Верьте в чудеса [СИ]

— Командуй! — кивнул головой Ерохин. И Лена командовала:

— Немного сюда, вот за эту ветку заведи, нет, вот, вот так. Пробуем, включи.

Опутанная гирляндой елочка замигала, засверкала, и у Лены неожиданно поднялось настроение — отошедшая с мороза елочка, мандарины, игрушки — ведь и правда, до нового года остался один день, и получится он, похоже, неплохим! Как они дружно наряжали её — Ерохин сбегал к соседям, принес большую штопальную иголку, Лена протыкала мандаринки, продевала в них нитки, Ерохин под её команды вешал на веточки, красота.

Наряженную елочку поставили у стены, выключили свет, и так уютно стало в комнате — запах хвои и мандаринов, сверкающая елочка, что до Ерохина, он готов был вечно сидеть в комнате рядом с так необходимой ему женщиной, времени осознать это было много, да и не изменял он ей тогда… Но как объяснить, что все было спланировано заранее?

Посидели, помолчали:

— Ерохин, мне бы под душ не мешало, поможешь?

— Да, конечно! — он рывком вскочил пошел в другую комнату, вероятно, спальню, минуты через три вышел с полотенцем и своей большой футболкой. — Больше ничего подходящего не имеется, извини. А к тебе ехать за вещами — нереально. Я там все приготовлю, подожди пару минут!

Подвигал на кухне ящичками стола, принес большой целлофановый пакет, бинт:

— Давай ногу замотаем, чтобы тебе не намочить её?

Осторожно, едва касаясь, начал заворачивать ногу, Лена же поймала себя на нестерпимом желании — дотронуться до такой родной макушки. Ерохин обмирал — любил, когда она запускала руки в его волосы, он только что не мурлыкал, жмурился и просил ещё.

— Дура ты, Ленка! — обругала саму себя она и вздохнула. — Все прошло давным давно, сколько чужих рук его так баловали?

А Ерохин тоскливо так думал:

— Господи, все бы отдал, если бы она руки в башку мне… да только — фига вам, Анатолий Васильич — поезд ушел. Как там Пугачева поет: Ту-ту!

Не терпел он ничьих рук больше в своих волосах, противно почему-то было, а вот Ленкины, он же становился даже не воском, лужей.

— Эх!! Ну, все, пошли? — донес, поставил её возле душа — порадовался, что в квартире этой у него душ отдельно, не в ванне, как ей оттуда выбираться мокрой? Положил рядышком мочалку, постелил на пол полотенчико:

— Лен, ты только поосторожнее, если что, я рядом, дверь просто прикрою! Не до принципов пока с твоей ногой!!

Зазвонил его телефон: — «Это я, твоя мама звоню, вся, блин, извелася, да, прямо на корню!» — послышался голос Масяни.

— Мамулька волнуется! — засмеялся Ерохин. — Проверяет по нескольку раз на дню! Сыночку сорок три, а все маленьким считает.

Неплотно прикрыл дверь и пошел отчитываться Виквике. Лена усмехнулась, подумав:

— Хорошо, погода нелетная, а то бы уже здесь была, суетилась, охала, волновалась.

Мыться было весьма неудобно, но справилась, долго стоять было тяжковато, она вытерлась, надела футболку и прислушалась:

— Да, мам, понял, понял, нет, не буду! Все, целую, спокночи, пойду Елену Прекрасную из ванной вытаскивать! Знаю, стараюсь, пока!

— Лееен, ты как там? Помылась?

— Да, только сил не осталось.

Он вихрем влетел в ванную, увидел её уже одетую.

— Фухх, не пугай!

Опять легко поднял на руки, отнес на диван:

— Всё, ложись!

— Сказал Виквике про меня?

— Да! Она хлеще Штирлица, по интонации меня вычисляет — охала, ахала, велела тебя как хрустальную вазу оберегать! — и запнулся, поняв двусмысленность фразы. — Извини! — и выдохнув, признался: — Лен, так сложно, боюсь!

— Чего же ты стал бояться, Ерохин? Все у тебя, как посмотрю, нормально.

— Не-ет, не нормально, но ты же все равно, как и тогда, ни одному моему слову не поверишь?

Лена неожиданно для себя самой сказала:

— А ты попытайся!

— Сколько раз уже пытался? — с горечью сказал Ерохин. — Опять ведь пошлёшь.

Лена повозилась, устраиваясь поудобнее, нога немного ныла. Ерохин тут же среагировал:

— Болит? Давай ещё на ночь таблетку обезболивающую?

— Нет, пока терпимо, совсем если разболится — тогда…

Ерохин потопал на кухню, принес воду, таблетки, положил на столик и присел возле дивана на коврик.

— И долго ты так сидеть собрался?

— Посижу! — как-то неопределенно сказал он, — может, пока ты не заснешь!

— Хозяйство не застудишь, сидючи на полу, детей рожать не сможешь.

— Дети у меня имеются, вон какая красоточка вымахала, про своего друга тебе не говорила?

— Говорила, только не показала. Сказала — ничего пока определенного, может, через месяц-другой будет… — улыбнулась Лена.

— А я сподобился, не, не знакомила — случайно, приехал, к дому подходил, они там прощались у подъезда, горячо так, — усмехнулся Ерохин. — Она в меня — домой никого не водит.

— А то ты монахом живешь!

— Я же спрашиваю тебя, как ты? — обиделся Ерохин. — Почему тебе можно верить, а мне никак?

Оба помолчали, понимая, что могут слово за слово вдрызг разругаться.

— А давай я тебе сказку-быль расскажу? — встрепенулся Ерохин. — Новый год на носу. Чудеса, говорят, случаются?

Лена пожала плечами:

— Почему бы и не, попробуй, вдруг понравится?

Ерохин сходил в спальню, принес сложенное одеяло, бросил его возле дивана:

— Вот, чтобы не зачихать, сказка длинная, наверное, получится.

Прислонился головой к дивану и, прокашлявшись, сказал:

— Ну, слушай. Жил-был, нет, не принц, скажем, Иван, почти дурак. Рос Иван, как и все ребята вокруг, где-то хулиганил, где-то дрался, лазил по деревьям, учился, все как у всех. Побыл служивым, по приезду со службы встретил свою… Елену Прекрасную — это почти во всех сказках — или Елены, или Василисы имеются, точно так же как и Иваны-дурачки. Хоть и невеликого ума был, а понял — вот оно, его счастье, единственное. Тшш, — остановил он вскинувшуюся было Лену, — это же сказка, дослушай! Ответила взаимностью ему Елена прекрасная, и стали они жить-поживать и добра наживать, да только повернула эта сказка куда-то не туда. Старался Иван-дурак сделать жизнь своей Еленушки и дитёнка послаще, ой, как старался. Потихоньку стало у него получаться, радовался он, работа приносила приличный доход, дитёнок подрос, Еленушка все так же любила его, как и он её. Приобрели они загородный теремок, что и стал неприступной крепостью между ними…

Поехал как-то Иван на самодвижущейся повозке туда, да не один, а с, казалось бы, другом, чуть ли не побратимом. От простоты души и похвалился Иван теремком-то, да вот не дано ему было познать, что почти друг и почти побратим завидовал ему, сильно так.

— Ерохин, — пробормотала засыпающая Елена, — прости, доскажешь завтра, я уже вырубаюсь.

— Конечно, спи!

Взял её руку, прижался к ней колючей щекой, ожидая, что или стукнет, или выдернет руку, но Лена уже спала.

И долго сидел вот так Ерохин, прижимаясь к такой родной, изученной вдоль и поперек руке жены.

Лена, простонав, повернулась на бок, он поднялся, долго всматривался в лицо жены — в мигающем свете гирлянд она и впрямь казалась ему принцессой из сказки, вздохнул, пошел в спальню. Долго ворочался и, наконец, уснул.

Лена проснулась от боли, забылась во сне, повернулась неловко, боль прострелила ногу, и она едва удержалась, чтобы не застонать. Быстро выпила таблетку и прислушалась — из спальни доносились негромкие всхрапывания Ерохина.

— Опять спит на спине! — подумала привычно она, полежала, вслушиваясь в знакомые звуки.

Ерохин перевернулся, что-то пробормотав — все привычно, как и было… и вдруг четко и ясно поняла — ей безумно не хватало таких вот привычных всхрапываний, привычных рук, всего этого… кобеля, будь он неладен.

— Ладно, — совсем как в сказке подумала Лена, — утро вечера мудренее, дослушаем его сказочку, там видно будет!

Так и уснула она, вслушиваясь в дыхание бывшего, и почему-то успокоенная спала до десяти без сновидений и боли.

Учуяла запах кофе, завозилась, стараясь не потревожить ногу, Ерохин как услышал:

— Доброе утро, как спала?

— Под утро нормально!

— Помочь? — тут же спросил он.

— Пока не надо, до туалета доскачу!

— Шумни, я на кухне, бутеры делаю!

Доскакала до туалета, потом умылась — на раковине лежала нераспечатанная зубная щетка. Посмотрела на себя в зеркало:

— М-да-а, видок тот еще! Под глазами синяки, волосы дыбом, где привычный облик? Ладно, будем действовать по обстоятельствам.

— Леен, ты как там?

— Иду!

Ерохин, раньше не упускавший возможности поехидничать над утренним видом жены — волосы всегда стояли дыбом, наоборот смотрел как-то чересчур… непонятно — то ли восторженно, то ли…

— Что не так?

— Всё так. Давно не видел тебя заспанную… кхм. Пошли, бутеры стынут.

На столе уже дымился кофе в большой кружке — любила Лена пить кофе в удовольствие и не из капельных кофейных кружечек — и на тарелке горячие бутерброды.

— Ммм, вкусно! — откусывая бутерброд, промычала Лена — аппетит у жены всегда был хороший. — Ерохин, ты научился делать бутерброды?

— И не только, нужда заставит горбатого любить, много чего готовлю, окромя яичницы.

Наевшаяся, порозовевшая Лена подлезла к окну.

— Дааа! Грустноватая погодка!

На улице было, мягко говоря, противно-уныло.

— Лен, ты как, одна побудешь?

— Ты собрался в такую катушку куда-то ехать?

— Не, пешком, до универсама, дорожки песком посыпали, дойду!

Лена подумала, потом как-то сердито сказала — не хотела она, чтобы он побывал в их с Катькой квартире, но надо:

— Если транспорт к нам ходит, зайдешь, кой чего возьмешь дома? Новый год, хоть и на одной ноге, хочется встретить нормально!

— Да, конечно, говори, где что брать?

Лена засмеялась:

— Я тебе план нарисую, а то будешь как слон в посудной лавке.

Ерохин ушел, Лена потихоньку допрыгала до зала, потянуло полюбопытствовать, спальню его увидеть. Осторожно приоткрыла дверь: кровать, заправленная без единой складочки, в углу шкаф-купе, небольшой комодик, а на нём — фотография, увеличенная — они с Катькой. И фото было сделано, когда Ерохин в их жизни, вернее, жизни Лены уже не присутствовал.

Ездили они с дочкой в Египет, отдых был классный, на этом фото они только что вылезли из моря, мокрые, веселые, задорно смеялись в объектив.

— Надо же!

Удивлял её Ерохин второй день.

Она как-то враз задумалась: