Чудеса случаются!

Алена брыкалась, но бабушка выпросила. Пообещала, что они купят по картошке, кексу – совсем немного посидят и сразу домой.

Алена помогла ей одеться. Сама привычно влезла в зимние кроссовки, пуховик… И отправились.

Бабушка впервые вышла из квартиры за полгода.

Доползли до американского заведения быстрого питания. Народу утром пятницы почти не было. Хотя и каникулы.

Алена обрадовалась. Но, оказалось, рано. Когда они с бабушкой пристроились, в кафе вошли человек пять одноклассников. Марина и Юля, а с ними кто-то из шестерок, включая Свету и Коленьку… Компания расположилась неподалеку. И… заметила Алену с бабушкой.

Старушка неторопливо жевала, поправляя вылетающую изо рта картошку. Ее пальто лежало рядом на диванчике. Темное платье. Белые бусы… Бабушка принарядилась как смогла.

Марина толкнула Юлю, показывая на старушку, изобразила, что роняет кусок булки изо рта. Все угодливо заржали.

Бабушка еще не поняла, что смеются над ней.

А компания продолжала прикалываться. Моргать, кривить лица, чавкать…

Алене в первую секунду стало стыдно. Окатило волной холода. Она пересела так, чтобы спиной загородить бабушку от наглых издевательских взглядов. Протянула ей новую салфетку. Поторопила. Мол, пойдем, а.

Бабушка не поняла. Спросила громко: она стала хуже слышать и иногда, забываясь, почти кричала. Мол, еще кексик возьми мне, Аленушка…

– Аленушка!

– Кексик!

– И пожуй за нее!

Алена посмотрела на крошки, усыпавшие платье бабушки. Аккуратно их стряхнула. Прежнее чувство, что стыдно за то, как отвратительно выглядит больная бабушка, не просто ушло – оно испарилось сразу. А на смену слабости в ногах, льду и мурашкам пришел огонь.

Алена поняла, что ей жарко, что в груди печет, а от ярости сжимаются кулаки. Она даже не узнала свой голос.

– Сейчас. Только кекс? Чай хочешь?

– Нет.

Алена встала. Бешенство жгло, искало выход.

Не понимая перемен, происходящих в Алене, одноклассники гоготали. Что-то почувствовал только Коленька. Он вдруг отвернулся. Отодвинулся в сторону. И замолчал.

Алена шла мимо компании медленно, ощущая себя огромной раскаленной железякой, плывущей в безвоздушном пространстве. Шаг, второй. Третий.

Подхватила два подноса на столе и перевернула вместе со всем, что на них лежало, прямо на одноклассников. Конкретно на Марину и Юлю. Коленька отодвинулся заранее.

Алена остановилась рядом с визжащими девочками, которые попытались было подняться, но вдруг сразу резко передумали. Горохом посыпались обратно на диванчик.

Ей казалось, что она стала еще выше ростом.

– Проблемы?

Ярость за ее спиной развернула огромные крылья. Алена посмотрела в глаза Марины и Юли, и обе не ответили. Света съежилась и отодвинулась в сторону, ближе к Коленьке.

Алена подошла к кассе. Купила кекс. К столику подбежал официант или менеджер. Что-то спросил. Одноклассницы отвечали, Алена не слушала.

Работник в униформе подошел к ней. И вдруг, через плечо Алены, ответил другой мужской голос:

– Не вяжись к девочке. Я все видел. Они врут.

– Но…

– Свиньи врут.

Алена повернулась. Жующие темноволосые мужчины лет сорока, несколько человек, подбадривающе смотрели на нее. А старший объяснялся с официантом.

Алена вернулась к бабушке. Дала ей кекс. Села рядом. И увидела, что старушка вытирает слезы.

– Ты чего, ба?

– Все в порядке, детка.

Сидели еще минут тридцать. Компания слиняла сразу же. Алена подавала салфетки. Отчаянно зевала, ее стало клонить в сон. Перекусившие темноволосые мужчины, прежде чем уйти, помахали Алене руками как добрые знакомые. Она им покивала. Видела их в первый и последний раз.

Дома бабушка стала слушать какую-то классику по радио. Алена собралась на тренировку.

Все было вокруг новым, непонятным. Новое, энергичное, стремительное, как не свое, тело. Новый голос. Это не пугало, но настораживало. Алена старалась приноровиться к слишком широкому шагу. Слишком большому количеству силы каждого движения. Будто она до этого была связана, опутана цепями и гирями, которые разорвала, освободилась.

Надо ли говорить, что в первый день после каникул она вошла в класс с предвкушающей злой улыбкой на лице и готовностью к бою?

Но… Марина и Юля предпочли замять конфликт. Что ж. Их право.

Алена немного разочарованно зачехлила невидимое оружие. Сложила крылья за спиной. Но она их чувствовала – были!

К весне вошла в основной состав. Осенью стала капитаном команды.

P. S. Бабушка практически полностью поправилась. Глаз лучше. Рот кривой, но не катастрофически. Речь внятная. А соображалка, как мы уже говорили, изначально не пострадала.

Димка стал немного меньше болеть.

В состояние «спасайся, кто может, я огромный танк» Алена научилась входить сознательно.

Очень помогает на поле, когда надо деморализовать, морально задавить соперника.

Военрук

К военруку мы относились двойственно. Чуть насмешливо: за не самую идеальную речь, пересыпанную «э-э-э» и вздохами, паузами (явно проглоченный мат), за общий нахохленный вид. Но и с некоторым уважением: на его уроках не озоровали. НВП в принципе не прогуливали, преподу не дерзили.

Ходили слухи, что он был в Африке военным советником. Что ранен. И даже награжден… Но именно слухи. Сколько в них правды, не знаю.

Теперь представьте – десятый класс. Мы сдаем экзамены. Иду на медаль. Но… девочка без мамы и папы. А золотых и серебряных наград школе выделяют не бесконечное количество… К тому же есть конфликт с класснухой, которая у нас русский и литературу преподавала. Нахватала я пятерок, отвечала без подготовки.

И помимо прочего сдала литературу устную «на отлично». Комиссия же сидела. Не только моя классная, которая на финишной прямой практически осознала, что кое-кто вот-вот может получить медаль…

Директор и она дружили. Мне влепили за сочинение 4/5. То есть за грамотность отлично. А вот содержание не идеально. И по этой непонятной оценке, хотя сам отдельный экзамен сдан на пять, в аттестате внезапно рисуют: «литература – четыре».

Но это, господа мои, серебряная медаль. А ее дать тоже руки не поднимаются. И? Правильно. Поведение!!!

Его снижают. Никаких «отлично». У всего класса – включая хулиганье – идеальное поведение в аттестате. У меня – опять же хорошо. Или даже удовлетворительно. Не помню. Надо посмотреть.

Офигевшая, я узнаю, что медали не будет. Несмотря на годовые пятерки по всем предметам. И экзамены опять же. Правда, радио на физике мне Марик собирал… Сама я смогла бы разве что убиться током. Но речь не про естественные науки.

Сижу, хлопаю глазами. Медалистов вызывают на сцену. А я в зале кручу свой синенький аттестат и переживаю. В семнадцать лет очередное столкновение с реальностью… Мне не просто обидно. Мне АБЫДНА… А-а-а-а-а!

Тут, явно нарушая регламент, слово берет военрук. Фильм «Запах женщины» смотрели?

Очень похоже.

Наш препод толкает короткую энергичную речь о том, что на сцене не было сегодня по непонятной ему причине настоящей школьной звезды. А она то… и умна, и красива. И он для нее приготовил почетную грамоту. И самые лучшие пожелания успеха в жизни. Вызывает.

Кто-то пытается отобрать микрофон. Но военрук прет, как бронетранспортер. Пацаны выпихивают меня на сцену.

Выхожу.

Военрук пожимает руку и говорит в зал, для всех. Мол, не знаю, чего еще там ваши медалисты добьются, а вот она – она уже добилась.

Кто-то его спрашивает, мол, и чего? Он отвечает – моего уважения, и то ли еще будет – это начало!

Наш класс начал хлопать. Я изобразила книксен. Прижала к сердцу грамоту.

В тот момент простой лист картона с размашистой подписью был драгоценным знаком судьбы. Все получится. Несмотря на… Невзирая ни… И просто. И обязательно.

Вороны

В одной из песен Земфиры есть примечательная строчка: «Вороны-москвички меня разбудили…»

Мы ее часто вспоминали, когда переехали в квартиру на четвертом этаже старой пятиэтажки.

Окно с балконом выходило в нечто вроде маленького сквера, облюбованного «голосистыми певуньями». Старые высоченные деревья, лавочки.

Вороны царствовали в этом секторе. Прилетали поболтать, поиграть. Здесь же – высоко над землей – располагались гнезда.

В то время я терпеть не могла крики воронья. И для меня такое соседство было минусом.

Хриплые сильные звуки всей стаи и вопли отдельных наглых особей напоминали, что пора вставать. Карканье со временем стало привычным фоном нашей жизни, как у тех, кто живет возле платформы – шум пролетающих электричек.

Если бы я жила одна, история закончилась бы именно здесь. Ну, дом, ну, сквер, ну гнезда ворон. Но, простите, чадо-то обожает живность.

Ребенок не только интересующийся, но и наблюдательный.

До гнезда было метра четыре. От балкона наискосок. Любуйся – не хочу. Голые ветви, еще не покрывшиеся листвой. Домик для будущих птенцов обновляли в четыре лапы и два клюва. Энергично, бодро. Потом самка взгромоздилась, проверила, удобно ли. Наорала на мужа. Он принес еще пару веточек. Подоткнул сбоку, снизу. Ворона-мама одобрила, и несколько дней спустя мы увидели ее сидящей в гнезде постоянно – наружу хвост и клюв.

Папа то топтался рядом, то мотался за едой, подменял мамочку в гнезде, отпуская размять крылья.

Дочь дала им какие-то имена. За давностью лет вылетело из памяти, ну, пусть будут Вера и Василий.

Вера являлась особой крикливой, крупной, сильной и работящей. А Василий мог схитрить, схалтурить. Это было заметно, когда пара кормила вылупившихся птенчиков. Если Вера, подлетев к гнезду, сунув пропитание в распахнутые клювы, сразу же снималась с места и мчалась за новой порцией, Василий подолгу отдыхал на ветке ниже гнезда. Но до того как прилетала жена, тихо снимался с места и уходил в сторону.

Растрепанная, замученная Вера выглядела женщиной на грани нервного срыва. Василий, холеный и гладкий, берег себя, не надрывался. Ухаживал за перышками, пел для супруги. Или… рассказывал, кого видел, что узнал.

Голос у него был тише, чем у Веры, но зато богаче на оттенки, а звуковая палитра ярче. Василий немного растопыривал крылья и эффектно раскрывал их, схлопывал веер хвоста.

Вера млела, любовалась супругом. Глаз с него не сводила. Это было забавно.

Крупные птицы иногда устраивали показательные выступления парного синхронного полета. Ни до, ни после я не видела такого красивого рисунка. Они буквально вышивали в небе. Параллельные линии, ритмичные взмахи сильных крыльев, горки, перевороты, пике. Натанцевавшись, садились рядом, молчали. Потом Вера шла к детям, а Василий отправлялся за добычей.

Птенцов учили летать тоже сообща. Горластая малышня смотрела за родителями внимательно, постигая науку полета.

Часто к нашей паре в гости заглядывал кто-то из друзей Василия. Они отлетали в сторону, устраивались рядком на ветке, болтали. Кидали вниз на проходящих по дорожке людей мусор. Обычно фантики от конфет и легкие деревянные палочки от мороженого. Когда напуганный человек охал, ахал, подпрыгивал, ругался, грозил кулаком, матерился, счастливые подельники начинали пританцовывать на ветке и громко смеяться.

Вера в этой забаве участия не принимала никогда. Но Вася и его друзья целые представления устраивали.

Помню, как вороны трогательно обожали друг друга, перебирали перышки, любовались, поглядывали на нас. Дочь кивала, мол, да. Вы такие классные! Вася немедленно соглашался. Вера сомневалась.

Пара вывела птенцов. Больше никто не ночевал в гнезде. Вороны всей стаей, освободившись от родительских обязанностей, летали, кричали, шалили. Купались в лужах. Ели. Отдыхали. В сквере появлялись регулярно. Наблюдать за ними было очень интересно.

Моя дочь различает больше тридцати оттенков крика ворон. Хвастовство, дружеский треп, предупреждение об опасности, приятельское узнавание и так далее.

Самым горьким открытием стал звук, означающий боль утраты. Мы не знаем, что именно случилось с Верой, как она погибла.

Но мы услышали плач Василия. Дочь выскочила на балкон, позвала меня и прошептала:

– Мама. Веры больше нет. Мама, посмотри, как ему больно.

Вася скакал по веткам возле гнезда. В горле клокотало. Он растопыривал крылья, схлопывал их. Улетал и возвращался обратно.

Потом прибыли друзья. Пара крупных ворон сидела рядом. Вася то визжал, то всхлипывал. Ему тихо, угрюмо сочувствовали.

Вася замолчал через сутки, не раньше. Нахохлился. Оставался на ветке у гнезда в дождь и ветер. Не искал укрытия, как остальные птицы.

До этого момента я не знала, что вороны однолюбы, что не ищут замены погибшей паре, что страдают.

Через полгода в феврале одинокий Вася суматошно пытался ремонтировать гнездо. Хватал палочки, совал их, пристраивал. А потом опять взялся стонать и плакать. Кинул обломок веточки вниз. Бросил гнездо. Вернулся. Снова бросил.

Было невероятно жаль его.

Дочь разговаривала. Звала. Раскладывала на балконе угощения. Но то, что принималось им раньше, когда Вера была жива, теперь Вася просто не замечал. Он не общался с нами, хотя раньше шел на контакт. Мы перестали существовать. Прежний весельчак и балагур исчез, стал мрачной несчастной птицей. Мир Василия сузился. В нем больше не было Веры.