— Прошу прощения?

— Это Айвен[8] Тил, квартира номер 1. А кто вы?

— Детектив-суперинтендент Форчун. Я хотел бы поговорить с миссис Поуп.

— А… — протянул голос. — Тогда вам нужна квартира номер 15. Понимаете, эта штука, которая открывает дверь, сломалась. Сейчас я спущусь.

— Квартиры! — проворчал сержант, пока они ждали Тила. — Смех — да и только! Разве это квартиры? Это комнаты с водопроводом и газовым счетчиком, однако наша девица платила за свою семь фунтов стерлингов в неделю, притом что на весь этот притон всего лишь два туалета. Что за жизнь! — Он похлопал Уэксфорда по плечу. — Приготовьтесь к тому, что сейчас увидите. Кем бы ни был этот Тил, он будет выглядеть не по-человечески.

Однако вид у Тила был вполне приличный. Единственное, что поразило Уэксфорда, — это то, что невысокий мужчина, появившийся в дверях, был примерно одного с ним возраста, при этом у него была хорошо развитая мускулатура и довольно длинные и густые седые волосы.

— Извините, что заставил вас ждать, — произнес Тил. — Идти довольно далеко. — Он смотрел на пришедших полицейских без улыбки, высокомерным и оценивающим взглядом. Уэксфорду приходилось ощущать на себе такой взгляд и раньше, но, по правде сказать, это почти всегда была молодежь. Кроме того, у этого человека было произношение, характерное для людей из высшего общества. Он был одет в безупречно чистый белый свитер, и от него пахло «Афродизией» Фаберже. — Наверное, сейчас начнете всем докучать вопросами?

— Мы не докучаем вопросами, господин Тил.

— Неужели? Значит, вы изменились. Мне вы часто докучали.

Посчитав, что Говард дал ему карт-бланш на опрос свидетеля, Уэксфорд спросил:

— Вы знали Лавди Морган?

— Я знаю здесь всех, — ответил Тил, — и самых старых жильцов, и случайных, которые появляются ночью. Я тот, кого Фивы поставили у ворот. — Он неожиданно широко улыбнулся. — Квартира номер 1, если вам угодно.

Он проводил полицейских к подвальной лестнице и, не сказав больше ни слова, ушел к себе.

— Занятный старый педик, — прокомментировал Говард. — Пятнадцать лет в этой дыре… Боже мой! Ладно, идемте, нам надо вниз.

Узкая лестница, застланная совершенно изношенным покрытием, вела в довольно просторный холл с высоким потолком. Когда-то давным-давно этот холл был выкрашен темно-красной краской, но теперь она облупилась, обнажив белые пятна, причудливая конфигурация которых напоминала фантастические континенты, так что стены казались огромной картой какого-то другого, неведомого мира — некой Утопии. Мебель казалась слишком громоздкой для того, чтобы ее можно было затащить по этой лестнице (хотя ее явно принесли сюда именно таким образом), буфет, громадный книжный шкаф с запыленными фолиантами на полках заполняли почти все пространство помещения. У порога каждой из трех закрытых дверей стояли баки с мусором, в холле витал отвратительный запах гниющих отбросов.

Никогда раньше Уэксфорд не видел ничего подобного, однако интерьер квартиры номер 15 показался ему более знакомым: он напоминал некоторые кингсмаркхемские коттеджи, в которых ему доводилось бывать. Здесь ощущалась та самая мерзость запустения, которая всегда бывает там, где съестное находится рядом с грязным бельем: открытые консервные банки среди грязных носков, и посреди всего этого — старая разбитая коляска с младенцем, лицо которого перепачкано кашей, какую варят и в городе, и в деревне. Конечно, тот факт, что эта молодая женщина с ребенком были вынуждены жить в подземной пещере круглые сутки при искусственном освещении, был достоин сожаления; с другой стороны, если бы сюда проникал дневной свет, то сломанные кресла и отвратительно грязный ковер показались бы еще более ужасными. Однако этот ковер был в своем роде произведением искусства — настолько тщательно и мастерски починила его в свое время какая-то родственница владельца этого дома. Уэксфорд затруднился бы сказать, то ли это был синий ковер с темно-красной вставкой, то ли на основу из красной пряжи были вставлены куски знаменитого эксминстерского синего ковра. Хотя он весь был покрыт пятнами от размазанных кусков еды и всюду валялись пучки вычесанных волос хозяйки.

В этой комнате она была единственной, кто был в состоянии выйти на свет божий. Одежда ее была ужасна — такая же ветхая и неряшливая, как обивка кресел; засаленные черные волосы покрыты пылью, но она была красива, едва ли не самая красивая женщина, которую Уэксфорд видел с тех пор, как приехал в Лондон. Ей было свойственно очарование, присущее кинозвездам времен его юности, когда актрисы еще не выглядели как обыкновенные люди. В ее тонком, даже изысканном лице он увидел что-то от Кэрол Ломбард и от Лоретты Янг. Даже несмотря на мрачный и неопрятный вид появившейся перед ними особы, Уэксфорд не мог отвести от нее глаз.

Говарда и Клементса ее красота, похоже, абсолютно не тронула — конечно, они были слишком молоды для того, чтобы помнить таких женщин, или, может быть, лучше умели противостоять воздействию красоты. Манеры девушки не гармонировали с ее внешностью: она уселась на подлокотник кресла и, кусая ногти, с мрачным неодобрением посмотрела на пришедших.

— Позвольте задать вам несколько вопросов, миссис Поуп, — проговорил Говард.

— Мисс Поуп, я не замужем. — У нее был грубоватый низкий голос. — Что вы хотите знать? Я не могу уделить вам много времени. Мне еще надо самой вынести мусор, если Джонни не вернется.

— Джонни?

— Мой друг, я живу вместе с ним. — Большим пальцем она указала на ребенка. — Ее отец. Он сказал, что вернется и поможет мне после того, как сходит получить социальную помощь, но Джонни всегда норовит улизнуть в тот день, когда вывозят мусор. Господи, ну почему мне не везет на нормальных людей, а встречаются одни только бездельники?

— Лавди Морган не была бездельницей.

— Да, у нее была работа, если вы это имеете в виду. — Захныкал ребенок. Пегги Поуп подобрала с пола соску-пустышку, вытерла ее о свой кардиган и сунула в рот младенцу. — Бог его знает, как ей удалось там продержаться, — она ведь была такая тупая! Даже не умела снимать показания со счетчика и приходила ко мне спрашивать, где можно купить электрическую лампочку. Когда Лавди впервые пришла сюда, мне даже пришлось учить ее, как надо звонить по телефону. Да господи, все они пользуются мной, а ее никогда ни о чем не попросишь. К тому же она имела наглость пытаться увести от меня Джонни.

— Неужели? — ободряюще произнес Говард. — Думаю, вы должны рассказать нам об этом, миссис Поуп.

— Мисс Поуп. Послушайте, мне надо выносить мусор! Ну да ладно, скажу — в конце концов, это ничем не кончилось, да и Джонни не проявлял к ней никакого интереса. Так вот, эта паршивка Лавди всегда знала, когда я уходила, и спускалась сюда поболтать с ним. А в последние две недели стало еще хуже: когда я возвращалась, то находила ее здесь: она либо сидела, уставившись на Джонни, либо делала вид, что обожает моего ребенка. Я спрашивала его, чего ей тут надо. «Скажи, ради бога, о чем вы с ней разговариваете?» — допытывалась я у него, но он ничего не отвечал. Лавди тоже разговаривала сквозь зубы. В общем, она была одной из жалких и никчемных девиц. — Пегги вздохнула так, словно сама являлась воплощением остроумия, веселости и имела таких же жизнерадостных подруг.

— А вы не знаете, почему она выглядела такой жалкой?

— Думаю, скорей всего из-за денег. Они только об этом и говорили, будто у меня денег куры не клюют. Спрашивала у меня, не могу ли я ей найти комнату подешевле, но я ответила: «Нет, не могу. У нас нет квартир дешевле семи фунтов в неделю». Я думала, она расплачется. «Господи, — говорила про себя, — и когда же ты, наконец, повзрослеешь!»

— Давайте вернемся к прошлой пятнице, миссис Поуп, — предложил Говард.

— Мисс Поуп. Когда я захочу быть миссис Поуп, то найду себе человека, у которого будет работа и с которым я буду жить в более хорошем месте, чем эта нора, вот так. Я ничего не знаю о прошлой пятнице. Только видела, как она пришла домой около десяти минут второго и снова ушла примерно без десяти два. Ах да, еще кому-то звонила. Больше ничего не знаю.

Уэксфорд перекинулся взглядом с Говардом и бросился в атаку:

— Мисс Поуп, не могли бы вы рассказать нам об этом более подробно? Расскажите поточнее, чем вы занимались, когда увидели ее, что она говорила — короче говоря, обо всем.

— Хорошо, постараюсь. — Пегги вынула изо рта ноготь большого пальца и с отвращением посмотрела на него. — Но после того, как расскажу, вы, наконец, дадите мне вынести эти баки с мусором?

В комнате было довольно прохладно. Пегги щелкнула верхним выключателем на электрокамине, и вторая пластина начала нагреваться. Судя по всему, ею редко пользовались, потому что, как только она стала накаляться, в комнате запахло паленой пылью.

— Это было сразу же после часу дня, может быть, в десять минут второго, — начала Пегги. — Джонни, как всегда, куда-то ушел в поисках работы (он всегда так говорил, но я — то знаю, что он ходил в паб «Великий князь»). Когда пришла Лавди, я подметала в холле. Она сказала «Привет!» или что-то вроде этого; я тоже поздоровалась, и Лавди сразу же пошла по лестнице наверх. Когда я вытаскивала пылесос, она снова спустилась и спросила, не могу ли я разменять десять пенсов, потому что ей нужны были два пенса, чтобы позвонить. Вообще-то должна была знать, что, занимаясь уборкой, я никогда не ношу с собой денег, тем не менее я взялась посмотреть и спустилась сюда за сумочкой. У меня не было мелочи, чтобы разменять десять пенсов, но оказалась одна двухпенсовая монета. Я отдала ее Лавди, и она пошла звонить в телефонную будку.

— А где находится эта будка?

— Под лестницей. Если спускаться по лестнице, то проходишь мимо нее.

— Не знаете, кому она звонила? Пегги поднесла свои обкусанные пальцы к камину, и ее красивое лицо исказилось от злости.

— Откуда мне знать? В кабине есть дверь. Она не объявляла мне, что идет звонить мамочке или своему дружку, если вы это имели в виду. Лавди вообще никогда много не говорила. Нужно отдать ей должное, та девица была не из болтливых. Так вот, она вышла из кабины и снова поднялась наверх, а потом я спустилась к себе посмотреть, все ли в порядке с ребенком, и, когда вернулась с коляской, чтобы пойти постирать в прачечной, Лавди уже выходила из дверей на улицу — вся из себя разряженная, в зеленом брючном костюме. Я обратила на нее внимание, потому что из всей ее одежды это была единственная приличная вещь. Она ничего мне не сказала. Теперь я могу заняться своей работой?

Говард кивнул и, коротко поблагодарив ее, вместе с Клементсом направился к лестнице, Уэксфорд же задержался. Он посмотрел на девушку, ее круглые плечи, довольно стройную фигуру, поднял один из дурно пахнувших мусорных баков и предложил:

— Я помогу вам.

Пегги изумленно посмотрела на него. Мир, в котором жила эта девушка, отучил ее любезно принимать помощь, поэтому она лишь пожала плечами и некрасиво скривила губы в каком-то подобии улыбки.

— Этим должен заниматься мужчина, — вздохнул Уэксфорд.

— Может быть, но они этого не делают. Кто из мужчин согласится заниматься этим мусором и делать всю грязную работу за восемь фунтов в неделю и такую квартиру? Вы бы согласились?

— Нет, разве чтобы помочь вам. А вы не можете найти себе работу получше?

— Послушайте, приятель, у меня ведь ребенок. Мне нужна такая работа, чтобы я могла присматривать за дочкой. Да не беспокойтесь вы обо мне! Когда-нибудь появится принц, и я уйду отсюда, а весь мусор оставлю Джонни. — Она впервые улыбнулась восхитительной улыбкой, пробудившей в Уэксфорде воспоминания о темном зале и светящемся экране кинотеатра. — Большое спасибо. Вы и так много сделали.

— С удовольствием, — ответил Уэксфорд.

Из-за непривычной физической нагрузки кровь прилила к его голове. Конечно, было глупо и неосторожно так поступать. Кровь стучала в висках, и это нервировало его. Говарда и сержанта не было видно, и, чтобы немного проветриться в ожидании их, Уэксфорд решил прогуляться и направился в противоположный от тупика конец Гармиш-Террас. Накрапывал мелкий дождь. Вскоре Уэксфорд очутился в таком месте, которое у него на родине считалось бы оживленной улицей. Здесь между парикмахерской и пабом находился довольно обшарпанный торговый центр: маленькая дешевая лавочка с названием «Лавди»[9] . Так вот откуда эта Морган взяла себе имя!… У нее было другое, может быть, унылое и неинтересное имя, но оно отражало ее сущность и даже заставляло страдать, поэтому она решила его скрыть.

— Вышли подышать свежим воздухом, сэр? — спросил подошедший сержант. — Точнее, тем, что здесь называется воздухом. Бог ты мой, от этого мусора вонь идет до небес!

Говард усмехнулся:

— Сейчас мы проводим сержанта до полицейского участка, а потом я покажу тебе кое-что другое. Ты не должен уехать с мыслью, что весь Кенберн-Вейл состоит только из таких вот крысиных нор.

Они оставили Клементса в полицейском участке — огромном темном здании на главной улице Кепберн-Вейл, где синяя лампа раскачивалась в центре арки над внушительного вида лестницей. Затем Говард сам сел за руль автомобиля, и они поехали подальше от трущоб, продуваемых ветрами улиц с угловыми магазинами, пабами и «заплатами» голой земли, которые когда-то были садами и скверами, а теперь, окруженные, как теннисные корты, проволочными заграждениями, были захламлены сломанными велосипедами и канистрами для бензина.

— Здесь живет Клементс. — Говард указал куда-то вверх, почти на крышу машины. Всмотревшись в окно, Уэксфорд увидел дом-башню головокружительной высоты — этажей на тридцать.

— Могу себе представить, какой великолепный вид открывается оттуда. В ясные дни ему, наверное, видно даже устье Темзы.

Теперь по обе стороны дороги появились многочисленные жилые микрорайоны — монолиты, выросшие среди ветхих полуразрушенных «джунглей». Уэксфорд хотел было спросить, не на этот ли контраст Говард хотел обратить его внимание, как вдруг неожиданно дорога вывела их на совершенно открытое пространство. Перемена была потрясающей: секунду назад они находились в одном из самых скучных и монотонных районов, которые он когда-либо видел, но теперь — как это бывает при смене декораций на театральной сцене — увидел зеленый треугольник, стриженые деревья и несколько разбросанных домов в георгианском стиле. «Таков он, Лондон, — всегда разный, но неизменно удивительный», — подумал Уэксфорд. Говард припарковался около самого большого дома темно-красного цвета с длинными сверкающими окнами и колоннами с каннелюрами, поддерживавшими свод над крыльцом. По обеим сторонам дома были клумбы с цветами, тщательно спланированные ряды кипарисов и каких-то других деревьев. Табличка, висевшая на стене, гласила: «Вейл-парк. Частная собственность. Парковка только для постоянно проживающих, согласно распоряжению „Нортберн пропертиз лтд“.

— Дом старика Монфорта, — пояснил Говард. — Принадлежит компании, в которую Лавди звонила насчет работы.

— Путь к славе, который привел к могиле, — отозвался дядя. — Что стало с Монфортами, кроме того, что их похоронили в склепе?

— Не знаю. Человек, который может рассказать тебе об этом, — Стивен Дербон, президент «Нортберн пропертиз». Он — большой и авторитетный знаток Кенберн-Вейл и его истории. Компания скупила здесь много земли и провела большую работу, чтобы привести ее в порядок.

«Жаль, что они заодно не поработали над полицейским участком Кенберн-Вейл», — подумал Уэксфорд. Уже назрела острая необходимость обновить его выцветший фасад, перекрасить унылого цвета стены, деревянные панели и темные коридоры. Один из них вел в кабинет Говарда — просторную комнату с ковром цвета спелой, красноватого оттенка сливы, металлическими картотечными шкафами и видом на пивоваренный завод. Единственным ярким пятном в комнате была девушка с золотистыми волосами с медным отливом и, безусловно, самыми длинными в Лондоне ногами.

Когда Говард с дядей вошли в кабинет, она подняла глаза от документа, который только что изучала, и произнесла:

— Миссис Форчун спрашивала вас по телефону. Она просила срочно перезвонить ей.

— Срочно, Памела? Что там случилось? — Говард направился к телефонному аппарату.

— Кажется, ваш… — Девушка заколебалась. — Ваш дядя, который гостит у вас, куда-то пропал. Он ушел из дому пять часов назад и до сих пор не вернулся. Миссис Форчун была очень расстроена.

— О господи! — воскликнул Уэксфорд — Я же собирался на вокзал Виктория. Ну и устроят мне головомойку!…

— И мне тоже, — поддержал его Говард, и оба они расхохотались.

Глава 5

Они охотно слушают молодых и даже намеренно вызывают их, дабы вызнать таким образом дарование и ум каждого, проявляющиеся в застольной беседе.

— Тетя Дора прилегла, — ледяным тоном произнесла Дениз, — у нее разболелась голова. Когда ей станет лучше, мы собираемся сходить к моему брату поиграть в бридж.

Уэксфорд сделал еще одну попытку умиротворить ее:

— Дорогая, мне очень жаль, что все так произошло. Я не хотел расстраивать вас, но у меня все совершенно вылетело из головы.

— Обо мне не беспокойся, пожалуйста, а вот тетя Дора очень расстроилась.

— Мужчины должны работать, а женщины — тосковать по ним, — довольно сурово заметил Говард. — Итак, где мой обед и закуска Рэджа?

— Мне очень жаль, но я ничего не приготовила специально для дяди Рэджа. Понимаете, мы подумали, что раз уж он решил не следовать всем предписаниям своего врача…

— То вы накажете его и дадите ему обычную еду? Бедный старина Рэдж! Похоже, мы с тобой поступим так же, как Мор поступал с детьми в «Утопии», когда разрешал им есть с тарелки учителя.

Когда Дора спустилась к ним, у нее был обиженный и несколько рассеянный вид, но старший инспектор, женатый уже тридцать лет, редко допускал в своем доме бабье царство.

Заметив знакомый решительный блеск в его глазах, Дора ограничилась жалостливым «Ну как же ты мог так поступить, дорогой!» и тут же перешла к игре в бридж.

— Пойдем в мой кабинет, — предложил Говард, когда они с Уэксфордом закончили есть плов. — Я хотел бы поговорить с тобой о телефонном звонке.

Кабинет Говарда был гораздо приятнее, чем его офис в Кенберн-Вейл, и обставлен не такими хрупкими вещами, как та часть дома, где господствовал женский стиль. Уэксфорд сел у окна, из которого через узкий просвет между домами виднелись нескончаемые вспышки света с Кингс-роуд. Он еще не привык жить в таком месте, где никогда не бывает темно и всю ночь небо озаряется красными сполохами.

— Ты выглядишь намного лучше, Рэдж, — заметил Говард, улыбаясь. — Можно сказать, что за один вечер ты помолодел лет на десять.

— Надеюсь. Никому не нравится сидеть на заднем ряду и жить чужой жизнью. — Уэксфорд вздохнул. — Трагедия старения заключается не в том, что человек стар, а в том, что он молод.

— Я всегда считал «Портрет Дориана Грея» довольно глупой книгой, но это, пожалуй, одна из немногих стоящих сентенций, да и та написана чуть ли не на последней странице.

— Опять литературная болтовня, Говард?

Племянник рассмеялся.

— Больше ни слова о литературе, — согласился он. — Теперь давай о телефонном звонке Лавди с Гармиш-Террас.

— Это был звонок в «Ситансаунд», не так ли? Ты говорил, что она звонила в «Ситансаунд», чтобы предупредить, что заболела.

— Да, это так, но в «Ситансаунд» она звонила в два часа, а звонок с Гармиш-Террас был в четверть второго. Кому же она звонила?

— Матери? Старой тетушке? Подружке? А может быть, по какому-нибудь объявлению? — После того как на все эти предположения Говард отрицательно покачал головой, Уэксфорд поинтересовался: — Ты уверен, что в «Ситансаунд» она звонила не раньше двух?

— С ней разговаривал менеджер по фамилии Голд. Он утверждает, что Лавди звонила не раньше двух. Она должна была вернуться в два часа, и он уже начал думать, куда это продавщица подевалась.

— Получается, что в первый раз девушка звонила из дома, а второй — из автомата на улице. Почему?

— Ясно почему: у нее не было мелочи. Помнишь, Пегги Поуп говорила, что Лавди просила ее разменять десять пенсов, а у нее нашлась только одна двухпенсовая монета. Наверное, Лавди разменяла деньги где-нибудь на улице — например, купила сигарет или зашла в бар, где продают шоколад, а потом отправилась звонить из телефонной будки.

— Верно. Первый звонок был решающим и очень важным. От него зависело, вернется она на работу или нет. Она звонила своему убийце. — Уэксфорд стал тереть глаз, но тут же остановился и расслабился. Ему легко было расслабиться, потому что теперь он был допущен в святая святых — кабинет Говарда, и не только туда, но и в его мысли. — Расскажи мне о людях, которые работают в «Ситансаунде», — попросил он.

Говарду показалось, что мигающий свет мог раздражать дядю, поэтому он задернул штору и начал говорить:

— Голду лет шестьдесят. Он живет в квартире над магазином и в пятницу находился в магазине всю вторую половину дня. В половине шестого вечера переключил телефон на автоответчик и поднялся к себе домой, где и провел весь вечер — он может это подтвердить. Кроме него, в магазине работают два техника и два инженера. Оба техника и один инженер женаты и живут за пределами Кенберна. Второму инженеру двадцать один год. Все их перемещения проверяются, но если предположить, что тот, кому звонила Лавди, был ее убийцей, то ни о ком из работников старшего возраста не может идти речь. Все они с часу до без десяти два были в «Ламмас армз», и никто из них не выходил из-за стола, чтобы поговорить по телефону. Парень, которому двадцать один год, ремонтировал телевизор в доме на Копленд-роуд. Стоило бы проверить, не звонил ли кто-нибудь в этот дом, когда он находился там, хотя это, кажется, маловероятно. Насколько нам известно, Лавди почти никогда не, общалась с инженерами и техниками, работавшими в магазине. Послушай, что говорил в своих показаниях Голд. — Говард открыл портфель, достал из небольшой пачки лист бумаги и начал читать: — «Она была спокойной и вежливой девушкой. Покупатели ее любили, потому что она всегда была внимательна и терпелива. Она была не из тех девушек, которые умеют постоять за себя. Выглядела какой-то старомодной. Когда впервые пришла в наш магазин, на ней не было никакого макияжа, поэтому я был вынужден попросить ее подкрашиваться». По-видимому, он еще попросил ее укоротить юбку и не ходить каждый день в одной и той же одежде.

— Сколько ей платили за работу?

— Двенадцать фунтов в неделю. Немного, если вспомнить, что семь из них она отдавала за комнату. Лавди выполняла неквалифицированную работу. Все, что она должна была делать, — это, показать две-три марки телевизоров да записать фамилию и адрес покупателя, техники же занимаются оформлением проката телевизоров и получают деньги.

Уэксфорд прикусил губу. Его огорчала мысль, что эта тихая вежливая девушка, по его понятиям — ребенок, жила в мире Пегги Поуп, да еще больше половины своей зарплаты отдавала за комнату на Гармиш-Террас. Ему хотелось знать, как она проводила вечера после того, как возвращалась домой через мрачное кладбище и оказывалась в своей десятиметровой келье — склепе, в котором жила, не имея ни друзей, ни денег на расходы, ни возлюбленного, ни красивой одежды…

— Что нашли в ее комнате?

— Очень немного: пару свитеров, пару джинсов, одно платье и пальто. Никогда раньше не бывал в комнате, где бы так мало чувствовалось, что в ней жила девушка. Вся ее косметика уместилась в дамской сумочке. В комнате еще нашли кусок мыла, флакон шампуня, два-три женских журнала и Библию.

— Библию?

Говард пожал плечами: