понятно, почему человек впадает в подобное психическое состояние: его подавляет страх и ощущение своей полной беспомощности. Но до сих пор еще идут споры о том, почему именно кругами бродит по лесу человек. Как-то поставили опыт: завязали человеку глаза и оставили посреди обширной ровной площадки. Только несколько шагов сумел сделать он прямо, а потом принялся описывать широкие, неправильные окружности. Возможно, виной тому какая-то биологическая наша особенность? Трудно сказать. Высказывалась и такая мысль: человек, потеряв ориентацию, ходит кругами потому, что одна нога у него обязательно сильнее другой, поэтому один шаг делается непременно длиннее другого. А в результате и получаются вот эти круги.

Мы не собирались подводить какие-либо итоги в научном споре о том, почему все-таки человек по лесу кружит, поэтому шли, стараясь держать свой путь как можно прямее. Не может быть, чтобы когда-нибудь мы не вышли к какой-нибудь речке или ручью, а они-то уж обязательно нас выведут к людям.

Солнца и звезд мы по-прежнему ни разу не видели — над нами висело тяжелое, темное небо, поэтому никак не могли определить, хотя бы и приблизительно, в какую сторону движемся.

Во время переходов комары особенно не докучали, но стоило остановиться на отдых или расположиться на ночлег, как они начинали поедом есть. То и дело над ухом раздавался тонкий, отвратительный писк, после которого ждешь острый укол — и всегда ошибаешься, пытаясь угадать, каким именно местом соблазнится комар. Как ни старались не обращать на насекомых никакого внимания, терпения хватало не больше чем на минуту. А после этого хотелось встать и бежать.

Ни одной ночи мы так и не спали из-за треклятых насекомых и из-за сильного холода. Не знаю, сколько градусов показал бы термометр, но, когда мы пили воду из полиэтиленовой фляги, зубы ломило от холода.

Кулинарные достоинства блюда из грибов, которое трижды в день подавал Алексей, убывали в геометрической прогрессии. Исключительно потому, что один вид их вызывал отвращение. Мы ели по необходимости, чтобы сохранить хоть какие-то силы, но с каждым днем это становилось труднее и труднее. Две-три ложки пресного грибного отвара — больше съесть мы не могли себя заставить.

Попадались и ягоды. Крупная сочная костяника— студенистая, полупрозрачная, с крепкой косточкой в середине. Таких больших ягод у костяники я никогда прежде не встречал. Пробирались мы и через заросли спелого шиповника, теперь уже с удовольствием поедая его алые, чуть вяловатые плоды. Алексей из них делал вкусный напиток, хорошо утоляющий жажду. Мы находили обширные поляны, сплошь покрытые глянцевитыми кустами брусники, но ягод на них почему-то не было, как не было черники и голубики. Наверное, время этих ягод прошло.

Чудно в тайге. Тихо. Так тихо, что в ушах звенит от этой непривычной тишины. Безветренно. Листья на деревьях недвижны, и трава стоит прямо. А налетит слабый ветер — и сразу послышатся шорохи, легкие, невнятные, как счастливый шепот любимой.

Какое было бы счастье, если бы могли мы, современные люди, хоть иногда пожить, соединившись с природой, сделавшись, пусть ненадолго, ее естественной частью, питаясь тем, что можно найти в лесу и в реке... Какое глубокое отдохновение ощущается в такие часы и минуты... Отступают заботы и растворяются за какой-то далекой чертой, разделяющей реальность и выдуманное... И сам не знаешь порой, что на самом деле реально...

Но нет, не можем мы так жить. Выпадает отпуск— счастливое, долгожданное время, и мы стремимся к другой, суетливой и шумной жизни. А ведь ее темп, напряжение, которое она приносит с собой, совершенно чужды нам. Человеку для отдыха нужно

иное. Посидеть иногда на берегу реки в одиночестве. Зайти в лесную чащу и лечь на траву... Прекрасная, для всех доступная возможность хоть на какие-то краткие жизненные мгновения слиться со всем окружающим, уловить ясный, отчетливый запах вечности...

Ничто не изменилось в лесу за многие тысячи лет. Пожалуй, только когда спишь на земле, меж корней старого дерева, а кровом тебе служит звездное небо, можно это прочувствовать.

Толя с Лешей ушли поискать малинник. Иногда мы находили одинокие кусты, на которых висело несколько ягод, и мы все надеялись, что не сегодня-завтра повстречаем настоящий малинник и вдоволь поедим сочной, сладкой ягоды. Зря, однако, надеялись: нам не везло. И вот Толя предложил: пойти вдвоем, поискать. Договорились, что вернутся они ровно через три часа, а идти будут, соблюдая все меры предосторожности, запоминая ориентиры. Короче, делая все, чтобы не заблудиться. Только этого нам еще не хватало — рассеяться всем троим по тайге.

Я долго слышал, как под ногами шуршала трава, потом еще какое-то время доносился треск ломаемых сучьев, а потом снова сделалось тихо. Я остался один. И мысли незаметно для меня самого вновь вернулись к тому, как хорошо, полезно, необходимо хоть иногда, хоть месяц в году, жить естественной, раскованной жизнью.

Я подумал о том, что вот в эти дни, нелегкие в общем, вдали от всего дорогого, привычного, да, пожалуй, и вдали от себя самого — каким я привык себя знать, — под сенью этих деревьев, которые, может, и человека никогда не видели, насквозь пропитанный дымом костра, я в полной мере чувствую себя человеком. И кажется, совершенно счастливым. Несмотря на голод, на бессонные ночи, несмотря на то, что руки и ноги буквально горят от бесчисленных комариных укусов. И настолько все, что сейчас окружает меня, незнакомо и непривычно, что иногда вдруг начинает казаться, будто это не я здесь, а кто-то другой, на меня очень похожий, а сам я по-прежнему дома, в Москве.

Я люблю и всегда любил одиночество. На мой взгляд, каждому необходимо пусть на какое-то короткое время бывать в одиночестве. Когда, как не наедине, подумать о себе, о других людях, лучше понять их и себя, правильнее оценить поступки свои и поступки других...

И еще ловлю себя на такой мысли. Смотрю на эту поляну, окруженную могучими соснами, и думаю: хорошо бы поставить здесь сруб, да и жить в нем. Всегда. Но нет, никогда не сделать мне этого. Даже если бы представилась такая возможность.

Ровно через три часа после того, как Толя с Лешей ушли, я услышал хруст сломанных веток. Возвращались точно в условленный срок. Вскоре они появились из чащи, и я понял сразу, что ходили они напрасно. Правда, котелки сверху были закрыты широкими листьями.

— Зря сходили? — спросил я, еще на что-то надеясь.

— Зря... — устало махнул рукой Толя.

И тут же, не вытерпев, сунул мне под нос котелок и поднял листья:

— Смотри!

И я увидел котелок, наполненный свежей, крупной малиной! Как же замечательно пахла она! Даже не верилось, что такое богатство нам подвалило...

Ели мы малину с полным блаженством. Мы высыпали ее в кучу и, вооружившись Лешиной ложкой, по очереди въедались в нее. В эти минуты жизнь нам представлялась прекрасной. Подумать теперь об обеде, в котором на первое, второе и третье подаются грибы без соли, просто противно.

Однако вечером, куда деваться, пришлось есть и грибы. У Леши получился очаровательный грибной супчик восхитительного бурого цвета, в котором если чего и не хватало, так это картошки, лука, сметаны и соли.

Несмотря на то что мы все-таки ели, силы очень быстро уходили из нас. Особенно это ощущалось утром, когда выползали из-под укрытия, и ночью, когда приходилось вставать, чтобы подбросить пищи в огонь. Голова тут же начинала сильно кружиться, и приходилось какое-то время стоять на месте, выжидая, когда пройдет неприятное ощущение. Толя нашел хороший способ борьбы с таким состоянием: нужно сразу же резко наклониться вперед—и все моментально проходит. Не проходит только общая слабость, нежелание двигаться или вообще что-нибудь делать.

Работы было много. Собирать грибы —дело простое и даже приятное. В радиусе пятидесяти метров от стоянки мы находили больше грибов, чем было нужно. А самой трудоемкой работой сделалась заготовка на ночь дров для костра. Мы собирали буквально горы коряг и отмерших ветвей, из-за которых нас самих не было видно, и за ночь от всех этих запасов оставалось только несколько горстей серого пепла.

С водой никаких проблем еще не было: короткие, моросящие дожди шли почти каждый день и, кроме того, однажды в распадке нашли родничок с кристально чистой водой. Пили мало — дни стояли прохладные, а по ночам из-за холода совершенно не хотелось пить. Иногда, правда, желая согреться горячим, мы ставили котелок на огонь.

С того момента, как мы открыли малинник, все лучшие гастрономические помыслы были связаны с ним. Мы вдруг поняли, что вовсе не хотим от него уходить. Так пришло решение, психологически вполне оправданное: на этой стоянке остаться еще на день и создать малиновый фонд. Небольшой запас необходим. На этот раз я отправился с Толей.

Как выяснилось, в наших условиях это вовсе не удовольствие, а работа, и довольно тяжелая. Малинник рос по бурелому, так что налазились мы вдоволь. Однажды я ступил на упавшее дерево, гладкое, совсем без коры, нога проскользнула, и я упал на спину. От острой боли под левой лопаткой сразу же перехватило дыхание, так, что я даже не мог ни пошевельнуться, ни продохнуть, ни Толю позвать. Злость такая на себя поднялась... Потом, когда отдышался и огляделся, увидел большой острый сук, как бы нарочно для меня приготовленный. О него я и саданулся. Наклоняться теперь я не мог—из-за боли, которой тут же отдавало из-под лопатки.

Подумал: а ведь по бурелому надо уметь ходить. Так недолго и кости переломать. Я не особенно над этим раньше задумывался — ступал так, как было удобнее. Ноги часто соскальзывали со стволов упавших деревьев, но я, естественно, не обращал на это никакого внимания. А теперь—нет. Теперь старался ступать осторожнее. Поставив ногу в ненадежное место, пробовал прочность опоры и только потом переносил всю тяжесть тела. А на гладкие деревья вообще не ступал: если они были влажные, резиновая подошва кеды скользила по ним, как по мокрому льду. В этот день я первый раз в жизни собирал малину с земли. Под кустами, оказывается, очень много опавших, перезрелых ягод. Наклонишься, заглянешь под куст, а они лежат там во мху целехонькие. Не ленись только ползать да собирать.

А Коваленко — настоящий комбайн по сбору малины. Он, как запрограммированная машина, проходит мимо кустов, где ягода мелкая или ее просто мало, и начинает шуршать около кустов с крупными ягодами. Котелок повесил на пояс и снимает ягоду сразу двумя руками. Очень ловко это у него получается. Котелок он набрал намного быстрее меня.

Когда мы убедились в том, что малинник полностью опустошен, решили возвращаться обратно. Руки, искусанные комарами, исколотые и исцарапанные в малиннике, чесались и зудели одновременно. Очень хотелось их вымыть с мылом...

Уже шли обратно, когда хлынул дождь, и за те десять минут, пока он продолжался, мы с Толей успели промокнуть. Одежда сразу отяжелела, и идти стало намного труднее.

На подходе к стоянке покуривал Леша. Заждался, наверное.

Я спросил у него, как обычно спрашиваю, когда появляюсь в дверях на работе или когда возвращаюсь домой:

— Никто не звонил?

Он, будто и ждал именно такого вопроса, ответил без промедления:

— Звонили.

— И что ты сказал?

— Попросил еще позвонить... — и он, словно посетовав на мою недогадливость, пожал плечами.

Судя по некоторым наблюдениям, наши два полных котелка произвели на него вполне благоприятное впечатление. Мне показалось, что со стороны Алексея послышался некий специфический звук, который возникает при голодной спазме в желудке.

Кстати, о желудке. Побаливает потихоньку. Противненько, надоедливо ноет. Зато с удовлетворением отмечаю, что с каждым днем мой брючный ремень приходится затягивать все туже и туже.

Обед получился поистине царским: грибной бульон— это первое. Второе—грибы из бульона. На третье—малина. И еще четвертое блюдо — горячий отвар из шиповника. Покончив с обедом и благоразумно оставив малину на ужин и даже на завтрак, мы пришли к единодушному мнению, что так вполне можно жить.

Полного голода, как такового, мы еще не испытывали, но слабость ощущалась сильная. А головокружение почти не проходит. Леша объяснил, что это из-за недостатка белков.

Толя, человек неустанный, попросился разведать лес в той стороне, куда мы еще не заглядывали. Может, там что-нибудь попадется. Вернулся он через час, как мы условились. Принес два подберезовика. Больше не нашел ничего.

Ближе к вечеру стал накрапывать дождик. До сих пор нам везло: грозовые тучи пока обходили нас стороной и дождичек если и поливал, то мелкий и кратковременный. А сейчас, чувствовалось, приближается нечто серьезное.

Мы с Толей быстро нарубили шесть кольев и вбили их в два параллельных ряда. Два средних — чуть повыше других, так, чтобы получилась двухскатная кровля. Потом натянули потуже пленку, крепко привязав ее к концам кольев шнурками. Кажется, и в сильный ветер должно устоять... Но Толя со своей стороны сделал надежнее, как всегда более аккуратно, чем я, и в результате с края, где лежал Алексей, потекло. Не на него, правда, но потекло. Отметил свой просчет. Надо учесть на будущее.

Дождь заметно усилился. Сначала это был какой-то неуверенный дождик, а потом разгулялся, словно обретя веру в себя. Дрова, собранные в кучу возле костра, почернели, промокли. И я, глядя на них, обеспокоенно думал: будут ли они гореть теперь, мокрые?

Стало совсем темно. Лишь костер бросал желтые отсветы, вырывая у мрака небольшое пространство. Струи ливня хлестали с оглушительным треском по туго натянутой пленке, били по стволам и кронам деревьев, создавая ровный и громкий шорох. Как бы хорошо было спать сейчас в теплом доме, возле огня, поев хоть немного горячей картошки с хлебом и солью... Только где-то очень далеко это от нас...

Дров в костре оставалось все меньше—таяли почти на глазах, и я вылез под дождь, чтобы подбросить несколько сучьев потолще. Под дождем находился я всего секунд двадцать, а куртка промокла насквозь. Зато костер испытание выдержал: горел теперь ровно и высоко. Пламя поднялось такое большое, что мне показалось, будто струи дождя не достигают углей, а испаряются в воздухе.

Надеясь поддержать огонь в силе и слишком часто дров не подбрасывать, мы с Толей подтянули вплотную к костру, но с разных сторон два больших бревна. Так, что угли получились как бы зажатыми по бокам костра. А на эти бревна положили другие, поменьше. И те и другие, казалось, промокли насквозь. Я рассчитывал, что бревна будут гореть много позже, а прежде будут долгое время сохнуть и вдобавок послужат крышей костру.

Укладываясь спать, мы старались поплотнее прижаться друг к другу. Так ненадолго удавалось удержать тепло. Однако неуютно было в нашем логове, надо признаться...

Все молчали. Даже обычной «спокойной ночи» никто никому не сказал. В таких условиях это пожелание прозвучало бы подобно насмешке. Потом, окончательно осознав, что не уснуть, мы сели и стали глядеть на огонь. Толя сказал как-то очень тоскливо:

— Плохо, когда нет магазина...

Мы с Лешей промолчали, внутренне с ним горячо согласившись. Поерзав, Коваленко попросил Алексея:

— Включи свет, что ли... А то совсем темно стало...

Алексей на эту просьбу никак не отреагировал. Тогда Коваленко ее уточнил:

— Люстру, пожалуйста.

— Да он выключатель найти не может,—ответил я за Лешу.

— Не в этом дело, — присоединился к игре Алексей, — пробки перегорели.

Хорошо все же, что люди, когда им тоскливо, могут шутить. И дело даже не в качестве шутки, а в принципе. Раз человек шутит, значит, еще не все потеряно. Значит, есть еще силы, и, значит, осталась надежда. Кажется, даже теплее немного стало...

Выждав, снова легли. Надо попытаться уснуть.

Вокруг густая, кромешная тьма. Дождь в траве шелестит. Огненные языки нет-нет да и высовываются хищно в щели меж бревнами.

Когда-то и эти бревна были деревьями...

ГЛАВА ПЯТАЯ

Ночь была жуткая. Костер, хоть и сильно горел, грел мало. Тепло его к нам не доходило, а выйти к огню мы не могли из-за дождя. Ноги жгло, а тело и голова все время мерзли. Можно считать, что я совсем не спал в эту ночь. Толя тоже мучился, а Леша—ничего, приспособился. Да и комары, несмотря на ливень, не прятались и почему-то спать не желали. Им, как и нам, не спалось, и они срывали свою злость на нас.

Сытно, насколько это было возможно, позавтракав, Коваленко сделал официальное заявление, сводившееся к следующему: ему надоело есть одной с нами ложкой и он твердо намерен обзавестись собственной. Я сразу подумал, что это—начало падения: сначала он сделает ложку, потом соорудит индивидуальный шалаш и обнесет его изгородью, потом посадит личный малинник, потом построит телегу, потом... Дальше все ясно: мы потеряем его как товарища и полноценного члена нашего коллектива.

Коваленко одной ногой уже ступил на этот болотистый путь. Все мои неопровержимые доводы он, однако, пропустил мимо ушей, срубил небольшую березу и отделил от нее поленце сантиметров в тридцать длиной. Я предположил, что теперь он раскроет нож, а он взялся за топор, и я невольно подумал, что его работа будет топорной в конечном счете.

Как скульптор, увлеченно воплощающий замысел, принялся он отсекать лишнее дерево. Через некоторое время в его руках оказалось нечто внешне напоминающее гантель. «К чему бы это...» — думал я. Толя был так увлечен, что я не осмелился задать впрямую вопрос. Я знаю, что художники не любят, когда их отвлекают от работы вопросами.

Вооружившись ножом, Коваленко перешел к наиболее тонкой части работы и к исходу второго часа показал нам изделие: «Вот. Ложковилка». И действительно, на одном конце этого уникального и наверняка единственного— в мире столового прибора была сделана двузубая вилка, а на другом—ложка. По странному для меня стечению обстоятельств эта часть ложковилки и в фас и в профиль совершенно потрясающим образом походила на ковш землечерпалки средних размеров. Я только на мгновение представил ее в котелке, как сразу же понял: с Лешиной ложкой за ним не угнаться.

Наверное поэтому, а также потому, что дурной пример заразителен, я тоже решил сделать ложку. Когда Толя начинал свою работу, он сказал: «Я сделаю образцово-показательную ложку». Если он имел в виду показать, как быстро с ее помощью можно будет расправиться с котелком, то это у него, скорее всего, получилось. Я же предупредил откровенно: «А я сделаю загребущую ложку».

По правде сказать, я чувствовал себя крайне неважно от слабости, и резать ножом твердое дерево совсем не хотелось. Но я тоже решил приняться за дело.

Неожиданно для себя я увлекся и стал с ожесточением резать. Я забыл, что еще несколько минут назад чувствовал слабость, и ощутил неведомо откуда взявшийся прилив свежих сил. Я весь наполнился желанием скорее закончить работу и увидеть ее результат.

Стругая, я думал: интересное дело—если бы я не взялся за эту, ерундовую в общем работу, то лежал бы сейчас в апатии, вялый, полагая, что и в самом деле нет во мне сил. А их, оказывается, можно сказать, сколько угодно. Значит, в таких случаях, когда наступает апатия, надо обязательно заставлять себя делать что-то или хотя бы просто подвигаться. Поневоле подумаешь о пользе труда и его благотворном физиологическом воздействии на человека.

Ложка моя получилась удобной, даже красивой. По ее бокам, поближе к черенку, я вырезал пару далеких выступов и назвал их «ограничителями» — чтобы ложка не проходила в рот далеко. Кажется, Толя позавидовал этому новшеству. Тем более что ложка вопреки моим намерениям получилась еще и вместительнее Толиной. Надо бы не забыть получить за изобретение авторское свидетельство.

У Толи на самом кончике носа созрел великолепный фурункул с крупную жемчужину. Я спросил Лешу, не собирается ли он заняться лечением? Почему-то я был уверен, что Алексею известны секреты народной медицины и врачевателей древности, лечивших с помощью трав. Но ведь и он в свою очередь был недавно уверен, что я прекрасно ориентируюсь в лесу.

Алексей озабоченно помолчал и ответил: «Надо подумать».

— Не надо, — поспешно, но твердо произнес Коваленко.

Видимо, он не верит в возможности народной медицины или попросту не желает расставаться со своим ювелирным сокровищем.

На обед Леша приготовил совершенно изумительный супчик. Грибной. Нам с Толей представилась возможность испытать новые ложки.

Я своей остался очень доволен. Берет она столько, что за один раз проглотить невозможно. Стоило только погрузить ее в котелок и зачерпнуть, как уровень в нем резко понижался. Мне оставалось пожалеть лишь об одном: что Леша не приготовил мясную солянку, или харчо, или борщ по-московски. Про себя я поклялся: обязательно, несмотря ни на что, сохранить эту ложку, привезти домой и брать ее, когда буду ходить в гости.

А Толя обчертыхал свою ложку, как только смог: оказывается, она совсем ничего не берет. Как Толя ни подсовывал, как ни наклонял котелок, ложка в середине так и осталась девственно чистой. Можно было подумать, что этот суп с самого начала вызвал в ней отвращение. В конце концов Толя отложил ее в сторону и попросил Лешину ложку, пробурчав что-то относительно того, что свою он еще не доделал.

К обеду еще оставалась малина, и, когда мы ее начали есть, я с удивлением заметил, что ем не только без удовольствия, но даже и через силу. Спросил у Леши и Толи, не испытывают ли и они что-либо похожее? Толя неопределенно как-то ответил, а Леша сказал: «Да, что-то не хочется есть...» Наверное, слишком много за эти два дня съели малины. Ну, да ничего. Недолго нам мучиться. Больше малины нет и неизвестно, будет ли.